Дуэлянт по найму. Чужая честь

Глава 2. Право остановить

Хозяйка держит мою дверь ногой, а я стою перед ней в одной рубашке, придерживая на плече мокрое полотенце. За её спиной мальчишка с почтовой сумкой старается не смотреть в комнату и оттого видит всё: неприбранную постель, таз на полу, клинок на подоконнике. Варвара Гавриловна подаёт мне сложенный лист двумя пальцами, как дохлую мышь. На сгибе серебрится знакомая ладонь. «Белая перчатка» умеет находить людей быстрее, чем они успевают умыться, и это качество компании мне уже не нравится.

— Это что за дворянские дела с самого утра? — Она пытается заглянуть за моё плечо. — У меня приличный дом. Кому долг отдать надо, отдавайте на улице.

— Мне предлагают денег.

— Тогда тем более прочитайте. И мальчика не держите, ему по всему городу бегать.

Я ставлю подпись в книжке посыльного. Он всё-таки смотрит на клинок, получает от меня пять копеек и исчезает прежде, чем Варвара Гавриловна успевает спросить, почему он бегает по лестнице. Хозяйка достаёт из-под шали миску, накрытую блюдцем. На блюдце капля сливок.

— Творог. Из деревни привезли. Не держите у окна, птицы вытаскивают. И рубашку бы вам сдать в стирку, под воротом совсем серая.

Поблагодарив, я закрываю дверь локтем и разворачиваю письмо. Веденин подтверждает вчерашнее предложение, просит явиться к полудню и добавляет: контора обеспечит представителя подходящим оружием. В самом низу стоит фраза об организационном удержании. Шестьдесят рублей за право отказаться после раскрытия имени.

Я ем творог прямо из миски, потому что второй чистой посуды нет. Рука после вчерашнего тянет у большого пальца; не больно, но чувствуется всякий раз, когда сжимаю ложку. На рукояти клинка по лаку проходит тонкая светлая нить. Ночью я снимал верхнюю обмотку, надеясь, что треснул только лак. Под ним потемнела деревянная накладка. До самого металла разбирать не стал: собрать без оправки могу хуже, чем было.

Я завязываю ворот и пересчитываю деньги. Новым клинком контора меня почти купила. Осталось полмиски творога; я ставлю её на подоконник и накрываю полотенцем, чтобы птицы не добрались. Пока заправляю края под миску, всё прикидываю, как бы зайти к Веденину и ни на что ещё не соглашаться. В конце концов оставляю это занятие и иду к Мире.

Над писчебумажной лавкой пахнет свежей краской, хотя ничего свежевыкрашенного не видно. На лестнице два окна, оба закрыты; ступени вытерты посередине, перила липнут к ладони. У Миры на двери небольшая табличка, а под ней кнопка звонка. Я нажимаю. За дверью что-то падает, раздаётся приглушённое ругательство, затем щёлкает замок.

Мира держит крышку от чернильницы. На манжете сегодня нет точки; зато точка есть на столе и успела превратиться в пятно. Она пропускает меня и возвращается к тряпке. Я сажусь на ближайший стул, снимаю клинок с пояса. В кабинете холодно: узкая форточка открыта настежь, листы на краю стола прижаты чашкой.

— Рано, — говорит она, прижимая тряпку к столу. — Я вас после десяти ждала.

— Вы времени не назвали.

Мира замечает письмо прежде, чем я успеваю его достать. Серебряная ладонь видна из кармана. Она кладёт тряпку на блюдце.

— Вчера предложили?

— После обеда. Сегодня напомнили.

Я протягиваю лист. Мира читает, задерживается у нижней строки, затем наливает мне чаю и разворачивает письмо на столе, чтобы мы оба его видели.

— Здесь нет обязательства назвать формат до получения аванса, — говорит Мира. — С противником то же самое. Это вы уже заметили. Оружие дают в пользование, на условиях отдельного приложения. Его нет. Возможно, понадобится залог.

— Веденин говорил, расходы на них.

— Расходы на площадку и оформление. Я не говорю, что залог непременно потребуют. Говорю, что сейчас этого не знаете ни вы, ни я.

— Хотите согласиться? — Мира придерживает край письма.

— Хочу триста шестьдесят рублей.

— Это я поняла. Хотите согласиться?

Я пробую высвободить лист из-под её пальца, но она не отпускает. Чай остывает у меня под локтем; я переставляю чашку, хотя она ничему не мешает.

— Хочу узнать, от чего отказываюсь, — говорю я. — И не платить за это больше, чем зарабатываю за бой.

Она достаёт чистый лист и составляет ответ: готов рассмотреть поручение после раскрытия противника, формата, полной суммы удержаний и условий предоставления оружия. До этого времени не подтверждаю резервирование и не принимаю аванс.

Я подписываю. Мира звонит в маленький колокольчик, и из смежной комнатки появляется мальчик лет четырнадцати. Не тот, что приходил утром. Этот смотрит на меня без стеснения.

— Лёша, отнеси в приёмную «Белой перчатки». Попроси отметку на копии. Не отдавай обе бумаги, как в прошлый раз.

Мальчик вытягивает из ящика конверт, обиженно шмыгает носом, забирает записку. Мира провожает его взглядом и вздыхает.

— Сестрин сын, — поясняет Мира, когда за ним закрывается дверь. — Теперь покажите оружие.

Я подаю клинок. Она вытягивает его из ножен на ладонь длины, поворачивает рукоять к окну, трогает трещину ногтем. На белом подоконнике остаётся крупинка лака. Мира не смахивает её: кладёт оружие вдоль края стола и подвигает чашку подальше, чтобы не задеть.

— Мастеру сегодня покажу, — говорю я. — Вы вчера предлагали работать вместе. На каких условиях?

Она достаёт тонкую папку. Под фамилиями перечислены виды работ: переговоры, проверка договоров, выход секундантом. Без лицензированного посредника я сейчас даже новый заказ от своего имени принять не могу; разовое назначение для того и оставили, чтобы всякий раз за тебя подписывался кто-то ещё. У Миры нет обязательного числа боёв или запрета брать других секундантов. Есть строка с долей от гонорара. Пустая.

— Десять процентов.

— Двадцать.

Она держит карандаш над пустой строкой. Я предлагаю двенадцать, она напоминает, сколько вчера едва не пролетело мимо меня на проверке условий. Сходимся на пятнадцати процентах после обязательных сборов, с минимальной платой, которую определяем перед каждым заказом. За прекращённый по моей вине договор её работа оплачивается. За её собственную ошибку — отдельная ответственность. Последнюю строку она вписывает под мою диктовку, без спора.

На следующей странице белый знак. Вернее, право его применения. Секундант может остановить бой при утрате способности защищаться, подозрении на опасное повреждение, нарушении согласованного предела нагрузки. Если я сознательно скрываю от неё состояние, она вправе отказаться от выхода. Нельзя заставить её стоять рядом только потому, что заказчик уже заплатил.

Я читаю дважды. На камне иногда падают так, будто уже не поднимутся, а через мгновение встают и побеждают. Видел подобное. Видел и то, как не встают; но сейчас, держа лист, упрямо вспоминаю только тех, кто встал.

— Предупреждать будете?

— Если будет время.

— Я не люблю, когда за меня решают, сколько осталось времени.

— Тогда работайте без меня.

Мира отодвигает чашку с остывшим чаем. Я откладываю перо. Несколько мгновений мы слушаем, как во дворе вытряхивают половик; потом она встаёт закрыть форточку и спрашивает:

— Кто вас сейчас смотрит на тренировках?

— Сам справляюсь.

— Давно? — Она поворачивается ко мне от окна.

Я потираю рукоять. Чёрная крошка прилипает к пальцу.

— Несколько лет. Прежде занимался у Ефима Корецкого.

Мира берёт телефонную трубку с боковой полки, называет станции номер. Пока ждёт, вытирает с ногтя чернила. Я уже собираюсь попросить её отложить звонок, но слышу из трубки покашливание и узнаю его раньше голоса.

— Ефим Павлович? Долина. У вас сегодня после обеда окно свободно?.. Да, с бойцом. Арсений Клинцев.

— Он здесь. Нет, не обещал вести себя прилично. Я тоже ничего не обещаю. К трём подойдём.

Она вешает трубку и подвигает ко мне папку, чтобы я её забрал. Пункт об остановке мы так и оставили неподписанным.

До трёх остаётся время, и Мира отправляет меня забрать личную выписку о вчерашней победе. В комнате расчётов Медного двора мне пытаются предъявить ещё шесть рублей за задержку начала: возражение подавал наш секундант, значит, наш и счёт. Я заставляю распорядителя открыть журнал. В нём причиной задержки записано уточнение условий истцом. Парень кивает на дверь старшего расчётчика, и я сажусь ждать возле неё, прижимая квитанцию к колену. Через семь минут дверь открывается; ещё через минуту ошибку исправляют.

Когда возвращаюсь, Мира запирает кабинет. На копии нашего ответа уже стоит отметка «Белой перчатки». Новых условий нам не прислали. Она отдаёт мне нести свёрток с защитой и говорит, что приходил ламповый мастер Зиновий Марков: покупатель обвинил его при свидетелях в подмене металла. Мастер хочет нанять представителя. Мира взяла документы, но от моего имени ничего не обещала.

— Когда к нему? — спрашиваю я, придерживая свёрток под мышкой.

— Послезавтра. Он только тогда вернётся с поставки. И прежде договора проверим оружие.

Она идёт по лестнице первой. В мягких ботинках левая нога почти её не беспокоит; я всё равно замечаю, как она выбирает место для ступни на стёртом краю ступени. После утреннего разговора очень хочется задать несколько вопросов, но я только подхватываю соскользнувший свёрток.

Зал Корецкого находится возле старой конной станции. На первом этаже лавка спортивного снаряжения, на втором длинные окна, прикрытые от солнца белой тканью. В прихожей стоят чужие сапоги, пахнет льняным маслом и потом. Я останавливаюсь у лестницы. Столько раз поднимался сюда, что ноги сами выбирают край четвёртой ступени, где меньше прогнулась доска. Мира замечает задержку, но не подгоняет.

Ефим Павлович встречает нас в дверях. У него прежние тяжёлые брови и та же привычка держать руки за спиной, только седины стало больше. В домашней вязаной жилетке он похож на школьного учителя, которому опостылели и дети, и собственный предмет. Потом переводит взгляд на мои ноги, и от этого взгляда я машинально выпрямляюсь.

— Дошёл, — говорит он. — Я думал, ты в этом городе только мимо моего дома умеешь ходить.

— Ефим Павлович...

— Не начинай. Разувайся. Клинок на стойку, свою рухлядь внутрь не носи.

Он берёт свёрток и уходит. Мира ставит ботинки рядом с чужими, надевает туфли на плоской подошве. Я возюсь с ремнём медленнее, чем нужно: Корецкий звал меня ещё до дисциплинарного решения, а я обещал прийти, как только разберусь. Три года разбирался. В прихожей потемнела доска, на которой я прежде сушил перчатки; кто-то вколотил в неё два новых гвоздя.

У ближнего окна двое упражняются на дистанции, в углу женщина помогает подростку закрепить защиту локтя. На стене расписание, возле него лист с задолженностями за аренду. Корецкий ждёт на свободной дорожке и держит два деревянных клинка. Один бросает мне рукоятью вперёд. Я ловлю, перехватываю ближе к гарде: слишком лёгкий.

— Защиту надень. Правую руку покажи.

Он нажимает у основания большого пальца. Я вздрагиваю, и Корецкий пробует ещё раз, слабее. Затем просит поднять локоть, развернуть плечо, шагнуть с закрытыми глазами. На последнем я едва заметно качаюсь. Открываю глаза: он смотрит на мою левую ногу.

— Левая голень опять забита. Одной стороной ходишь. Разминался сегодня?

— Не успел.

— Зато успел придумать, почему не успел. Уже занятие.

Мира садится возле дорожки с блокнотом. Я искоса смотрю на неё: не собирается ли записывать каждое замечание. Она действительно записывает. Корецкий велит мне выйти в стойку, а сам остаётся почти прямо, поставив перед собой носок деревянного клинка. Вид у него расслабленный, но я помню, сколько синяков когда-то заработал, поверив этому виду.

— До касания, — говорит он. — Без жара.

Я подхожу осторожно. Он не двигается. Делаю пробу в правое плечо, он коротко отбивает, касается моего локтя и возвращает клинок вниз. Контакт негромкий, почти нежный. Я чувствую его через нарукавник и злюсь сильнее, чем от настоящего удара.

— Здесь не зачёт, — говорю я.

— Здесь локоть. Я в курсе. Ты его каждый раз оставляешь в одной точке. Ещё.

Во второй раз я меняю вход, стараясь не повторять ошибку, и получаю в бедро. Третью попытку начинаю с ложного движения, на которое он даже не реагирует. Когда наконец решаю атаковать всерьёз, Корецкий подставляет гарду, прижимает мой клинок и выходит плечом настолько близко, что мне приходится отступить. Его оружие касается моего живота. Он держит контакт секунду, чтобы я не смог притвориться, будто не заметил.

У окна кто-то перестаёт считать упражнения. Я слышу паузу и чувствую, как в затылок упирается чужой взгляд. Вчера меня поздравляли за решёткой, сегодня седой человек в жилетке гоняет по дорожке, словно я впервые держу дерево. Я резко меняю темп, вхожу быстрее, чем собирался, и успеваю коснуться его груди. Почти одновременно жар колет под правой ключицей.

— Договорились без жара, — говорит он.

— Немного добавил в ноги.

— Договорились без жара.

Он снимает защитную пластину, кладёт на край лавки. Мира перестаёт писать. Я пробую повернуть деревянный клинок в пальцах, роняю его и наклоняюсь, чувствуя мокрую ткань на спине. В обычном бою добавил бы жару без раздумий. Здесь тоже не раздумывал. Именно это Корецкий и хотел увидеть.

— Повторим, — говорю я. — Без жара.

Корецкий берёт защиту обратно. Теперь он работает медленно, даёт мне увидеть, как заранее вывожу правое плечо при сближении. Я пытаюсь спрятать движение, получаю ещё два касания и сам прошу показать снова. Он велит смотреть на мои ступни. Когда начинаю шаг с левой, плечо остаётся на месте; приходится пробовать несколько раз, прежде чем перестаю после этого заваливаться вперёд.

Мы ходим по дорожке, пока рубашка не прилипает между лопатками. Ученики у окна заканчивают, их сменяют двое мужчин с большими дорожными сумками. Один долго вытряхивает из сапога песок. Корецкий уходит принести воды, а Мира протягивает полотенце из свёртка. На её коленях лежит открытый блокнот; я успеваю прочитать «торопит ответ после ошибки» и отвожу глаза.

Я вытираю лицо, возвращаю полотенце, потом забираю обратно: незачем ей держать мокрую тряпку за меня. Корецкий ставит кружку на подоконник и зовёт нас к свободному квадрату у стены. Мира достаёт белую пластинку, такую же, как вчера, только без служебной печати.

— Теперь с формой. Малой. Арсений, задача — не дать мне коснуться правого бока. А Мире — следить за ограничением.

— Каким?

— Я скажу ей. Ты выполняй задачу.

Корецкий подаёт жар в проводящую вставку на своём оружии. Я ощущаю знакомое напряжение возле зубов, но слабее, чем у Кравца. Он перестраивает форму коротко, без лишних движений, и начинает касаться моей защиты в заданном темпе. Первые три попытки отбиваю. На четвёртой он задерживается на полдоли, вынуждая меня уйти раньше времени. Я успеваю выправиться, но теперь правый бок действительно открывается.

Я слышу голос Миры и не сразу понимаю слово. Рука уже пошла в ответ, клинок ложится поперёк оружия Корецкого. Можно продавить и коснуться его груди. Он оставил её открытой нарочно, я это вижу, даже злюсь на настолько очевидное приглашение. Всё равно двигаюсь. Останавливаю себя лишь тогда, когда её белая пластинка попадает в поле зрения целиком.

Дерево замирает в нескольких пальцах от жилетки. Корецкий смотрит на клинок, потом на меня. Мира опускает знак. Мне очень хочется, чтобы кто-нибудь заговорил первым, но оба терпеливо ждут.

— Остановился, — говорю наконец.

— Поздно, — отвечает она.

— Я не коснулся.

— После моего голоса сделали два движения. Первое могли не успеть отменить. Второе начали сами.

Я чувствую, как нагреваются уши. Корецкий забирает деревянный клинок и кладёт на лавку. Мира убирает знак в футляр, придерживая крышку большим пальцем. Между крышкой и краем футляра застряла белая нитка; Мира выдёргивает её, и я слышу тихий сухой треск. Прежде чем встать, она смотрит на меня ещё раз. Я киваю, хотя очень хочется снова сказать, что касания не было.

— Ещё раз, — говорю я.

— Через пять минут, — отвечает Корецкий. — Сначала попей. Если сейчас начнёшь доказывать, что умеешь останавливаться, опять забудешь остановиться.

Я беру кружку, сажусь на край лавки. Вода тёплая. У окна подросток никак не может закрепить ремешок защиты; женщина показывает ему дырочку под пряжкой и убирает руки, давая попробовать самому. Мира подсаживается к Корецкому. Они переговариваются вполголоса, изредка поглядывают в мою сторону. Я вытираю кружку краем полотенца и иду отнести её на подоконник. Корецкий зовёт обратно, подаёт дерево. Мира остаётся у края квадрата, но знак не достаёт.

— На голос? — спрашиваю я.

— На голос, — подтверждает она. — Сначала ваше имя. Потом «стой».

— Если в это время он ударит?

Корецкий без предупреждения посылает клинок мне в бок. Я отбиваю, он тут же убирает оружие.

— Защищаться тебе никто не запрещает. Только ответ за защиту не выдавай. Вчера во дворе тоже после знака ты ещё держал форму — я тебя из-под арки видел.

Я смотрю на него. Он спокойно ждёт. Значит, приходил. Видел, как я едва не съехал в жёлоб, как потом принимал поздравления, и ушёл, не заставляя замечать его среди прочих. Хочется об этом спросить; вместо вопроса я поднимаю клинок.

На этот раз Корецкий не открывает грудь нарочно. Работает коротко, заставляет двигаться к стене, подальше от Миры. Её нет перед глазами, и мне приходится слушать. За спиной кто-то роняет ножны. Я вздрагиваю, пропускаю касание по боку; Корецкий ничего не говорит, даёт вернуться на середину. Следующий обмен получается длиннее. Я почти забываю, зачем мы его начали, когда Мира произносит моё имя. На слове «стой» отвожу острие. Корецкий касается моего плеча плоской стороной дерева и опускает руку.

— Вот теперь вовремя, — говорит она.

Я выдыхаю. До этого и не замечал, что задержал дыхание. Мира убирает блокнот, а я прошу не закрывать футляр со знаком: хочу попробовать ещё, с другой стороны, где её будет видно. Корецкий забирает у меня клинок и показывает на часы. Дорожку через минуту займут. У входа уже ждут двое учеников, один держит в зубах ремешок, затягивая защиту на запястье. Я отхожу, пропуская их, и впервые за день не проверяю, смотрят ли они мне вслед.

К вечеру клинок оказывается у Тихона Рудого, в маленькой мастерской позади зала. Повторить упражнение нам так и не удалось: все дорожки заняты до закрытия. Два часа дорожки стоили шесть рублей. Ефим Павлович принял деньги и сам повёл нас к оружейнику.

Тихон сидит за столом в заляпанном фартуке, с увеличительным стеклом на гибкой стойке. Молодой, плечи узкие, волосы прилипли ко лбу. Он поднимает глаза, узнаёт Корецкого, затем замечает мой клинок и сразу освобождает середину стола. Вещи вокруг переставляет бережно, по одному предмету; даже спешит он так, чтобы ничего не задеть.

— Сломали? — спрашивает.

— Ещё нет, — отвечаю я. — Поэтому пришёл к тебе, а не продавать металл.

Он не смеётся. Осторожно снимает верхнюю обмотку, поддевает деревянную накладку и долго рассматривает её под стеклом. У меня за спиной Корецкий объясняет Мире, что Тихон работает отдельно и цены определяет сам. Мастер делает вид, что не слышит, но по движению плеч видно: ему приятно, что это сказали вслух.

— Сам разбирал? — Он показывает мне соскоб на внутренней стороне.

— До этого места. Дальше не полез.

— Правильно.

Тихон берёт тонкий щуп, проводит по каналу в гарде. На стол сыплется чёрная крошка. Он выкладывает её на белый лист и прижимает углом стекла. Частицы ломаются, оставляя бурый след. Я наклоняюсь ближе, но он вытягивает поперёк моих глаз ладонь. Я машинально подаюсь назад. Мира замечает и отворачивается, пряча улыбку.

— Прокладка прогорела, — говорит Тихон. — Давал короткие импульсы, да?

— Да.

— Слишком близко к пределу. Ещё несколько таких, и жар пойдёт через дерево. Уже пошёл местами.

Он переворачивает накладку. Там тёмное пятно длиной с ноготь. Я провожу большим пальцем по месту, которое с утра тянет при любом движении, и Тихон кивает. До этого мне хотелось думать, что просто перехватил рукоять слишком сильно.

— Починишь?

— Временную прокладку поставлю. Обмотку новую, деревянную часть подгоню. Проводимость стали не верну. С тяжёлой формой всё равно нельзя, длинную связку тоже лучше не держать.

— Сколько?

— Тридцать четыре. Двадцать сейчас на материал, четырнадцать, когда заберёшь. К утру успею, если металл внутри не хуже, чем снаружи.

Достаю двадцать рублей. После остатка за ремонт в кошельке будет семнадцать рублей с мелочью, а в четверг надо платить за комнату двенадцать. Тихон пересчитывает купюры и пишет расписку. Я смотрю на разобранную гарду: хорошо бы теперь и вправду оказаться нужным ламповому мастеру.

— А хороший новый?

— Под твою руку? Четыреста пятьдесят примерно. Можно дешевле, если готовый подобрать, но ты сильно срываешь нагрузку, тебе стандартный узел быстро сожжёт. Надо смотреть, как работаешь.

Четыреста пятьдесят. Я прячу расписку так осторожно, будто и она стоит больших денег. Тихон уже подбирает новую обмотку, сравнивает два куска у лампы и не замечает, как я ещё раз открываю кошелёк.

Без клинка я на лестнице поворачиваюсь шире, чем нужно, рука дважды ищет пояс. Мира идёт рядом, Корецкий задержался у мастера. На площадке она останавливается, пропуская мальчишку со свёрнутой дорожкой на плече, затем касается моей папки.

— Договор подпишете? — спрашивает она на площадке.

Я кладу папку на широкие перила. На первой странице уже стоят согласованные цифры, а на второй белеет место для подписи. Мира придерживает нижний угол, пока я перечитываю пункт об остановке.

— Врачебное ограничение сообщаю сразу. Старые повреждения перечисляю до выхода. Если знак не вижу, слушаю голос, — произношу я, читая. — А если вы ошибётесь?

— Разберём после. Пока бой не закончен, я не буду спорить с вами на расстоянии шести шагов.

Я достаю перо, потом понимаю, что чернил с собой нет. Мира вынимает дорожный прибор. На широких перилах удобно писать, только дерево под бумагой исчеркано, и в середине фамилии перо сбивается с бороздки. Мира даёт промокнуть. Ставит подпись рядом, достаёт второй экземпляр и ждёт, пока я распишусь на нём тоже.

— Завтра после обеда за оружием, — говорит она, убирая свой экземпляр. — Утром посмотрю бумаги Маркова. Если Тихон не закончит, до мастера с заказом не дойдём.

Она спускается, а я задерживаюсь: из мастерской выходит Корецкий.

— Завтра к пяти свободная дорожка, — говорит он. — Если понадоблюсь.

— Понадобитесь.

Он кивает и уходит в зал. Я слышу, как кому-то велит перестать топать. На лестнице остаётся отпечаток моего ещё влажного пальца; провожу по нему рукавом и спускаюсь следом за Мирой.

На следующий день мы с Мирой договариваемся встретиться возле зала в половине четвёртого. За утро я успеваю выстирать рубашку и взяться за порезанный рукав сюртука. Стежки выходят редкие, неровные. Варвара Гавриловна заглядывает, забирает у меня иголку и за пять минут делает всё заново. Пока шьёт, рассказывает про дочь; я слушаю и держу на коленях пустую миску, которую собирался отнести на кухню.