Дуэлянт по найму. Чужая честь

Глава 3. Длиннее клинка

Марков вытряхивает на стол медную стружку вместе с пуговицей, двумя винтами и засохшей хлебной коркой. Стружка цепляется за мою манжету; я отдёргиваю руку, прежде чем тонкий завиток успевает впиться в кожу. Ламповый мастер шарит в кармане фартука и наконец достаёт обломок трубки. Мира убирает папку с грязного стола. За стеной кто-то принимается молотить по железу, и Марков вздрагивает, словно там портят его собственную работу.

— Вот, — говорит он, найдя наконец нужное. — Сами видите. Чистая медь. Никакой жести. Я ему сорок восемь таких сделал, а он меня при всём собрании...

— Что именно он сказал? — Мира прижимает папку к себе. Сесть ей некуда: единственный стул занят плафонами, а Марков, кажется, давно перестал отличать людей от предметов, которые можно временно поставить между заказами.

— Что я жестянщик.

Он находит под плафонами листок и читает, задевая усами край бумаги. Я освобождаю стул, складываю стекло на сундук, предлагаю Мире сесть.

— «Поставляет жестяную дрянь под видом доброго металла и обирает тех, кто ему доверился». Старостин сказал. Павел Сергеевич. При председателе, при семи членах собрания, при моём племяннике. Племянник ему сразу ответил, а он велел вывести мальчика! Собственной рукой за ворот взял, вы понимаете?

Пока Мира уточняет свидетелей, я прохожу в соседнее помещение. Здесь жарче. У печи сушатся заготовки, на полу стоят корзины с разобранными светильниками; парень с коротким носом и тяжёлыми веками выколачивает вмятину на отражателе. Увидев меня, он кладёт молоток, но не встаёт. На вороте рубашки две новые заплаты, разного цвета. Я представляю, как Старостин держал эту ткань в кулаке, и чувствую неприятное желание сразу считать всё остальное установленным.

— Покажешь, что вернули? — спрашиваю я.

Он берёт из корзины светильник. На боку жирная полоса, возле основания вдавлен край. Плафон целый. Парень ставит лампу мне под ноги и называет причину возврата: дважды гасла, один раз сильно нагрелась. Старостин потребовал принять всю партию обратно, вернуть задаток и доплатить за простой зала. Дядя отказался. Тогда и собрание созвали.

— Она правда грелась?

— Эта — да. Заслонку закрыли и оставили у занавески. Её для высокого зала делали, на кронштейн. А они на низкую полку поставили. Вот здесь, видите, воск с ткани прилип.

Он трёт пятно ногтем, потом передумывает и убирает руку. Я присаживаюсь на корточки, заглядываю под отражатель. Версия выглядит разумно. Это ещё не значит, что она верная: за неделю в чужой корзине можно прирастить к железу какую угодно историю. Прошу позвать человека, который снимал лампы. Парень отвечает, что снимал он сам, вместе с прислугой Старостина, и сердится, когда я спрашиваю имя прислуги. Ему кажется, что я придираюсь к нему вместо покупателя.

Из первой комнаты слышится голос дяди. Марков просит Миру вписать в договор, что все лампы признаны исправными. Я поднимаюсь, цепляя плечом подвешенную цепь, и на минуту оказываюсь в звоне стеклянных подвесок. Парень успевает придержать ближайшую. Мы стоим под ними, как два вора, которых вот-вот услышит сторож.

— Ничего не разбил? — кричит Марков.

— Пока нет, — отзываюсь я и выбираюсь обратно. — Зиновий, все лампы я признавать исправными не буду. Я в них не понимаю.

Марков поворачивается ко мне с бумагой в руке. На верхней губе выступил пот. Мира сидит неподвижно, только под её пальцами чуть гнётся угол папки.

— А зачем мне тогда вас нанимать?

— Чтобы Старостин забрал слова про обманщика. Если такой исход вас устраивает. А за лампы будете разбираться с тем, кто умеет их проверять.

Он отодвигает трубку. Я смотрю на порванный ворот племянника, представляю кулак Старостина и понимаю, как хочется согласиться с заказчиком во всём. Денег у меня девяносто пять копеек: вчерашняя дорожка стоила три рубля, еда — ещё рубль двадцать, сегодня отдал двенадцать за комнату. Это тоже помогает принимать чужую сторону.

Марков сгребает стружку. Порезавшись, суёт палец в рот, и племянник протягивает ему чистую тряпку.

— Мне надо, чтобы при тех же людях извинился, — говорит Марков тише. — И перед ним тоже.

Мира поворачивает бумагу: публичный отказ от обвинений и извинение перед обоими мастерами. При нашем поражении Марков отказывается требовать извинений и повторять обвинение Старостина в намеренной неоплате. Денежную претензию за товар разбирают отдельно. На этом мастер соглашается. Мира достаёт вторую половину условий: Олег Гранов, бой на три касания завтра в одиннадцать, двор при Суконном собрании. Я проверяю допустимую длину оружия и ставлю подпись.

Марков достаёт из коробки девяносто рублей — половину гонорара. Мира пересчитывает их: оплатит восемнадцать за допуск, двенадцать площадке, шесть за медицинское присутствие; остаток подержит до окончательного расчёта. Мою долю получу после выхода. От звука купюр сводит пальцы, и я берусь за клинок, будто проверяю застёжку ножен.

На улице мастер ещё раз касается моего рукава.

— Он за ворот взял. Не ударил даже. Взял и потащил, будто тот ему пол подмёл плохо.

Я говорю, что услышал. Племянник из дверей зовёт дядю обратно: металл в печи перестоял. Марков сразу оборачивается и идёт быстрее, чем ходил всё утро.

У моста мы расходимся. Мира спешит к арбитру, мне надо посмотреть Гранова. Она успела договориться с ним о посещении тренировки; он ответил, что за сутки я всё равно выше не стану. Адрес на маленьком листке. Прячу его в карман, пока не решил пойти покупать себе более длинные ноги.

Гранов тренируется в пристройке Суконного собрания. Высокие окна распахнуты во двор, на подоконниках горшки с потрескавшейся землёй. Из двух дорожек занята одна. Его партнёра узнаю сразу: преподаватель городской стражи, седой и жилистый.

Олег замечает меня в дверях, поднимает свободную руку. Волосы у него стянуты на затылке узкой лентой, на длинной шее сбоку выступила жила. Он выше меня почти на голову. Деревянный клинок тоже длиннее обычного — не неприлично, в пределах допуска, но каждую лишнюю пядь завтра придётся отнять у него собственными ногами.

— Клинцев? Садитесь, мы скоро закончим. Только после не занимайте дорожку, здесь окна чинить будут.

Я сажусь у стены. Гранов поправляет маску, и следующие несколько минут я вижу главным образом его переднюю стопу. Она всё время оказывается там, где я хотел бы поставить свою. Он почти не бегает за противником: подаёт плечо, вынуждает сдвинуться, догоняет остриём. Если седой мужчина сближается, Олег отступает не прямо, а наискось, и чужой клинок доходит туда, где только что был его бок. Жара мало. Внешняя форма вьётся вдоль дерева тонкой ниткой и натягивается в конце выпада. Каждый переход ощущаю отчётливо, каждый раз понимаю его слишком далеко от точки, в которой мог бы этим воспользоваться.

Под конец преподаватель подсекает клинок снизу и касается груди Олега. Тот просит повторить, но партнёр кивает на часы. В дверях ждут рабочие с новой оконной рамой. Гранов помогает убрать горшки с подоконника.

— Сколько он до этого взял? — спрашиваю я, когда Гранов возвращается за полотенцем.

— Это первое. Предыдущие восемь мои. — Гранов протирает шею, не отводя от меня глаз. — Что, смотрели только последнее?

— Надеялся, что вы тоже.

Он смеётся открыто, без желания понравиться. Затем подаёт мне свой учебный клинок. Я беру, пробую баланс, но он придерживает остриё двумя пальцами и не позволяет поднять.

— Без проб. Не хочу потом объяснять, почему у завтрашнего противника синяк ещё до выхода.

— Разумно. А у вас что за форма на конце?

— Завтра покажу поближе.

Я возвращаю оружие. Гранов убирает его в длинный чехол; ремень привычно проходит у него через плечо. У двери он останавливается, пропускает рабочих и вдруг спрашивает, действительно ли я занимался подготовкой армейских магов. Вопрос без насмешки, и я отвечаю так же: занимался. Он кивает, словно это объясняет что-то увиденное раньше.

— У меня младший там сейчас. На западной линии. Если он скажет инструктору, что его старший брат дерётся за чужие лампы, тот его неделю не отпустит с полигона.

— Не говорите младшему про лампы. Скажите, защищаете торговую честь провинции.

— Он спросит, сколько платят за провинцию.

Корецкий выслушивает меня, пока завязывает пакет с бутербродами. Мои рассуждения о скорости сближения ему не нравятся. Он отставляет пакет, подбирает длинный шест и концом упирает мне в грудь. Когда я начинаю движение, уходит в сторону; шест успевает задеть ребро прежде, чем достаю до руки.

— Вот это и покажешь завтра? — спрашивает он.

В зале ждёт следующий ученик. Я возвращаю шест к стойке.

Корецкий разрешает позаниматься во дворе: там не задену чужую пару. Через час у него свободные двадцать минут, посмотрит ещё раз. Я благодарю и стараюсь не думать о том, сколько времени вчера потратил, пытаясь только ускорить шаг.

Тихон работает возле бочки с водой, охлаждает стальную пластину. На просьбу посмотреть обмотку ставит щипцы на кирпичи, берёт мой клинок и заставляет подать слабый импульс. Затем велит повернуть кисть.

Возле мизинца собирается складка. Он разматывает ладонь ленты, подтягивает и просит повторить. Свежая рукоять больше не жжёт. Я начинаю добавлять жар, и Тихон тут же берёт меня за запястье.

— Не здесь. Показал, что держит, и хватит. Ты её в бою проверить ещё успеешь.

Я убираю форму. Острие немного проваливается, потому что кисть ждала прежней тяжести. Мастер замечает, но говорит только про положение большого пальца. Мне же вспоминается Гранов: он начал отходить всякий раз, когда у его противника напрягалось плечо. Иногда до движения ног. Я пробую шагнуть с погашенным жаром и едва не наступаю на кирпич. Тихон подхватывает щипцами пластину с края бочки.

У стены хватает места на два шага. Ставлю кирпич на место чужой стопы, начинаю сближение, затем отпускаю жар. Тело становится обычным, тяжёлым. Шагаю — медленно, задевая носком землю. Тихон смотрит на меня поверх бочки. Он даже не спрашивает, как я собираюсь успеть: мне самому видно, что пока никак.

Пробую иначе: сперва обозначаю вход, потом расслабляю плечо, будто отказался. Гранов на утренней тренировке именно в такие мгновения возвращал переднюю стопу под тело, готовясь ответить. Ему нужно поверить, что я не пойду дальше. Кирпич, конечно, верит охотно; я дважды перешагиваю его и оглядываюсь на дверь.

Корецкий выходит с шестом. Я показываю ему задумку и сразу получаю ладонью в грудь: слишком рано погасил жар. Во второй раз он пропускает меня, но достаёт концом шеста до спины. Я упираюсь ладонью в стену, иначе придётся вставать на колено.

— А повернуться не успел. Пустой шаг у тебя пока. Зашёл и оставил там самого себя.

На следующей попытке заранее меняю положение задней стопы. Выхожу боком, удерживаю кисть у груди. Корецкий достаёт по бедру, велит повторить. Тихон уходит к себе; больше не приходится опасаться за его пластину. Под конец учитель даёт деревянный клинок. Дважды мне удаётся остаться возле его руки, сохранив остриё перед собой.

— Не бей отсюда вслепую. Достиг руки — проверь, куда острие смотрит. Гранов тебе дерево под мышку складывать не станет.

Я забираю свой клинок со скамьи и спрашиваю, что делать, когда Гранов поймёт. Ефим Павлович собирает шесты у стены.

— Тогда перестанешь это делать. Не женись на одном движении, Сеня. Оно тебе ещё ничего не обещало.

Вечером покупаю миску похлёбки, оставляя в кармане пятьдесят пять копеек. На обратном пути захожу к Мире прочитать окончательные условия. Ни одной новой строки. Она забирает лист и наконец отпускает меня спать.

Утром мы приходим к Суконному собранию за час до боя. Сторож оттаскивает нижнюю створку ворот от неровного камня, пропускает нас во двор. Здесь широко, окна закрыты сеткой, у дальней стены светлый навес. Гранов сидит под ним, позволяет секунданту проверять ремень у горла. Мне кивает, не поднимая головы.

Марков и племянник ждут возле скамей. У парня бутылка чая в свёртке, на рубашке тот самый перешитый ворот. Я здороваюсь, прошу пока не подходить к месту проверки.

Рядом со столом регистрации женщина пытается разложить складной стул, удерживая папку под мышкой. Подхватываю ножку, пока она не ударила по столу. Женщина благодарит и садится так, чтобы видеть двор.

— Софья Нечаева, «Вежинский листок», — представляется она, доставая карандаш. — Вы Клинцев? После боя поговорим?

— Смотря о чём.

— О том, как работать против длинного клинка. Гранов сказал, вы вчера у него были.

Я соглашаюсь. Мира зовёт на проверку, и Софья сразу убирает стул с прохода.

Арбитр сегодня другой, плотный мужчина с гладким подбородком. Проверяет длину оружия и проводимость стали. В лист вписывают ограничение непрерывной нагрузки моего клинка; Тихонова обмотка проходит осмотр без замечаний. Я сжимаю рукоять, пока арбитр выдаёт секундантам копии.

— Три касания, — напоминает арбитр, когда нас ставят рядом. — После каждого подтверждённого попадания развести клинки, отойти к отметкам. Обмен окончен по моему знаку. На первом следе не праздновать. Одновременные в пределах одного темпа не считаю никому. Вопросы?

Старостин сидит за спиной Гранова. Невысокий, с круглыми плечами, маленькими гладкими руками; трудно представить его тащащим взрослого парня за ворот. На мастеров он не смотрит. Мира тем временем проверяет, не попал ли край моей перчатки под ремень.

— Кисть? — спрашивает Мира, не повышая голоса.

— Не тянет. Обмотка чуть толще, но привык.

Киваю ей и дохожу до отметки. Камень сухой, за спиной много места. Гранов поднимает длинный клинок, и я чувствую напряжение чужой формы. Слышу его прекрасно. До тела по-прежнему не достаю.

По знаку арбитра Олег сдвигает переднюю ногу на полступни. Остриё оказывается возле моего плеча раньше, чем поднимаю защиту. Отвожу сталь наружу. Он не спорит: поворачивает кисть, скользит вдоль моего клинка и вынуждает отступить. Следующую пробу встречаю ближе к гарде. Ладонь держит, не жжёт. Начинаю сближение — Олег уходит наискось, успевая вернуть остриё между нами. Я пробую погасить жар и обмануть его отказом от входа, но он не следует за мной. Просто ждёт.

Третий раз он начинает снизу. Сталь скользит к краю моей защиты; я слышу, как форма натягивается, и успеваю опустить гарду. Но выпад оказывается коротким. Гранов возвращает кисть, меняет угол и бьёт уже сверху, без нового усиления. Я отвечаю на первый переход, которого больше нет, и слишком поздно вижу настоящее острие. Оно оставляет тёмную черту на разметке у ключицы. Арбитр поднимает жезл.

— Первое Гранову. К отметкам.

Олег отходит. Я поворачиваю к Мире кисть, показывая, что рука в порядке. Она кивает и смотрит на мои ноги. Разворачиваю левый носок прежде, чем арбитр разрешает продолжать.

Гранов уступает мне середину. Теперь приближаться должен я. Пытаюсь оттеснить его к дальней стороне, но Олег выходит из угла и почти ловит меня на развороте. Остриё щёлкает по краю нагрудника, не доходя до разметки. Арбитр молчит.

Олег держит кисть высоко. Для обычного выпада неудобно, зато ему проще накрыть мою сталь и не дать пройти близко. Он понял, чего я хочу, ещё вчера. Я делаю два маленьких шага вправо, вынуждая переставить длинные ноги. На втором он переводит вес, и его форма на мгновение напрягается сильнее. Вот сейчас. Я вхожу с жаром, слишком явно, как на первых попытках у Корецкого. Гранов начинает отходить. Я обрываю движение плеча и гашу усиление — будто опять не решился.

На этот раз он возвращает переднюю стопу к опоре. Не полностью, только носком. Ему нужен толчок для ответа; он слишком хорошо видел, как я отказывался от предыдущих попыток. Я шагаю в эту короткую паузу без магии, держу клинок у груди и чувствую всю тяжесть собственного тела. Ничего стремительного в шаге нет. Он просто начинается тогда, когда Гранов уже выбрал другое движение. Его гарда проходит возле моего локтя, а остриё ещё смотрит мимо.

Теперь повернуться. Не искать грудь вслепую. Я вижу серую строчку на рукаве, белую костяшку большого пальца, прижатого к рукояти; подаю свою сталь вверх вдоль внутренней стороны его руки. Короткого жара хватает только на кромку. Гранов выворачивает плечо, но я уже рядом. На левом боку его защиты проступает пятно.

— Клинцеву. Один — один.

Отступаю, убрав форму. Олег проводит пальцем по метке, поднимает глаза. Пока арбитр проверяет след, он разбирает увиденное. Вчера Корецкий позволил мне повторить удачный вход дважды; здесь второй раз придётся придумать самому.

Он начинает следующий обмен с низкой гарды. Длинный клинок теперь легче вести снизу, и все пути к руке остаются под ним. Я пробую вынудить поднять остриё; Олег уступает полшага, но кисть сохраняет на месте. Тогда повторяю начало пустого входа, ещё не решив, пойду ли до конца. Гранов атакует сразу, в момент, когда жар ушёл из моего плеча. Оказывается, этого достаточно, чтобы превратить мой замысел в очень плохую привычку.

Ускользаю корпусом. Левая стопа выворачивается, в затылке отдаёт. Чужое остриё скользит по ткани у нижнего края защиты, не касаясь разметки. Бой продолжается. Я отскакиваю, пытаюсь поднять клинок, но Гранов уже рядом.

Он вынуждает меня поднять сталь и касается середины нагрудника почти без усилия. Форма на его оружии всё это время остаётся ровной. Нечего услышать; я просто не справляюсь с клинком, который пришёл туда, где моя защита была мгновение назад.

— Два — один. Гранов ведёт.

Я дохожу до отметки, чувствуя, как по виску стекает пот. Мира подходит на разрешённые несколько шагов, ждёт, пока арбитр закончит осмотр. Не трогает меня. Я сам разжимаю пальцы и снова беру рукоять, чтобы она увидела.

— Держит, — говорю. — Шею дёрнул, но поворачивается.

— Вижу. Сколько раз будете повторять вход, который он уже встретил?

— Один лишний уже повторил.

Мира затягивает съехавший ремень нагрудника. На другом конце двора секундант Гранова указывает на мой левый бок. Я перестаю слушать и вспоминаю, где стояла Олегова стопа, когда он меня поймал. Он сам сокращает расстояние, едва гаснет моя форма. Воспользоваться этим можно — только бы не остаться у него перед остриём.

Начинаем. Даю оттеснить себя на два шага, приоткрываю левую сторону. Гранов проверяет сверху, я отвожу сталь и остаюсь на месте. Он не торопится добирать последнее попадание, приходится ждать следующей пробы.

На третьем обмене я подаю жар в плечо и начинаю знакомое движение. Гранов уже готов: едва кромка тускнеет, он толкается задней ногой. Только моё тело остаётся снаружи от линии выпада. Пустой шаг уходит не к нему, а в сторону — коротко, почти на месте. Я встречаю его сталь у собственной гарды, где проводник ещё держит, скольжением отвожу мимо бедра. Длинное оружие наконец проходит рядом со мной целиком. До его рукояти можно дотянуться локтем.

Гранов пытается отдёрнуть руку. Я успеваю коснуться разметки прежде, чем он вернул клинок между нами, и тут же убираю оружие. Олег всё равно задевает мой нарукавник краем гарды. Удар тупой, неприятный. Мы оба смотрим на арбитра: метка одна, на его груди. Судья осматривает мой рукав, проводит по ткани ладонью и разводит нас.

— Два — два. Последнее подтверждённое.

У меня болит локоть. Не настолько, чтобы разжимать пальцы, но теперь любое движение рукояти отдаётся выше кисти. Показываю место Мире. Она не кивает немедленно, как мне хочется: сначала просит согнуть руку. Сгибаю, разгибаю. Белая пластинка остаётся опущенной. Я возвращаюсь к отметке и стараюсь не думать о том, как близко она держала её к пальцам.

Теперь Гранов не отвечает на погашенную форму. Я обозначаю отказ от входа — он сохраняет дистанцию. Мы оба ждём, клинки остаются на линии. Олег переступает в сторону, и я следую за ним.

На пробу я даю ему свою левую сторону. Он не берёт. Обходит по внешнему кругу, выбирая линию, где солнечный свет из-за навеса попадёт мне в глаза. Хорошая мысль, только от неё приходится переставлять ноги быстрее. Я двигаюсь вместе с ним и вижу, как он на каждом втором шаге собирает стопы чуть ближе: так проще развернуться, если я всё-таки пойду. Раньше следил за жаром и пропускал это движение. Теперь у Олега почти нет внешней формы, и я наконец смотрю туда, куда следовало смотреть с самого начала.

Я поднимаю клинок, вынуждаю его отвести остриё наружу, и даю ему выйти из контакта. Он возвращает оружие на линию. Делаю то же ещё раз, но уступаю середину сильнее. До меня можно достать обычным выпадом; не идти за мной нельзя, иначе я пройду сбоку. Гранов начинает переставлять переднюю стопу. Я жду, пока она оторвётся от камня, и вхожу с жаром, оставляя его на кромке. После двух пустых шагов это движение кажется мне грубым, почти слишком заметным. Олег видит его тоже — и на мгновение задерживает ответ, ожидая, что я опять погашу форму.

Я не гашу. Моя сталь скользит по его клинку, прижимает его вниз не силой, а углом. Правый локоть простреливает, плечо хочет подняться; удерживаю его и продолжаю шаг. Гранов отступает, но передняя нога ещё не стала опорой. Ему приходится ставить её туда, куда уже уходит корпус. Я успеваю достать до разметки под правой ключицей. Почти сразу вижу его острие у своего бока и убираю грудь, не отрывая взгляда от металла.

— Стой!