Дуэлянт по найму. Чужая честь

Глава 4. Вежливый покупатель

Данила уже разулся и стоит у стойки, когда я прихожу в зал. Новые сапоги поставил носками к стене, чтобы никто не наступил; на одном ещё висит магазинная нитка. Мне кажется, вчера её не было. Он берёт два деревянных клинка, но, увидев, как я снимаю сюртук, возвращает один на место. Правый локоть за ночь пожелтел по краям. Повязку утром снял, пальцы слушаются, однако рукав надевать пришлось медленно, под собственное негромкое ворчание. Данила старательно смотрит мне в лицо, словно локоть можно смутить излишним вниманием.

— Показывать не стану, — предупреждаю я. — Буду говорить, где у тебя что не так.

— Это Корецкий тоже говорит.

— Значит, начну с того, что уже говорил он.

Парень усмехается и выходит к полосе на полу. Ефим Павлович разрешил ему использовать последние десять минут оплаченного часа. Сам занимается у дальней стены и время от времени смотрит на нас; я чувствую его взгляд всякий раз, когда хочется взять второе оружие. Данила поднимает клинок, выгибает спину, отставляет свободную руку. В профиль выглядит прекрасно. Я обхожу его и прошу шагнуть. Передняя стопа встаёт поперёк, таз остаётся сзади, клинок уходит вперёд отдельно от хозяина.

— Ещё раз. Только руку не тяни.

Он повторяет, сердясь заранее. На третий раз я подкладываю под носок сложенную тряпку: если зацепит её при шаге, почувствует. Данила сдвигает ткань, возвращается, пробует опять. Выходит короче, зато без заваливания. Он смотрит на меня, ждёт одобрения. Я киваю и показываю, откуда его в таком положении достанет противник.

— А тот шаг когда?

— Когда этот получится не один раз.

Данила убирает клинок. Я думаю, что обиделся, но он просто вытирает ладонь о брюки: рукоять стала мокрой. Вчерашний жилет висит на гвозде рядом с моим сюртуком, и из кармана выступает край той самой серебряной карточки. Парень замечает, куда я посмотрел.

— Сапоги оттуда, — говорит. — Дали на примерку. Если возьмут, вычтут из первого расчёта. Эти старые узкие, в них большой палец криво стоит.

Я опускаю глаза. Изношенную пару он принёс в мешке; один носок и правда раздался в сторону. Хотелось бы сказать, что хорошая обувь не повод подписывать чужие условия. Сказать легко, особенно стоя в сапогах, которые Степан ночью переклеивал бесплатно.

— Возьми лист, где написана цена, — прошу я. — До того, как разносишь.

Данила пожимает плечом, но обещает. Корецкий показывает пальцем на часы. Я отпускаю парня, сам забираю сюртук и прошу Ефима Павловича посмотреть локоть. Он не изображает врача: велит не тренироваться до вечера, а там решим. Так и говорит — решим. От этого хочется остаться, посидеть на скамье и поговорить о чём-нибудь, что не напечатано вчера в газете. Вместо этого я иду в редакцию.

«Вежинский листок» занимает второй этаж над булочной. Лестница узкая, по стене тянутся тёмные полосы от ящиков с бумагой. У входа меня едва не сбивает мужчина с охапкой свёрнутых листов. Он придерживает их подбородком и велит не стоять на дороге, даже не посмотрев на клинок. Я отступаю, пропускаю ещё одного, затем всё-таки добираюсь до стола, за которым Софья Нечаева правит длинную полосу набора. Волосы сегодня стянуты платком, вчерашней шпильки не видно.

Она замечает газету у меня в руке раньше, чем лицо. Откладывает карандаш, убирает со свободного стула стопку листов. Я не сажусь. Софья смотрит на стул, потом снова на меня.

— Про лицензию? — спрашивает без предисловий.

— Вы обещали говорить о бое.

— Говорила. А справку добавил редактор.

Отговорка звучит слишком удобно. Я кладу газету поверх её полосы; край задевает чашку, и она быстро поднимает её, чтобы не залить бумагу. Чай плескается ей на пальцы. Софья ставит чашку на подоконник, вытирает руку и только после этого продолжает:

— Я принесла текст в половине второго. Справку увидела перед печатью. Возражать не стала, потому что сведения верные. Но должна была сказать вам, что они пойдут рядом. Этого не сделала.

— Кто дал справку?

— Палата. Сведения о действующем допуске и основании ограничения открыты. Это не ваш служебный разбор целиком.

Она достаёт лист с печатью. Те же слова, только с датой и номером. Ни человека, которого тогда вывел со двора, ни его сломанной ноги здесь нет. Зато моя фамилия разборчиво напечатана рядом с ударом старшего офицера.

— Почему вдруг запросили? До вчерашнего дня никому не было дела.

Софья садится. Теперь, когда я всё ещё стою, смотреть на неё неудобно. Приходится подвинуть стул носком и опуститься. Правый локоть тут же напоминает о себе, и она замечает, как я устраиваю руку на колене.

— Готовим список возможных участников Кубка. Запросили сводку о разовых представителях, у которых есть победы. Вчера редактор выбрал вашу фамилию для справки к заметке. Кто-то до этого мог ему подсказать, на что посмотреть. Я этого не знаю.

— Ремезов?

— Я сказала: не знаю. У газеты есть рекламный договор с его конторой. Это да. Что редактор получил от него просьбу про вас — такого у меня нет.

Через проход проносят деревянную рамку с набором. Софья встаёт, придерживает мой стул за спинку, чтобы мужчина не задел меня углом. Вся редакция занята делом, которому мой гнев мешает меньше, чем стоящий не на месте стул. Я убираю газету с её полосы, разглаживаю примятый край. Злюсь по-прежнему, но теперь хотя бы на то, что действительно произошло.

— Допишите, почему ударил, — говорю.

— Расскажете?

Я открываю рот. За дверью хлопают, кто-то кричит фамилию наборщика, из булочной снизу тянет тёплым тестом. Вспоминается совсем другой запах: мокрая лошадь у ворот, йод на чужом воротнике. Человек лежит на камне и просит не трогать ногу. Офицер стоит между мной и выходом; мне до сих пор кажется, что я мог обойти его, если бы потратил ещё секунду на мысль. Тогда не потратил.

— Противник сдался, — произношу я. — Его не отпускали. Я вывел. Офицер мешал, я ударил.

Софья не берёт карандаш. Спрашивает, была ли сдача отмечена в решении. Отвечаю: её сочли спорной. Жест видели двое, слова слышал я, секундант позднее отказался подтвердить. Её пальцы лежат на папке спокойно; она не пытается утешить меня тем, что поверила сразу.

— Это можно напечатать как вашу версию, — говорит наконец. — Для большего нужны ещё люди и документы. Имя того бойца назовёте?

Я качаю головой. За три года не спросил у человека, хочет ли он снова оказаться в газетной истории со мной. Софья закрывает папку, разрешает переписать номер запроса.

— Если будет продолжение, сначала поговорите со мной, — прошу я.

— Если буду писать я — поговорю. За редактора обещать не могу.

Я поднимаюсь. Софья ловит рукав, не тот, что скрывает ушиб, и отпускает почти сразу.

— Вчера вы честно сказали про два попадания. Я могла так же честно предупредить про справку. Простите.

Готового ответа у меня нет. Киваю, надеваю шляпу, которой в помещении всё это время мял поля, и выхожу. На лестнице приходится прижаться к стене, пропуская ещё одну пачку бумаги. Теперь понимаю, почему она сидит лицом к двери: иначе за рабочий день затопчут. Это понимание не делает заметку приятнее, но хотя бы позволяет унести из редакции не только собственную злость.

Мира ждёт меня у своей конторы. Я ещё на лестнице достаю газету, но она показывает такой же выпуск на столе. Рядом лежит письмо с серебряной ладонью. На этот раз внутри не предложение заплатить за неизвестность, а приглашение к графу Борису Ремезову на час дня. Мира читает вслух время, смотрит на часы и спрашивает, успею ли поесть до трамвая. Отвечаю, что вчерашнюю заметку не удалось исправить. Она не повторяет вопрос. Подвигает ко мне половину пирога на блюдце, пока я рассказываю про запрос Палаты.

— Редактор мог узнать без графа, — говорит она. — Заказывать любую неприятность лично ему необязательно.

— Зато встречу назначил удобно.

— Тут спорить не буду. Поеду с вами.

Серебряное приглашение адресовано мне одному. Я касаюсь края конверта, и Мира замечает.

— Если вас покупают как моего клиента, я хочу видеть условия. Если как частного человека — подожду в приёмной. Но возвращаться за советом с подписью внизу поздно.

Я доедаю пирог, стряхиваю крошки в блюдце. Ехать вместе собирался попросить сам; неприятно лишь то, что она успела раньше. С улицы доносится звон, и мы спускаемся, пока нужный трамвай ещё стоит у поворота.

На Белых террасах пахнет нагретым камнем. Дома отодвинуты от улицы, между оградами нет чужих сараев, из которых обычно что-нибудь торчит на уровне лица. У крыльца конторы двое рабочих меняют табличку на дверях; прежнюю сняли целиком, не замазывая имён. Мира задерживается возле неё, читает. Там перечислены представители, закреплённые за разными дворами. На новой фамилий заметно больше.

Веденин встречает нас без удивления. Здоровается с Мирой, просит отдать верхнюю одежду и провожает в маленькую приёмную. Здесь уже сидит мужчина с рукой на перевязи, знакомый по городским афишам. Напротив него молодая женщина показывает счёт за лечение. Он сердится на цену, она объясняет, что платить ему не надо: нужно только подтвердить, какие процедуры сделали. Увидев нас, она понижает голос. Я успеваю заметить подпись врача и сумму, которую с двумя своими победами оплатил бы не сразу.

Веденин предлагает чай. Отказываюсь; рука всё ещё пахнет булочным пирогом, и сидеть второй раз за этот день перед чужой чашкой не хочется. Он забирает подписанный счёт у женщины, просматривает, отмечает одну строку. Мужчина на перевязи просит вернуть: обещали десять занятий, здесь девять. Веденин исправляет цифру и извиняется. Никакого спектакля для нас, насколько могу судить. Человек даже не смотрит в нашу сторону, слишком занят своим плечом.

— Страховая часть? — спрашивает Мира, когда выходим в коридор.

— Оплата из нашего резерва. Клиент возместит по своему договору. Боец ждать расчёта не должен.

Я слышу эти слова слишком хорошо. Веденин открывает дверь в зал, и прохладный воздух касается лица. Круг размечен на ровном деревянном настиле, у окна стойка с клинками. Никаких расшатанных скамей. Можно было бы сказать, что мне нравится простота Корецкого, но ноги уже оценили пол, а глаза — расстояние до стены.

У дальней стойки Валентин Вельский снимает защиту. Узнаю его без подсказки: на афишах лицо обычно чуть моложе, зато в жизни заметнее перелом на переносице. Он разговаривает с партнёром, удерживая одним пальцем край расстёгнутого нарукавника. Тот показывает движение; Вельский выслушивает и велит повторить с оружием. Всего один обмен. Жар переходит из плеча на клинок, остаётся там, и одновременно укрепляется бок. Два отчётливых напряжения накладываются друг на друга, не оставляя промежутка, в который я привык входить.

Вельский отводит чужое острие, касается плеча партнёра. Затем сам касается его локтя пальцами, показывает, где тот потерял защиту. Голос тихий. Если бы не форма, можно было принять за обычное окончание урока. Я стою у двери, пока он не поворачивается и не замечает, что у него есть зрители.

— Вчерашний Клинцев? — спрашивает.

Веденин представляет нас. Вельский пожимает мне руку без попытки раздавить. Глаза задерживаются на локте, затем на Мире. Поздравляет с победой и говорит, что Гранов стал осторожнее, чем ему полезно. Я отвечаю, что осторожности ему почти хватило. Вельский кивает, но по лицу не понять, согласился или просто закончил разговор. Забирает полотенце, проходит мимо. Я провожаю взглядом его правое плечо, запоминая, как спокойно оно движется без усиления.

Кабинет графа дальше по коридору. Ремезов стоит у раскрытого окна и придерживает створку, пока служащий подтягивает винт в петле. Когда тот заканчивает, граф сам пробует закрыть, открывает снова, благодарит. Нас просит подождать ещё мгновение: от окна натекло на пол, надо убрать воду, иначе кто-нибудь поскользнётся. Мне невольно вспоминается Медный двор. Там работник с ведром появился уже после боя.

Борис Ремезов не похож на человека, которому нужно объяснять, кто здесь хозяин. Седина у висков, тяжёлые пальцы без лишних колец, жилет расстёгнут на нижнюю пуговицу. Он здоровается с Мирой по имени, со мной — по имени и отчеству. Предлагает сесть ближе к окну, где прохладнее, но я выбираю место, с которого видно дверь. Граф замечает выбор. Ничего не говорит, просто переносит бумаги на мою сторону стола.

— Начнём с неприятного, — предлагает он. — Веденин показал ваш ответ. Вы совершенно правильно не взяли аванс без имени и условий. Нам следовало приложить их раньше.

— Теперь приложите?

— Тот вечер занят. До сдачи, без смертельных условий, противник третьей ступени. Но сегодня речь не об одном выходе.

Мира уточняет: прежнее предложение закрыто, расходов за нами нет? Граф подтверждает и делает для Веденина пометку. Я жду, пока он отложит лист.

— Что хотите предложить сейчас? — спрашиваю я.

Ремезов открывает ящик и достаёт футляр. Не толкает его ко мне, а сначала спрашивает, могу ли сегодня нагружать руку. Отвечаю: сильно не могу. Он оставляет футляр закрытым и звонит в маленький колокольчик. Когда приходит служащий, просит позвать оружейника и принести лёгкую стойку. Потом раскрывает бумаги.

— Триста рублей в месяц, гарантированно. До двух согласованных выходов. Доплата с каждого заказа сверх оговорённой суммы, порядок расчёта здесь. Зал, медицинская помощь после рабочих повреждений, проводник под вашу руку. Взнос Кубка оплатим отдельно. Если захотите готовиться к нему, на время подготовки сокращаем назначения.

Я смотрю на цифру. Триста, даже если заказов в этом месяце меньше. Мне не нужно стоять возле парохода с ушибленным локтем, спрашивая, требуется ли ещё один грузчик. Не нужно торговаться со стариком, который показывает плохую кожу и надеется занять денег у сына. За секунду успеваю прожить неделю, в которой выбираю обед по запаху, а не по цене.

Мира снимает перчатки. Делает это медленно, аккуратно укладывает одну в другую и лишь потом просит второй экземпляр. Ремезов подаёт сразу, без взгляда на меня. Мы читаем каждый своё, слышно, как за окном ножницами режут ветку. Оружейник приходит с футляром поменьше, но граф просит несколько минут не мешать.

— Исключительное представительство на два года, — говорю я, дойдя до нужного места. — Все заказы через вас.

— Да. Иначе мне нечем обосновать расходы.

— Отказаться от конкретного можно?

Ремезов поднимает два пальца, затем опускает один на строку передо мной.

— Два отказа от согласованных по общим условиям назначений за полугодие без изменения гарантии. Медицинский запрет не считается. Третий — пересмотр минимальной выплаты. Не штраф за то, что не вышли. Мы перестаём обещать сумму, которую ваш выход должен был обеспечить.

Мира спрашивает, кто определяет соответствие общим условиям. Граф поворачивает к ней свой экземпляр, называет пункт, предлагает оговорить пределы письменно: ступень соперника, длительность, допустимый формат. Смертельный договор можно исключить целиком. Я чувствую, что приготовленные возражения заканчиваются раньше, чем он перестаёт на них отвечать.

— А честь заказчика? — спрашиваю. — Её в какой строке ограничим?

— Вы хотите выбирать предмет спора. Понимаю. Но я тоже выбираю, кому платить гарантированное содержание. Мы проверяем законность. Личные убеждения представителя выясняем до подписания договора, насколько это возможно. Полного совпадения с любым будущим клиентом обещать не буду.

Перед глазами стоит Марков, который тоже хотел расширить предмет спора, пока Мира его не остановила. Граф разрешает оружейнику открыть футляр.

Клинок внутри лежит на серой ткани. Без позолоты, без надписи, которая объясняет, насколько дорого я должен его оценить. Узкая светлая полоса проходит от гарды до рабочей трети, рукоять ещё не обмотана: дерево можно подогнать. Оружейник устанавливает стойку на столике у окна, просит левую ладонь, затем правую. Замеряет расстояние между костяшками, спрашивает, каким хватом пользуюсь при сближении. Граф в это время отвечает на вопрос Миры о страховом резерве. Я слышу отдельные слова, а сам слежу, как мастер без моего объяснения выбирает другую накладку.

— Вот эту попробуйте. Не поднимайте локоть.

Я беру рукоять. Клинок опирается на стойку, веса почти не чувствую; даже так ясно, насколько удобно можно было сделать привычную вещь. Пальцам не приходится искать место на неровной обмотке. Мастер просит слабый импульс, и жар проходит ровно, без привычного сухого сопротивления возле гарды. Я невольно добавляю ещё немного. Локоть ноет. Убираю форму сам, раньше его предупреждения.

Мира замолкает на середине фразы. Граф поворачивается, смотрит на клинок, потом на мою руку. Я возвращаю оружие на подставку и спрашиваю цену. Ремезов отвечает: семьсот двадцать вместе с подгонкой. Для меня в рамках договора — в пользование, обычный износ за счёт конторы. Если захочу выкупить, цену оговорим отдельно с учётом службы. Он не говорит «подарок», и мне от этого проще хотеть вещь, которую собираются дать.

— Ваш мастер называл меньше, — замечает Мира.

— Здесь другая сталь, — отвечает оружейник, прежде чем я успеваю открыть рот. — Если у господина Клинцева есть свой мастер, пусть посмотрит. Обмотку и рукоять можем отдать ему, сердцевину менять не потребуется.

Я почти сразу представляю Тихона над этим футляром. Он поднял бы брови, попросил щуп, потом долго не отдавал бы клинок, пока не проверил всё сам. Хорошая картина. Особенно потому, что в ней я уже владею оружием и могу распоряжаться тем, кто его чинит.

Ремезов отпускает оружейника. Футляр остаётся открытым. Граф возвращается к столу, а я выбираю прежний стул с дверью перед глазами; теперь это выглядит лишней предосторожностью. Дверь здесь никому не мешает выйти.

— Мира продолжает вести мои бои? — спрашиваю.

Она поворачивает голову, и я понимаю, что мог бы сначала задать вопрос ей. Ремезов отвечает осторожно: если захочет. Штатного секунданта обеспечивает контора, отдельную работу госпожи Долиной можно оплачивать из моей доли либо включать в смету конкретного заказа. За приведённого представителя ей предложат разовое вознаграждение. На слове «приведённого» Мира чуть сдвигает свой экземпляр в сторону.

— Я сюда никого не приводила за вознаграждение, — говорит она. — Мне нужно понять, чьи указания действуют у черты. Заказчика конторы или выбранного бойцом секунданта.

— У черты — секунданта. Условия он получает до боя и принимает вместе с представителем. Спор о преждевременной остановке разбирается после, как и в любом другом месте.