Судмедэксперт по особым случаям

Глава 4. Свидетель номер ноль

В приёмном отделении меня трижды спрашивают, не пытался ли я уйти, и каждый раз я отвечаю честно: палаты у меня нет, поэтому покинуть её технически невозможно. К девяти утра эта шутка перестаёт нравиться даже мне. Я сижу на кушетке за зелёной ширмой, на груди белеют электроды, а молодой врач изучает томографию с выражением человека, которому снимки не дали ни одной уважительной причины запереть пациента.

— Органических изменений не вижу, — говорит он. — Карбоксигемоглобин уже снизился, сатурация нормальная, неврологический дефицит не определяется. Но эпизод дезориентации и провал памяти — это не «просто перенервничал». Минимум сутки наблюдения.

— Адрес я вспомнил.

— Это не отменяет того, что вы его забыли.

На столике лежит выданная Ириной салфетка: «Мельничная, 16–24», ниже мой телефон и имя Нади. Я держусь за бумагу с нелепым упрямством. Адрес помню — вместе с облупившейся дверью подъезда и соседом, который ставит велосипед поперёк площадки. Просто теперь знаю: память может вернуть факт и всё равно перестать быть надёжным местом хранения.

— Вы вдыхали продукты горения, получили удар в лицо и кратковременно не ориентировались в хорошо знакомом здании. Кроме того, коллеги описывают снижение температуры тела до тридцати пяти и четырёх до пожара. Объяснения этому у вас нет.

— Если появится, я сообщу.

— Кому?

— Судя по обстановке, патологоанатому.

Врач кладёт снимки. За ширмой Ирина по телефону превращает ночной пожар в уголовное дело: требует изъять журналы доступа, объясняет разницу между аварией и двумя мужчинами с пилой, затем предлагает повторить возражения под запись. Макса увезли на рентген; перед кабинетом он сообщил, что правой рукой работать пока не сможет, зато для увольнения достаточно левой, и попросил не начинать без него новых вскрытий, пожаров и контактов с потусторонним.

— Я оформлю отказ, — говорю врачу.

— А я вызову психиатра.

— На каком основании?

— Вы только что предложили патологоанатому решить вопрос с вашей диагностикой.

— Это была профессиональная шутка.

— Тем хуже. Значит, когнитивные нарушения у вас давно.

Угол его рта всё-таки дёргается. Я не подписываю отказ сразу: Денис находится в охраняемой камере при областной больнице, микроигла — в сейфе следственного управления, а моё присутствие пока требуется только на кушетке. Разумные доводы особенно неприятны, когда совпадают с болью в рёбрах.

Ширма отодвигается, и в проёме появляется Надя.

Она в джинсах, широкой серой футболке и с волосами, собранными кое-как. Через плечо висит учебная сумка медицинского колледжа. На лице нет растерянности — только сосредоточенная злость, которой Надя обычно прикрывает страх.

— «В морге холодно», — говорит она вместо приветствия. — Ты именно так назвал пожар, нападение и скорую?

Врач поднимает руки, показывая непричастность, и выходит. Надя занимает его стул и рассматривает мою скулу, перевязанные костяшки, грудь с электродами — без суеты, по порядку.

— Макс позвонил? — спрашиваю я.

— Макс прислал фотографию своего плеча и написал: «С Павлом Алексеевичем почти всё нормально, но лучше приезжай, пока он не сбежал». Я решила, что «почти» у вас означает хотя бы одну сохранённую конечность.

— У него рука цела.

— Я сейчас не про него.

Надя берёт салфетку с адресом. Читает, переворачивает, словно на обороте может быть объяснение, и кладёт обратно не на столик, а мне на колено.

— Зачем это написано?

— Проверяли ориентировку после дыма.

— И?

— Сначала не вспомнил адрес. Через несколько минут вспомнил.

Она перестаёт злиться. Проверяет мои зрачки фонариком, просит назвать дату, имя её матери и собственный день рождения. Я отвечаю без ошибки.

— А меня? — спрашивает Надя.

— Надежда Павловна Громова. Девятнадцать лет. Двадцать второго ноября. В детстве называла стетоскоп «сердцеслушалкой» и собиралась лечить людей до того, как они попадут ко мне.

Она убирает телефон.

— Я этого не помню.

— Я помню.

— Пока.

Слово выходит резче, чем она хотела. Надя отворачивается и трёт большой палец об указательный — привычка её матери, возникающая только при сильном волнении.

— Томография чистая, — говорю я. — Анализы без критических изменений. Меня оставляют для наблюдения.

— Значит, останешься.

— Значит, решу после разговора со следователем.

Она закрывает глаза. На этот раз злость возвращается не целиком, а усталой, почти взрослой частью.

— Ты обещал приехать в субботу. Не на похороны, не после выписки из реанимации. Просто приехать.

— Помню.

— Тогда веди себя так, будто планируешь выполнить.

Я хочу ответить привычно — что обещание и работа не противоречат друг другу, пока работа не назначена на субботу. Вместо этого кладу ладонь на салфетку. Надя видит движение, но не торопит. За ширмой Ирина произносит: «Нет, тело вы не выдадите никому без моего письменного распоряжения», и наступившая тишина становится почти уютной.

— Приеду, — говорю я. — Если меня выпишут.

— Уже честнее.

Она достаёт из сумки чёрный маркер, на обороте салфетки пишет свой номер крупнее Ирининого почерка и суёт бумагу во внутренний карман моей чистой рубашки. Похлопывает по карману дважды, проверяя. Я вздрагиваю не от боли: ровно так Денис в чужом воспоминании проверял маленький накопитель перед тем, как открыть дверь лаборатории.

Надя замечает.

— Больно?

— Рёбра.

Это не вся правда, но достаточно близко к телу, чтобы её можно было измерить. Дочь кивает, встаёт и оставляет на стуле бумажный стакан с кофе.

— Я на занятиях до трёх. Если тебя выпишут — напиши. Если сбежишь — тоже напиши, чтобы я знала, в каком отделении потом тебя искать.

У выхода она сталкивается с Ириной. После моего профессионального скандала Данилова однажды выгнала репортёра из нашего подъезда, и Надя этого не забыла.

— Не давайте ему уйти одному, — говорит она.

— Не дам, — отвечает Ирина.

Они обмениваются взглядами двух людей, только что подписавших соглашение без моего участия. Я возражаю, что нахожусь здесь, но обе уже выходят. Кофе оказывается без сахара и настолько крепким, будто Надя варила его из личной обиды.

Через пять минут Ирина возвращается с пакетом вещественных доказательств. Внутри лежат две монеты, бумажная салфетка Дениса и овальный латунный жетон с цифрой 47. При первичном осмотре я принял его за гардеробный. Теперь на обратной стороне видна плохо прочищенная эмблема: чемодан на фоне колеса.

— Это не гардероб «Мнемоса», — говорит Ирина. — Их жетоны пластиковые, белые, с логотипом. Такой знак был у вокзальной камеры хранения до ремонта. Старые ячейки оставили в цокольном этаже для негабаритного багажа.

Латунь по краям стёрта, в углублениях цифр забился серый порошок. Я наклоняюсь ближе. Не пыль и не пепел — графитовая смазка, которой пользуются в старых замках. Рядом с семёркой застыла крошечная синяя ворсинка. В реконструкции Денис был в серо-синей рубашке. Ворсинка ничего не доказывает сама по себе, зато жетон лежал в его кармане, а перед смертью он пытался вынести носитель.

— Когда его выдали? — спрашиваю я.

— Вчера в шестнадцать двенадцать. Журнал бумажный. Мужчина без багажа оплатил сутки наличными, показал паспорт, но дежурная записала только фамилию: Кротов. Камера в цоколе не работает третий день из-за протечки. Очень удобная неисправность.

— Он оставил настоящее до входа в клинику.

— А с собой взял то, что за ним должны были забрать, — добавляет Макс из коридора.

Он стоит в больничной майке, на правой руке косыночная повязка, очки сидят криво. Лицо серое после обезболивающего, зато на ногах. Под мышкой левой руки зажата папка с выпиской.

— Рентген хороший, — сообщает он. — Перелома нет. Ушиб, растяжение и рекомендация не участвовать в рукопашном бою минимум десять дней. Я спросил, распространяется ли это на покойников, но травматолог не оценил специфику работы.

Ирина смотрит на его повязку, затем на меня.

— Оба остаётесь здесь.

— Вы обещали два часа, — напоминает Макс.

— Если рентген хороший. Я не говорила, что после этого возьму тебя с собой.

— Телефон из ячейки кто будет включать? Следователь с двадцатилетним стажем в мобильной криминалистике?

— Мне тридцать восемь.

— Я про стаж.

— Макс, — говорю я, — иногда разумнее замолчать до того, как тебя выпишут окончательно.

Он переводит взгляд на жетон. Шутка с лица исчезает.

— Это номер сорок семь?

— Ты его видел при первичном осмотре, — отвечает Ирина.

— Видел. Тогда он ничего не значил.

— Теперь значит. Поэтому к ячейке поедет следственная группа, сотрудник транспортной полиции и специалист. Вы дадите показания здесь.

Я беру пакет за верхний край. Через пластик металл не ощущается, но ладонь всё равно вспоминает холодный ребристый корпус, которого в пакете нет. Следом возникает женский голос из динамика: «Поезд прибывает…» — дальше пусто. Не звук из реконструкции. Там, в лаборатории, поездов не было. Это остаток пространственной памяти Дениса, маршрут, который он успел спрятать не в ячейке, а во мне.

Над латунным жетоном проступают две строки.

ОСТАТОЧНЫЙ МАРШРУТ: НЕЗАВЕРШЁН.

СОВПАДЕНИЕ СРЕДЫ: НЕДОСТАТОЧНО.

Буквы висят внутри пакета, следуя за наклоном жетона. Я ставлю его на столик. Текст гаснет. Ирина замечает, как я отвожу руку.

— Что?

Вчера я ответил бы, что ничего. Теперь, после огня и обещания дочери дожить до субботы, это будет уже не осторожность, а привычка врать.

— Когда касаюсь вещей Дениса или оказываюсь там, где он ходил, я вспоминаю маршрут, — говорю я. — Не как адрес. Телом. В морге это помогло открыть техническую панель. Потом я на несколько минут забыл собственный дом.

Макс опускается на край соседней кушетки. Ирина не задаёт вопроса, верит ли он мне. После букв на холодильнике нас двое, а после панели — трое свидетелей тому, что невозможное умеет оставлять вполне материальные двери открытыми.

— Что ты видишь сейчас? — спрашивает она.

— Текст. Маршрут незавершён, совпадения среды недостаточно.

— Вокзал восстановит?

— Возможно.

— Цена?

Я касаюсь кармана с адресом.

— Заранее не сообщает.

В коридоре ругаются на заклинившую каталку, из динамика вызывают хирурга. Обычная больничная жизнь делает наш разговор особенно нелепым.

— Тогда условия мои, — говорит она. — В ячейку первым не лезешь. Ничего без команды не трогаешь. Если путаешь имя, место, дату или снова забываешь адрес — прекращаем. Макс едет только после осмотра и работает одной рукой. Я еду не потому, что поверила в надписи. Мне нужен человек, который укажет конкретную ячейку и сможет объяснить это в протоколе без слова «эхо».

— Номер уже есть.

— В старой камере семь секций по сорок ячеек. Номера повторяются. Журнал не указывает секцию: дежурная написала просто «47», потому что знает собственный подвал. А утренняя смена там новая.

Макс улыбается одним углом рта.

— Значит, без нашего коллективного психоза не обойтись.

— Обойтись можно всегда, — отвечает Ирина. — Вопрос, сколько времени потеряем.

Врач спорит семь минут, берёт с Ирины обещание вернуть меня при повторной дезориентации и лично сообщает, что считает решение идиотским. Я получаю рецепт, выписку и запрет садиться за руль; Макс — ту же оценку без рецепта. По дороге вниз я дважды проверяю дверь лестницы и выбираю пролёт вместо лифта, только у выхода понимая, что не хочу заходить в кабину без второго выхода.

Ирина ничего не комментирует. Просто открывает переднюю пассажирскую дверь, откуда видно обе стороны парковки, и ждёт, пока я сяду.

Яровский вокзал строили в те времена, когда железная дорога требовала колонн, лепнины и потолка высотой с хорошую ложь. Позже к нему пристроили стеклянный зал, но под землёй всё осталось прежним: гранитные ступени, зелёная краска и запах мокрого железа.

У служебного входа нас ждут капитан транспортной полиции, криминалист и заведующая камерой Нина Аркадьевна Трошина. Она оглядывает наши повязки и решает не спрашивать о характере происшествия. Разумная женщина.

— Сорок седьмые у нас в трёх секциях, — говорит она, отпирая решётку цоколя. — В первой мелкие, во второй крупные, в старой багажной тоже номер идёт заново. Вчера была Лариса. Она в журнале должна была букву поставить.

— Не поставила, — отвечает Ирина.

— Значит, старая багажная.

— Мужчина был без сумки.

Трошина останавливается на площадке.

— Странно. Без ничего человек жетон не получает.

— Значит, что-то принёс в кармане, — говорит Макс.

Капитан просит не рассуждать до окончания осмотра. Макс кивает; на каждой ступени он прижимает локоть к телу. Обезболивающее убрало боль, не повреждение.

Первая секция начинается сразу за решёткой. Я замечаю зеркало, затем камеру, дверь персонала и пожарный выход. Взгляд строит пути сам, и каждый открытый проход ненадолго успокаивает. Когда Трошина запирает решётку, я оборачиваюсь на щелчок.

— По правилам должна быть закрыта, — говорит она.

— Конечно.

До ключей на её поясе два шага. Я не собираюсь их брать, но чужая привычка уже проверила, успею ли, если свет погаснет.

На первом повороте Ирина спрашивает дату, на втором — адрес. Я добавляю номер квартиры раньше, чем она успевает потребовать. Капитан делает вид, что такие проверки в вокзальных подвалах обычны.

У второй секции гудит вентиляция. Маршрут не открывается целиком, но я вижу серо-синюю рубашку на собственных руках и чувствую тяжесть чужого телефона. Впереди должна быть лестница на три ступени и сломанная плитка слева.

За поворотом появляются и лестница, и отколотая плитка. Я останавливаюсь раньше остальных.

— Здесь он прошёл, — говорю я.

Криминалист поднимает камеру. Ирина не смотрит на пол, смотрит на меня.

— Почему?

— На жетоне синее волокно с рубашки. Такое же может остаться на шероховатой поверхности или у замка. И графит в углублениях. Новые ячейки обслуживают сухой смазкой, старые механические — обычным графитом.

— Старые через две двери, — говорит Трошина. — Там замки графитим, да. И ступенька такая одна.

Мы спускаемся. Над следующей дверью горит красный огонёк камеры.

— Она работает? — спрашивает Ирина.

— Эта да, — отвечает капитан. — Запись за вчера уже поднимают.

Я знаю, что Денис не проходил под ней. Память толкает вправо, к тележкам, затем к узкому промежутку между грузовым лифтом и колонной. Там нет двери, только металлическая панель с предупреждением о высоком напряжении.

— Он пошёл в обход, — говорю я.

— Там тупик, — возражает Трошина.

Макс смотрит на панель и усмехается.

— В морге тоже был тупик.

За тележками находится сервисный проход шириной в плечи. Замок на сетчатой створке сорван давно; свежих следов нет, зато к сетке прилипло синее волокно. Криминалист снимает его и спрашивает, откуда мне известен путь. Ирина отвечает, что направление восстановлено по совокупности данных — фраза достаточно широкая для графита и мёртвого курьера у меня в голове.

За колонной возвращается внутренний холод. Я прижимаю ладонь к стене; шероховатая краска становится пластиком жетона. Женщина объявляет поезд номер сто сорок два. Денис ждёт, пока пассажиры уйдут, дважды меняет направление, проверяет мужчину в красной кепке и спускается сюда. В правом кармане телефон, в левом сложенный лист. Чёрный накопитель остаётся при нём — пустой корпус с грузом для того, кто будет обыскивать тело.

Я открываю глаза. Ладонь соскальзывает со стены, Ирина ловит меня за локоть. На этот раз провала нет: я помню имя, город, адрес и Надю. Зато температура падает мгновенно. Воздух вокруг кажется горячим, а зубы уже стучат.