Хозяйка старой усадьбы

Глава 2

Сознание пробивалось рывками, словно через толстый слой ваты. Слышались далекие глухие голоса.

— Сюда, сюда! Скорей!

— Жива?

— Кажется, жива, но не в сознании. Вон как в корягу вцепилась, не разжать!

— Аккуратнее ты, остолоп. Чай, барыню несешь, а не девку чернявую.

Меня закачало, словно на волнах, и сознание вновь уплыло в тишину.

В очередной раз очнулась оттого, что лицу было сыро и холодно. Я в раю? Раз здесь есть вода, я точно не в подземном судилище, там вроде жарко должно быть, а здесь прохладно, даже очень. Мокрая одежда облепила тело, и я основательно продрогла. Какие-то условия у них в раю некомфортные!

По лицу кто-то продолжал возюкать мокрой тряпкой. Доносилось птичье пение и ржание лошадей. Странно, ладно райские птицы, ну а лошади здесь откуда?

— Что ж вы барыньку-то не уберегли? Кровинушку мою! Каталина, девочка моя, что ж я твоему батюшке скажу?

Кто-то завывал у меня над самым ухом. От громкого женского голоса снова заболела голова, я поморщилась.

— Да что ты голосишь? Жива твоя барыня, гляди, вон шевелится.

Мужской басовитый голос осадил завывающую женщину, та примолкла, а у меня от холода зуб на зуб не попадал, выбивая чечетку.

— Вишь, дрожит вся. Переодеть бы ее, чай, не лето, а то заболеет и действительно помрет, — продолжил мужчина.

— Типун тебе на язык, Касьян! — заохала женщина.

— На все воля Божья, — послышался другой женский голос.

Видно, не время еще в священные чертоги отправляться. Как только выжила? Столько времени под водой пробыла. Да и прав Касьян: не лето, вода холоднющая!

— Переодеть барыню нужно.

— Там, в повозке, в саквояже смена белья и платье теплое. Сестры в дорогу собрали.

— Касьян, неси саквояж из повозки. Да колесо чини, барыню скорее в дом нужно, обогреть. Как бы действительно не приболела.

Меня снова затормошили, и сознание уплыло в темноту. Мне снился сон.

Девочка лет пяти с длинными каштановыми волосами в розовом кружевном платье, рядом с ней красивая молодая женщина. Собирают цветы и, смеясь, плетут венки. Обе такие счастливые.

Дождь. Молодая женщина лежит в гробу, усыпанная цветами. Рядом большой широкоплечий мужчина… отец девочки. Он не отрываясь смотрит на гроб, рядом с ним стоит бледный как снег испуганный паренек. Брат. Сама девочка, захлебываясь слезами, стоит чуть в стороне, уткнувшись в передник пожилой женщины.

С веток деревьев слетают последние желтые листья, под ногами похрустывает первый ледок. Девочка садится в крытую повозку, оглядываясь, смотрит последний раз на большой дом. Хлесткий ветер бросает в лицо пригоршню первых снежинок. Пора, ее ждут в женском монастыре. Теперь монахини займутся ее воспитанием.

Такая тоска сдавила мою грудь, что я чуть не задохнулась. Вдохнула посильней, прохладный воздух хлынул в легкие, от неожиданности закашлялась. Голову сразу приподняли, давая мне отдышаться.

— Очнулась, деточка! Слава богам!

С огромным усилием разодрала глаза, моргая и щурясь. Прямо в лицо светило яркое солнце, вызывая слезы. С трудом удалось сфокусировать взгляд. От напряжения начало пульсировать в висках. Раз я чувствую боль, значит, по-прежнему жива.

И я определенно в лесу! Вокруг деревья, совсем рядом горит костер, давая живительное тепло. Мое тело завернуто в старое одеяло, жесткое и колючее.

У соседнего дерева паслась лошадь, а у костра хлопотала женщина в странном одеянии монахини. Даже отсюда видно, что сшито оно из грубой, словно домотканой ткани. Да и фасон немного незнакомый, хотя я не очень разбираюсь в моде церковных одеяний.

Волосы падали на глаза, закрывая обзор. Я подняла руку убрать непослушный локон и замерла, глядя на пальцы. Где мой безупречный французский маникюр? Ногти на руке коротко и неровно пострижены, ни намека на лак.

Подхватила пальцами волосы. Локон длинный, я никогда такой длины не носила, особенно последние годы, предпочитая короткую стрижку, которая значительно экономила мне время на укладку.

— Ох и напугала ты меня, милая! — послышалось над самым ухом. И только сейчас я осознала, что моя голова лежит на коленях у женщины в длинной шерстяной юбке.

— Нянюшка!

Сама не поняла, как это слово сорвалось с моих губ.

— Очухалась. — Монахиня у костра тоже заметила, что я пришла в себя. — Давно пора, нам бы затемно до постоялого двора добраться.

— А я вам, сестра Лусинда, сразу сказала, что можете назад ворочаться. Я барыню встретила и домой сама доставлю. Авось повозка и не опрокинулась бы! И кровиночка моя в реку-то не упала бы!

Женщина, у которой я так и лежала на коленях, прозрачно намекала на излишний вес сестры Лусинды. Женщина действительно поражала своими объемами.

Монахиня зло зыркнула в нашу сторону и отвернулась.

Я попыталась сесть. Голова немного закружилась, деревья покачнулись, грозясь опрокинуться, но меня придержали заботливые руки.

— Каталина, деточка моя, сейчас, сейчас я тебя горячим отваром напою.

Женщина встала, поправляя длинную широкую юбку. Платок на голове скрывал ее волосы. Толстая кофта из валяной шерсти была украшена оторочкой из овчины. Я с удивлением разглядывала странную одежду, а когда глянула в лицо, то сразу узнала ту самую женщину, которая обнимала маленькую девочку там, в моем сне. Она стала много старше, но осталась легко узнаваемой.

Похлопотав у костра, женщина принесла мне большую глиняную кружку, от которой валил пар.

— Горячее, не обожгись, — протянула она мне кружку.

Я обхватила ее двумя руками, наслаждаясь теплом, согревающим ладони. От отвара приятно пахло травами, с удовольствием сделала первый глоток. Горячее варево согревало продрогшее тело, возвращая к жизни.

Вскоре прошла и головная боль, и озноб. Оставался только вопрос: что со мной приключилось? Его-то я и озвучила.

— Что случилось? Ничего не помню.

— Да как же, деточка моя? Аль ты головой сильно стукнулась?

Женщина, которая в моем сознании стойко ассоциировалась со словом «нянюшка», всплеснула руками и принялась ощупывать мою голову.

Ее шершавые пальцы ласково рылись в моих волосах, слегка царапая нежную кожу, пока не нащупали что-то на затылке.

— Ох, шишка, что твоя слива! Ничего, я тебе мази приложу, как рукой снимет!

Пока нянюшка проводила все эти манипуляции, сестра Лусинда подозрительно посматривала на меня. Узкие губы, сжатые в тонкую полоску, явно намекали на ее недовольство. Под этим взглядом я поостереглась расспрашивать дальше, что же на самом деле произошло.

Допив отвар, вернула кружку нянюшке.

— Как ты, деточка?

Сердобольная женщина заглядывала мне прямо в глаза, и я видела, что ее забота искренняя. Она действительно беспокоилась о моем состоянии, в отличие от сестры Лусинды, которая, фыркнув, отвернулась.

— Все хорошо, нянюшка, только устала очень, можно я еще немного полежу?

— Полежи, полежи, деточка.

Меня снова заботливо закутали в жесткое одеяло, которое нещадно кололось, а под голову подсунули большую сумку из грубой кожи, донельзя затертую и старую.

Свернувшись калачиком и подтянув колени повыше, прикрыла глаза. Мне требовалось время, чтобы обдумать и понять случившееся.

Итак, что последнее я помню?

Помню, как, расставаясь с подругой Юлькой, едва сдерживала слезы, как села за руль машины и поехала в аэропорт. На повороте, у самого моста, нажала на тормоз, вот только педаль провалилась, а машина, набирая скорость под уклон, словно в замедленной съемке, пробила ограждение и носом вперед полетела вниз. Как так могло случиться, ведь Андрей только сегодня забрал машину с техобслуживания?

Вспомнились суетливые движения мужа, когда он совал мне в руки ключи, как отводил взгляд. Неужели он? Решил от меня избавиться? Опоздал, милый! Хотя я бы даже сказала ему спасибо, его стараниями я не буду доживать свои последние дни в страдании и боли.

Осталось понять, где я и что со мной происходит.

На ум приходило два варианта, и первый — я все же выжила и сейчас в коме под капельницами вижу очень красочный сон.

Вариант второй: люди не врут и жизнь после смерти существует. Только моя почему-то началась сразу во взрослом теле. Кстати, а сколько мне лет? Нянюшка называет меня «деточкой», но это тело точно не принадлежит ребенку. Скорее подростку, судя по тоненьким пальчикам и узеньким ладошкам.

В первом варианте от меня ничего не зависит и я могу лишь мечтать никогда не приходить в сознание. А вот если меня действительно отправили «на перерождение», то нужно потихоньку подстраиваться под новую жизнь, стараясь не выдать себя. Неизвестно, как тут к таким переселенцам, как я, относятся. В памяти еще свежи уроки истории о гонениях инквизиции. Вдруг здесь тоже есть что-то подобное.

Тогда для меня самым опасным человеком в этой троице является сестра Лусинда, от ее цепкого взгляда у меня по всему телу мурашки.

А вот нянюшка вызывала у меня только позитивные эмоции. Да и широкоплечий бородатый мужик, Касьян кажется, хлопотавший у старой облезлой повозки, тоже не казался опасным.

Из-под ресниц я наблюдала за всем, что происходило на поляне, пытаясь понять, куда же попала.

Судя по тому, что повозка на лошадиной тяге, одна штука которой паслась неподалеку, пощипывая первую весеннюю травку, автомобилей здесь нет. Хотя не факт, может, меня забросило в такую тьмутаракань, где проще вот так, на лошадке.

Хотя убогая одежда, сплошь из натуральных материалов, прозрачно намекала, что я отнюдь не в современном мире. Скорее, в средневековье.

На ум пришли вши, крысы и стойкое амбре ночных горшков, выливаемых прямо на улицу.

Голова сразу нещадно зачесалась, словно по ней табуном проскакала толпа мелкой живности. Рука сама потянулась вверх и с непривычки сразу же запуталась в длинных волосах.

А еще я нащупала на затылке ту самую шишку. Видимо, именно она была виновницей того, что это тело осталось без своей законной хозяйки и приняло меня. Я все же решила, что для меня предпочтительней версия номер два, что я попала в другой мир и теперь буду здесь обживаться.

Я наконец согрелась, и моя деятельная натура жаждала знаний. Все, что происходило на поляне, я уже рассмотрела во всех подробностях. Хотелось бы почерпнуть немного информации из разговоров, вот только сестра Лусинда надменно держалась в стороне и не желала вступать в беседу. А нянюшка и Касьян перебрасывались ничего не значащими фразами, в основном касающимися ремонта повозки.

— Готово! Можно ехать! — наконец объявил он.

Нянюшка засуетилась, собирая вещи и относя их к повозке. Я было попыталась встать и помочь, но оказалось, что у меня нет обуви. Сухие веточки и трава слегка покалывали ноги, не привыкшие ходить босиком. Земля была прохладной и слегка пружинила под ступнями.

— Да что ты! — вновь взмахнула руками нянюшка. — Ты свою обувку, видать, в реке утопила. Геть в карету и ноги в одеяло закутай!

Карета, как гордо ее именовала нянюшка, представляла собой большой облезлый ящик на высоких деревянных колесах, обитых металлическим ободом. Внутри, друг напротив друга, две широкие деревянные лавки, донельзя жесткие и неудобные.

Я уселась в уголок, вновь закутавшись в одеяло. В карете попахивало старым тряпьем, и я не сразу поняла, что это от того самого одеяла. Просто на свежем воздухе этого не замечала. Но в повозке было даже холодней, чем на улице, посему только плотнее завернулась в этот старый замызганный кусок шерсти.

Следом за мной в карету забралась сестра Лусинда. Повозка сразу просела, жалобно скрипнув. Видимо, нянюшка была права: именно монахиня была причиной поломки колеса. Старая хлипкая конструкция просто не выдержала богатырского веса женщины.

Последней в повозку забралась нянюшка, она опустилась на скамью рядом со мной. Карета заскрипела еще сильнее и наконец тронулась.

Уже через полчаса сидения на жесткой деревянной скамье у меня затекло то самое место, на котором я сидела. Да еще при этом оно ощущало каждую кочку и каждый камушек, попадавший под колеса. Я заерзала, стараясь устроиться поудобнее. К тому же было невыносимо скучно сидеть в этой раскачивающейся из стороны в сторону коробке, освещаемой только маленьким оконцем в двери.

Меня все же укачало в тряской карете и, привалившись головой к плечу нянюшки, я задремала.

Глава 3

Проснулась я от шума. В карете было пусто, а с улицы доносились незнакомые голоса и собачий лай.

Высунулась в приоткрытую дверь. Вечерело, солнце клонилось к закату. Видимо, я проспала несколько часов.

Мы остановились около большого двухэтажного здания с выгоревшей от времени вывеской. Кажется, мы добрались до постоялого двора, о котором упоминала сестра Лусинда. Она сама как раз стояла на крыльце этого самого заведения и разговаривала с высоким статным мужчиной. Рядом стояла нянюшка и указывала в мою сторону.

Мужчина кивнул, и сестра неторопливо, словно адмиральский крейсер, вплыла в дверь постоялого двора, а нянюшка поспешила ко мне.

— Проснулась, милая? А я насчет комнаты договорилась. Касьян с лошадью на сеновале сночует.

Нянюшка подхватила саквояж и, подав мне руку, помогла выбраться из повозки. Холодная земля напомнила, что я все еще без обуви, хорошо, под длинным платьем этого не видно. Поэтому я не отставала от нянюшки, мечтая поскорее оказаться в отведенной нам комнате. К тому же после путешествия в этом коробе на колесах, больше всего похожем на пыточную, ломило все тело.

Внутри пахло подгоревшим луком, кислым пивом и застарелым потом. Жарко пылал очаг, над которым висел вертел с поджаривающейся тушкой, сильно смахивающей на кроличью. От всех этих запахов желудок скрутило в тугой узел, и меня чуть не стошнило.

Но это оказалось не самое страшное. Пол был устлан соломой. И эта солома, видимо, здесь лежала уже не первый месяц. Прямо у меня на глазах один из постояльцев харкнул на пол и продолжил пить свое пиво, которое, кстати, тоже частично капало на покрытый соломой пол.

Да на улице намного чище!

— Комната на втором этаже, — потянула меня за собой нянюшка.

Ничего не оставалось, пришлось ступить босыми ногами на влажную, липнущую к ступням солому. Путь до лестницы я преодолела в рекордный срок и, поднимаясь по деревянным ступеням, попыталась незаметно счистить с ног приставшую грязь. С непривычки наступила на длинный подол и чуть не съехала вниз. Хорошо, нянюшка всегда держалась рядом, поддержала под локоток.

— Намаялась, деточка! Я велела ужин сюда подать.

Ужин — это очень даже хорошо. Попыталась вспомнить, когда я последний раз ела. Кажется, больше суток назад, и то — чашку кофе. На том самом банкете в честь моего дня рождения, который сейчас казался только сном, я так и не смогла себя заставить съесть ни крошки.

А ведь у меня действительно сегодня настоящий день рождения! Только сейчас эта мысль пришла мне в голову. Кто бы подумал, что не всерьез загаданное желание — начать все сначала — исполнится!

Крохотная комнатка с узкой кроватью и табуреткой, на которой стоял небольшой таз и кувшин с водой, — вот и вся скудная обстановка наших апартаментов. Но сейчас я была рада чему угодно, мечтая просто вытянуться на кровати. Больше всего обрадовалась тазику и кувшину с водой. Пока нянюшка на минутку вышла из комнаты, я успела помыть ноги и теперь чувствовала себя почти счастливой.

Хотела вылить грязную воду в окошко, но оказалось, оно не открывается, рама затянута небольшим мутным куском слюды, который едва пропускает свет. Воду пришлось вылить в ночную вазу, которая ожидаемо нашлась под кроватью.

Нянюшка вернулась с огарком свечи и дородной рябой девкой, несшей поднос с нашим ужином. В животе предательски заурчало.

Плюхнув поднос прямо на кровать, девица молча развернулась и вышла.

На подносе лежали куски мяса, видимо, того самого кролика, что запекался на вертеле, полкраюхи ноздреватого свежего хлеба и кружка с отваром. Ухватив прямо руками еще горячий кусок мяса, я с наслаждением впилась в него зубами.

Только доев первый кусок, заметила, что нянюшка так и стоит, прислонившись к стене.

— Нянюшка, а ты что не садишься ужинать?

— Да я краюхой хлеба обойдусь. А тебе силы нужны, вон худенькая какая. Видать, тебя сестры в монастыре голодом морили.

Убогая комнатенка, старенькая, рассыпающаяся на ходу карета. Штопаная-перештопаная одежонка.

— Нянюшка, у нас нет денег заплатить за второй ужин? Все так плохо?

— Да что ты, деточка, я просто не голодна.

— Не лги мне, нянюшка. Я же все вижу. Садись лучше, поешь со мной. Здесь на двоих хватит. Да Касьяна нужно тоже покормить.

Нянюшка смахнула уголком платка набежавшую на морщинистую щеку слезу и села рядом со мной.

— Вот всегда ты, Каталинушка, сердобольной была — вся в мать! Не то, что батюшка твой окаянный!

— Ты ешь, нянюшка, ешь да расскажи мне все. Я ведь действительно почти ничего не помню. — Я чуть ли не силком сунула ей в руку кроличью ножку.

Глава 4

Рассказа о том, как жила прежняя хозяйка доставшегося мне тела, пришлось дожидаться сидя на кровати, закутавшись в тонкое одеяло, которым она была застелена. Сквозняки гуляли по комнате, забираясь под подол платья к босым ногам.

Нянюшка степенно разделила со мной вечернюю трапезу, а остаток по моей просьбе отнесла на сеновал Касьяну.

Вернулась она с большим тюком под мышкой.

— Что это? — удивилась я, рассматривая мешок с соломой, который женщина бросила на пол у самой кровати.

— Так тюфяк у хозяина выпросила, подле тебя лягу, на вторую-то комнату у нас денег нет.

— Ты что, на полу спать собралась? — возмутилась я.

— Так где ж мне еще ложиться? — Нянюшка выглядела слегка растерянной.

— Со мной на кровати ляжешь! Здесь такие сквозняки и пол ледяной. Простынешь еще.

— Да как же можно с барыней в одной кровати? Не дай боги, батюшка прознает!

— Никто не прознает, а вдвоем теплее будет. Забирайся ко мне да расскажи, почему у нас денег нет.

Я вспомнила картинки из своего сна. Там родители девочки не бедствовали, вещи на них были новыми и, вероятнее всего, дорогими. Платья с кружевами и лентами, а у мужчин камзолы с блестящими пуговицами наводили на мысль о достатке.

— Так это все война проклятущая, да потом и батюшка твой руку приложил…

Нянюшка запнулась и глянула на меня, ожидая реакции.

Я одобряюще ей улыбнулась.

— Нянюшка, милая, расскажи мне все-все, я почти ничего не помню. Только маму чуть-чуть.

— Бедная моя девочка! — вновь запричитала женщина.

— Ведь предупреждала матушка твоей маменьки, что в мужья надобно брать ровню себе. Но твой батюшка так красиво за ней ухаживал, так добивался ее любви, что она сдалась. Баронесса Амелия Снежная назвала своим мужем обычного дворянина средней руки. Батюшка твой и титула никакого не имел, а после свадьбы принял фамилию твоей матушки, став Натаном Снежным.

Как, однако, затейливо судьба складывается, моя фамилия в прежнем мире практически повторяет ту, что я получила здесь. И теперь я баронесса Каталина Снежная.

А нянюшка тем временем продолжала свой рассказ:

— Хорошо они жили, счастливо. Батюшка твой супругу свою, маменьку твою, на руках носил, души не чаял, сердечком своим называл. А Амелия первенцем подарила ему сына, твоего брата Питера. Батюшка твой такой счастливый ходил, сына любил без памяти, пестовал, баловал безмерно. И все хорошо было, жили душа в душу, да вот снова понесла маменька твоя, но роды тяжелые случились, думали, не выживет ни баронесса, ни дитя. Да видать, богам угодно было, чтобы ты на свет появилась. Маменька твоя с того времени и занемогла. Здоровьем очень слаба стала. Отец твой тебя во всем винил, мол, повитуха тебя спасала во вред супруге его. А как не спасать, когда маменька твоя слезно просила дите сберечь, жизнь готова была отдать, лишь бы ты жила!

В моей памяти вновь возник образ молодой, очень красивой женщины и маленькой девочки рядом. Несмотря на бледность и худобу, она выглядела очень счастливой. Глаза, когда она смотрела на дочь, светились добротой и нежностью.

— Померла твоя маменька, когда тебе еще и девяти лет не исполнилось, а брату твоему пятнадцатый годок шел. Горевал он очень по маменьке своей, а уж ты в слезах заходилась, аж лекаря вызывать пришлось. Все ко мне жалась, я ж с тобой с самого рождения, на моих руках ты выросла. Да только не стало маменьки твоей, отец и раньше тебя не привечал, а теперь и думать забыл. Воспитанием сына занялся. Вспомнил о тебе, когда из города учителя прибыли, которых еще маменька наняла. Учителей барон восвояси отправил, а тебя к сестрам в монастырь на воспитание. С глаз, значит, долой. А через три года старый наш король Ливий решил пойти войной на соседей. Да соседи крепким орешком оказались, вот и призвал король всех своих подданных на войну. Отец твой пошел, да и Питеру восемнадцать годков к тому времени исполнилось. Самое время в воины идти.

Длилась та война без малого пять годин. Соседи не только отпор дали, так еще половину нашей страны завоевали. В нашем баронстве жаркие бои шли. Половину деревень выжгли.

Да тут старый король-то помер, а на трон взошел его сын Дарий. Он-то войне конец положил, с соседями мир заключил. Да только в последних боях погиб брат твой, Питер.

А батюшка полруки потерял, мечом отсекло. Чудом лекари выходили. А как вернулся он домой в порушенный дом да узнал, что Питера уже в живых нет, так и запил. Три годка уже пьет. Что война не смела, то баронской рукой за питье хмельное продано аль выменяно.

Нянюшка тяжело вздохнула, я только теснее прижалась к теплому боку женщины, ловя каждое ее слово.

— А что не продано, то заложено. И никто барону больше в долг не дает. Остались нетронутыми только три деревеньки да сама усадьба, маменькой еще при жизни тебе завещанные. Она их в свою очередь от своей матушки получила — наследство, знать, это ваше, по женской линии передаваемое. Мужья-то над ним власти не имеют. Вот их-то батюшка твой и заложил, продать-то твое наследство он не в силах. А кредиторы-то у порога, грозятся шею ему свернуть.

Вот тут он про дочь свою единственную и вспомнил! Да только и ты, пока тебе двадцать годков не исполнится, имуществом тем распоряжаться не можешь. Не продашь. Если только замуж не выйдешь. Вот барон и сговорился с соседом, чтоб тебя, голубку, тому замуж отдать, а самому приданым твоим распорядиться.

Ничего себе папенька! Да как так можно, родную дочь, пусть нелюбимую, за выпивку продать? Интересно, кому он там меня сосватал? Я замуж не хочу! Была уже, хватит!

— Скажи, нянюшка, а что сестра Лусинда, она-то здесь зачем?

— Так ты и этого не помнишь? Ты же все эти годы при монастыре жила на попечении сестер. Постриг принять собиралась. А как только б приняла, все твое наследство монастырю сразу бы перешло. Всего два годочка до пострига-то оставалось. Батюшка твой аж три письма матери настоятельнице написал с приказом домой тебя доставить, грозился до самого короля с жалобой дойти, что, мол, кровиночку родную не отпускают, а ее жених дома дожидается.

В свете открывающихся обстоятельств тяжелые взгляды, бросаемые на нас сестрой Лусиндой, становились понятны. У монастыря прямо из-под носа увели очень жирный кусок. Вот только мне так и неясно, зачем она в дорогу с нами отправилась.