- -
- 100%
- +
Нянюшка тяжело вздохнула, я только теснее прижалась к теплому боку женщины, ловя каждое ее слово.
— А что не продано, то заложено. И никто барону больше в долг не дает. Остались нетронутыми только три деревеньки да сама усадьба, маменькой еще при жизни тебе завещанные. Она их в свою очередь от своей матушки получила — наследство, знать, это ваше, по женской линии передаваемое. Мужья-то над ним власти не имеют. Вот их-то батюшка твой и заложил, продать-то твое наследство он не в силах. А кредиторы-то у порога, грозятся шею ему свернуть.
Вот тут он про дочь свою единственную и вспомнил! Да только и ты, пока тебе двадцать годков не исполнится, имуществом тем распоряжаться не можешь. Не продашь. Если только замуж не выйдешь. Вот барон и сговорился с соседом, чтоб тебя, голубку, тому замуж отдать, а самому приданым твоим распорядиться.
Ничего себе папенька! Да как так можно, родную дочь, пусть нелюбимую, за выпивку продать? Интересно, кому он там меня сосватал? Я замуж не хочу! Была уже, хватит!
— Скажи, нянюшка, а что сестра Лусинда, она-то здесь зачем?
— Так ты и этого не помнишь? Ты же все эти годы при монастыре жила на попечении сестер. Постриг принять собиралась. А как только б приняла, все твое наследство монастырю сразу бы перешло. Всего два годочка до пострига-то оставалось. Батюшка твой аж три письма матери настоятельнице написал с приказом домой тебя доставить, грозился до самого короля с жалобой дойти, что, мол, кровиночку родную не отпускают, а ее жених дома дожидается.
В свете открывающихся обстоятельств тяжелые взгляды, бросаемые на нас сестрой Лусиндой, становились понятны. У монастыря прямо из-под носа увели очень жирный кусок. Вот только мне так и неясно, зачем она в дорогу с нами отправилась.
— Нянюшка, а зачем она с нами едет, ведь я уже не в монастыре, домой еду?
— Так мать настоятельница наказала, чтоб присмотр был, монастырь, мол, за тебя отвечает, пока домой не воротишься. Вот сестра с тобой и поехала. Я ей ужо говорила, что встретила баронессу, кровиночку мою, и домой доставлю в целости и сохранности. Так она уперлась, говорит, мало ли что в дороге приключиться может, дороги-де сейчас опасные, а она какая-никакая защита.
— И чем же она защитить может? Разве что молитву прочтет!
Хотя, глядя на габариты сестры Лусинды, можно было реально испугаться. Ей бы в гренадерском полку служить, а не в монастыре. Вон и колесо у повозки не выдержало ее веса, за что моя предшественница жизнью поплатилась!
И тут одна мысль пришла мне в голову.
— А скажи, нянюшка, если бы я там в реке утопла, кому бы мое наследство досталось?
— Пока ты под опекой монастыря, монастырю бы и досталась…
Я почувствовала, как напряглось тело женщины. Видимо, ей в голову пришла та же самая мысль, что и мне. Что неспроста я в реку сверзилась, знать, сестра не побоялась грех на душу взять за наследство мое.
— Ноги больше ее не будет в нашей карете! Так ей утром и скажу, пусть восвояси ворочается! До усадьбы всего ничего осталось. Не будет у ней больше власти над деточкой моей! — горячилась нянюшка.
А я приподнялась на кровати, всматриваясь в тусклом свете догоравшей свечи в дверь. Хлипенький запор, такой вышибить ничего не стоит!
Соскользнула на пол, путаясь в юбке. Взяла колченогий табурет, вместе с тазом и кувшином поставила к самой двери. Удержать не удержит, но шума наделает! Что-то мне подсказывало, что сестра Лусинда так просто от идеи избавиться от меня не откажется, а сроку у нее осталось всего-то несколько часов.
Задула огарок свечи — еще пожара нам не хватало, забралась назад на кровать, ближе к стенке, натянув одеяло до подбородка.
— Спи, нянюшка, спи. Силы нам еще завтра понадобятся.
На узкой кровати было тесно, но зато тепло, по комнате все так же гуляли сквозняки. И как только они здесь живут в таком холоде?
Снизу доносился глухой шум, мужские выкрики, женский смех, позвякивание посуды. Думала, не засну, ведь до этого в повозке несколько часов кряду проспала. Но видимо, усталость и нервное напряжение взяли свое, и вскоре, словно закачавшись на волнах, я унеслась в сон.
В этот раз снился мне монастырь. Крохотная, чисто выбеленная комнатка. Узкая кровать, шкаф, в котором заняты только две полки моими нехитрыми пожитками. Всю одежду мне выдавали в монастыре, своей-то у меня не было.
Стол, на котором лежат несколько церковных книг, затертых от частого чтения. Я еще не окончила читать утреннюю молитву, когда дверь отворилась и в комнату заглянула рябая Феклуша, худая, словно палка.
— Каталина, собирайся скорее. Тебя мать настоятельница к себе зовет.
И вот я семеню за Феклой по длинным каменным коридорам к кабинету матери настоятельницы. Я всегда робела в присутствии этой строгой женщины. Сейчас ее высокий красивый лоб хмурился. В молодости она, видимо, была очень хороша собой, даже годы не смогли стереть с ее лица утонченные благородные черты.
В руках мать настоятельница держала исписанный лист бумаги, но стоило мне войти, как она брезгливо отбросила его от себя. Тонкие красивые пальцы нервно выбивали дробь по краю дубового стола.
Взмахом руки она отослала Феклу из кабинета, мы остались вдвоем в большой уютной комнате. Под ногами мягкий пушистый ковер, у стены пылает камин, от него по комнате расходится приятное тепло.
— Каталина! Дитя мое, твой батюшка вновь прислал письмо, в коем извещает нас, что дома тебя ожидает жених. Придется тебе вернуться к батюшке.
Я упала на колени к ногам этой властной женщины, причитая:
— Матушка! Не отсылайте меня, мой дом здесь!
Что-то словно дрогнуло в лице этой женщины, и она уже более мягким тоном продолжила:
— Дитя мое, я всецело на твоей стороне, но батюшка твой грозится пожаловаться королю, если ты завтра же не отправишься в путь. Сестра Лусинда будет сопровождать тебя в дороге, всецело полагайся на нее!
Словно в подтверждение ее слов, открылась дверь и на пороге появилась сестра Лусинда. Одновременно с этим зазвонили колокола, созывая всех на утреннюю молитву.
Звон стоял такой, что я подскочила на кровати, озираясь в темноте. Спросонья не поняла, где я и что случилось.
Проморгавшись, увидела светлый прямоугольник открытой двери, а в нем сестру Лусинду с подушкой в руках. У ее ног лежал таз, свалившийся с табурета, когда она открыла дверь.
Из коридора послышалась ругань. Кажется, мы перебудили весь этаж!
— Сестра? Вам что-то нужно?
Я постаралась сказать это твердым голосом, потому что прекрасно понимала, что ей было нужно. Дверной засов выбит и качается на одной петле. А в руках сестра так мнет подушку, что из нее труха сыплется.
Нянюшка соскочила с кровати и, воинственно вытолкав монахиню из комнаты, прикрыла дверь. Из коридора все еще доносились ругательства, которым я только порадовалась, авось при свидетелях сестра Лусинда побоится сюда вернуться.
Сидела на кровати, подтянув колени к подбородку, и напряженно всматривалась в дверь. Сон как рукой сняло.
Нянюшка вернулась нескоро, зато очень довольная. Велела мне собираться.
— Сейчас выезжаем, не будем утра дожидаться. Касьян лошадь запрягает. К обеду уже и дома будем.
Вот и хорошо! Оставаться в комнате без запора было откровенно страшно. Уж лучше в повозке, которую я уже считала частью родного дома.
Вспомнила, что опять придется идти через зал, устланный грязной соломой, а обуви у меня так и нет. Зато есть полотенце — кусок грубой серой ткани, который прилагался к тазику и кувшину. Разорвала ткань на два куска, обмотала ими ноги. Будем считать это компенсацией за хлипкие запоры на дверях.
В нижнем зале было пусто и тихо. Пару раз наткнулась на лавку и стол. Света не было. Только над дверью висел одинокий фонарь, словно маяк для запоздавших путников.
Касьян стоял у повозки, поглаживая по гриве чуть слышно фырчавшую лошадку. К утру стало намного холодней. Над дорогой стелился белой дымкой туман. Ранняя весна, скорее всего конец апреля. Трава покрылась серебристыми капельками росы. Листочки на деревьях только-только проклюнулись, доносилось щебетанье каких-то птиц.
Первой села в карету, устраиваясь на жесткой скамье. Следом забралась нянюшка. Я обеспокоенно глянула на нее, стараясь в темноте разобрать выражение ее лица. Не удержавшись, спросила:
— Что там случилось, нянюшка?
Женщина поерзала на скамье, усаживаясь поудобнее.
— Соглядатайке этой наказала, чтоб восвояси ворочалась, мы без ее помощи доберемся. Пока очухается, мы уже далече будем. Свободных лошадей на постоялом дворе сейчас нет. Сама вечером слышала, что хозяйская лошадь подкову потеряла, к кузнецу утром поведут. В нашу сторону никто не направляется, так что не догнать ей нас! А там уже и дома будем, и власть ее над тобой закончится.
Вот это нянюшка! Настоящий Штирлиц! Все разузнала и такую комбинацию провернула, то-то она просила меня не шуметь, тихонько спускаясь по лестнице.
— Ты поспи, нянюшка, а мне подумать нужно, может, я что и вспомню.
Пожилая женщина явно нуждалась в отдыхе, хоть и держалась молодцом.
Нянюшка легла на противоположную лавку, положив под голову старенький саквояж, и вскоре задремала, тихо похрапывая. А я действительно задумалась, вспоминая и анализируя все, что приключилось со мной в последнее время.
Глава 5
Странно, но моя прежняя жизнь словно подернулась туманной дымкой, в какой поутру увязали копыта нашей лошадки. Словно я спала и видела красочный сон, а сейчас резко проснулась.
Самым ярким пятном в нем были бабуля Анна и подруга Юлька. Как так случилось, что, многого добившись в жизни в плане бизнеса и материального благополучия, я больше ничего не достигла? Не завела ни ребенка, ни котенка. Все думала, что у меня впереди вся жизнь, ан нет, вон как повернулось.
Муж… почему-то я была практически уверена, что именно Андрей поспособствовал моему падению в реку, а если это действительно так, то ему сильно не поздоровится! Юлька ни за что не поверит, что я решила уйти из жизни таким образом. А значит, она вцепится в моего муженька железной хваткой, словно ротвейлер, не оторвешь.
Зная ее методы работы, на сто процентов уверена, что у подруги уже собрана в папочку вся подноготная Андрея, времени у нее на это был целый месяц с того момента, как я рассказала о его измене. Мне не говорила, чтоб еще больше не волновать, но я видела, как она тайком прячет что-то, стоит мне только оказаться поблизости. Подруга щадила мои нервы.
А если это так, то муженек реально попал! Юлька со своими связями его похоронит, откопает и еще раз похоронит! Впрочем, он сам выбрал свою судьбу.
А какова моя судьба? Что ждет меня в этом новом, совершенно незнакомом мире? Почему-то именно сейчас я поняла, что все это реально. Поскрипывающая, грозящая рассыпаться прямо на дороге повозка, которую нянюшка гордо именовала каретой, и сама нянюшка, спящая на соседней лавке, и поднимающееся над полем солнце, краешек которого я видела со своего места в оконце. Вот прямо сейчас весь этот мир, он принял меня, признал своей.
Пересела ближе к дверце, полностью отдернула выцветшую ветхую занавеску, закрывающую окно. Стекла, конечно же, не было, и в лицо подул прохладный ветерок. Но ярко-желтый диск солнца, поднимающийся все выше в небеса, обещал жаркий день.
Мы ехали по грунтовой дороге, и позади кареты поднималась серой дымкой пыль. Луга, простирающиеся до самого горизонта, радовали глаз молодой зеленью. Иногда встречались небольшие рощицы. На деревьях только проклюнулись почки, и ветки были похожи на ажурные кружева. Сама не заметила, как начала улыбаться.
За всеми своими мыслями не заметила, как проснулась нянюшка и теперь задумчиво смотрела на меня. Она как-то изменилась, плечи расправились, спина стала ровнее, а с лица исчезло придурковатое добродушие — взгляд стал уверенным и серьезным. Да и сама она словно несколько годков скинула. Интересные метаморфозы, что бы там они ни означали.
— Нравится?
Она подвинулась ближе к окошку.
— Очень! — не стала я кривить душой.
— Эти земли всегда принадлежали роду Снежных, а теперь ты их хозяйка. И только в твоих силах возродить их былое величие.
В ее словах чувствовалась какая-то горечь и обреченность. Словно женщина не верила, что мне это по силам.
За окошком показались кособокие домики, крытые соломой. Босоногие дети, одетые в старенькую, латаную-перелатаную одежонку, копошились прямо у дороги. Они побежали за нашей повозкой, подбадривая друг друга криками.
— А где взрослые? — вырвалось у меня.
Кроме детей, в деревне никого не было видно.
— В лугах все, оставшуюся скотину на выпас погнали. Да и мало после войны взрослых осталось, бабы одни. И то, у кого была возможность, уехали к родственникам или в город подались в поисках лучшей доли. Голодно здесь стало без хозяина.
— Как «без хозяина»? А чья это деревня?
Нянюшка недобро ухмыльнулась, я не узнавала в ней ту добродушную наседку, квохчущую над «своей деточкой».
— А твоя это деревня. Одна из трех, что входит в твое наследство. Батюшка твой оброк-то с деревенских не забывает собирать, а вот помощи и хозяйской руки от него не дождешься. Дальнее это.
— Если есть Дальнее, выходит, есть и Ближнее?
— Вспомнила, значит? Дальнее, Ближнее и Озерное и все прилегающие к ним земли. Это все твой батюшка так и не смог продать, отчего очень злился. К земле у него никогда тяги не было. Всем управляющий занимался. Да он тоже с войны не вернулся. Кто мог — разбежались. Остались те, кому идти некуда.
Я смотрела в окно на серые приземистые дома, словно припорошенные пеплом, покосившиеся заборы. Даже худенькие лица бежавших за нашей повозкой детей казались серыми.
На щеку сама собой скатилась одинокая слезинка.
Нянюшка положила на мою руку ладонь, успокаивая.
— Я хочу им помочь! — воскликнула я с горячностью, поворачиваясь к нянюшке и стискивая пальцами ее кисть.
В ее глазах я уловила что-то такое… Так родитель смотрит на своего ребенка, с нежностью и гордостью.
— Моя девочка! Вся в мать!
— Нянюшка, если не было управляющего и папенька не занимался хозяйством, кто за всем присматривал?
— В каждой деревне есть староста. Он и распоряжается всем, и оброк собирает. А в поместье экономка.
— Экономка?
Я сразу представила себе худую чопорную даму с большой связкой ключей на поясе.
— Да, экономка. И это единственный человек в поместье, на которого ты можешь всецело положиться.
Озорная улыбка скользнула по лицу женщины, чем вызвала мое недоумение.
— А как же ты, нянюшка?
Все эти перемены в облике женщины и ее последние слова начали меня пугать.
— Так я и есть экономка поместья!
Ее глаза лучились весельем. Видимо, мой испуг ее рассмешил. Она словно с каждым словом прощупывала меня, выводя на эмоции.
— Ты была слишком маленькой, наверное, действительно многого не помнишь. Моя семья служит роду Снежных верой и правдой испокон веков, матушка была экономкой в замке барона Снежного, твоего деда. А я пошла горничной к твоей матери, Амелии, и, хотя я была намного ее старше, мы с ней сильно сдружились.
Я была для нее не просто горничной, но и компаньонкой. Учителя, которых нанимали для Амелии, учили заодно и меня. Мои платья, конечно, были не такими роскошными, как у юной баронессы, но их тоже украшал шелк и кружево. А когда Амелия вышла замуж и получила в наследство это поместье, конечно же, я поехала вместе с ней!
А вскоре по приезде вышла замуж за управляющего поместьем, вдового, но очень симпатичного и веселого мужчину. Это были самые счастливые годы нашей жизни. Но потом все пошло наперекосяк. Так случилось, что я потеряла своего еще нерожденного ребенка, а Амелия чуть не потеряла тебя. Словно проклятье кто наслал. Она была так слаба, что мне пришлось взять уход за новорожденной девочкой на себя. Первое слово, которое ты произнесла, было «нянюшка».
Женщина улыбнулась, и морщинки вокруг ее глаз собрались солнечными лучиками. Она успокаивающе поглаживала мою руку ладонью.
— Беда не приходит одна, вскоре Амелии не стало. Натан, твой отец, чуть с ума не сошел от горя, словно потерял смысл жизни. На тот момент он был очень близок с Питером, забота о сыне заняла все его мысли. Правда, эта удушающая забота вскоре стала сильно того тяготить. Парень всеми силами пытался вырваться из-под отцовской опеки, потому и на войну пошел.
О тебе отец словно забыл, хотя он и до этого не жаловал дочь своим вниманием. А когда однажды ты попалась ему на глаза, внезапно сильно разозлился и решил отправить тебя в монастырь. Слишком сильно ты походила на мать. Глядя на тебя, он каждый раз вспоминал о любимой жене, которую потерял навсегда. Никакие уговоры и мольбы не помогли, Натан был непреклонен, тебя отправили на воспитание к сестрам в монастырь.
Я старалась навещать тебя при любой возможности. Отправляла подарки. А потом началась война, все мужчины ушли, и забота о поместье целиком легла на мои плечи. Больше в поместье не было людей, обученных грамоте.
Вернулись не все. Не пришел назад и твой брат Питер, не вернулся мой муж, в деревнях остались одни бабы.
Женщина замолчала, словно вновь вспоминая те нерадостные события…
Я тоже молчала, стараясь не разрушить тоненькую ниточку взаимопонимания, протянувшуюся между нами. Нянюшка качнула головой, словно отгоняя грустные думы.
— Натан, как вернулся и узнал, что сына, который был смыслом его жизни, больше нет, так и запил. Что мог, продал. И остался от баронских земель этот малый клочок. Так он и его умудрился заложить. А как кредиторы прознали, что он на это права не имеет, не может распоряжаться твоим имуществом до твоего совершеннолетия или замужества, так начали осаждать поместье с угрозами.
Вот тут папеньке и пришлось тебя домой возвращать. Даже жениха тебе нашел. Соседа нашего, барона Мерзякина.
Словно тень набежала на лицо нянюшки, она и губы поджала, сложив куриной жопкой.
— Я не хочу замуж! — вырвалось у меня.
— Да кто ж тебя спрашивать будет? До своего совершеннолетия ты во власти батюшки своего.
— И сколько мне осталось до этого самого совершеннолетия?
— Два года!
Два года! Мне нужно продержаться два года, и я буду свободна!
— А что, нянюшка, жених-то каков из себя? Молод ли, хорош собой?
Рассматривать придется разные варианты. Возможно, мне удастся договориться с женихом, подождать два года со свадьбой.
— Пес он смердявый, а не жених!
Опаньки! У нянюшки даже ноздри раздуваются от гнева. И какую подлянку мне вновь подложил милый папенька?
— Старый он, словно пень плешивый. Но богатый — страсть, этого не отнять! Каким-то образом его поместье в войну не пострадало, а только богаче стало. И повадился он на старости лет жениться. Да все на молоденьких. Уже трех жен в могилу свел! Берет в невесты дочек обедневших дворян, а тут целая баронесса подвернулась! Он папеньку твоего целых два месяца поил да обхаживал, пока тот согласие свое на твой брак не дал.
А вот это уже конкретное попадалово!
— Нянюшка, я не хочу замуж! — заканючила я.
— А чего ты хочешь? Назад в монастырь?
— Нет, в монастырь я тоже не хочу! — твердо ответила ей.
— Вот это другое дело! А то как я тебя на тракте-то встретила, ты все ревела — в монастырь хочу да в монастырь хочу! Пока на мосту колесо у кареты не подломилось да ты из открывшейся дверки в реку-то не улетела. Да, думаю, не сама ты туда упала, не иначе сестра Лусинда помогла.
— Нянюшка, а почему ты тогда, как бы это сказать…
— Дурочкой прикидывалась? — с полуслова поняла она меня.
Я согласно кивнула.
— Не доверяю я монастырским, как чувствовала, что дело нечисто. Уж больно мать настоятельница тебя отпускать не хотела. Настоящего цербера тебе в сопровождение дала. А от придурковатой старой бабки кто таиться станет? На нее и внимания не обратят.
— Ну ты, нянюшка, настоящая актриса! — восхитилась я.
— Подъезжаем!
Она вновь легонько сжала мою руку, указывая на окно. Там на небольшом пригорке высилось красивое старинное здание с большими белыми колоннами, башенками и балконами, похожее на небольшой замок.
Грудь сжало, внутри словно разгоралось тепло, кровь быстрее побежала по венам, я сразу поняла: вот он, мой дом!
— Нянюшка! Я не хочу замуж и в монастырь не хочу! Хочу сама управлять своим поместьем. Хочу, чтобы люди в деревнях не голодали. Чтобы земли вернули былое величие. Ты мне поможешь?
Глава 6
Сказочное видение дома с колоннами скрылось за деревьями. Лошадка не спеша тянула повозку по аллее, деревья которой напоминали обычные каштаны. На ветках уже набухли крупные шарики бутонов. Думаю, когда они распустят лепестки, здесь будет очень красиво.
С нетерпением я вглядывалась вперед, дожидаясь, когда же мы наконец приедем. Очень хотелось рассмотреть дом вблизи.
Но чем ближе мы подъезжали, тем явственнее виделись следы запустения. Обочины дороги украшали высокие пожухлые стебли прошлогоднего бурьяна, пару раз попадались погибшие деревья, на их ветвях так и не проснулись почки. Никто не потрудился убрать мертвые стволы, темнеющие, словно бельмо на глазу, в ряду подернутых зеленой дымкой деревьев.
Копыта лошадки зацокали по камням, которыми была выложена подъездная дорога. Впереди показались открытые чугунные ворота, одна из створок которых косо висела на покореженной петле. От ворот, насколько хватало взгляда, тянулся забор, сложенный из грубо обтесанного известняка.
Когда-то здесь было очень красиво, вот только декоративные кусты без должного ухода разрослись, а клумбы, видимо, пустовали не один год, на них также виднелись стебли бурьяна чуть ли не в мой рост.
Большой фонтан в виде неизвестного мне цветка был завален прошлогодней листвой и другим мусором, а сам дом вблизи оказался обшарпанным и подслеповатым. Многие окна были закрыты деревянными ставнями, на которых уже давно облезла вся краска. А белые колонны в темных подпалинах, словно вокруг них кто-то пытался развести костер.
Всего в доме я насчитала три этажа, не считая башенок, которые, видимо, имели чисто декоративное значение. Сколько же народа здесь проживало? Дом казался огромным!
— Сколько же человек здесь живет? — вопрос вырвался сам собой.
— Семь человек. Сам барон Натан Снежный, Касьян со своей женой Миной, нашей кухаркой. С ними проживает сын Гурий шестнадцати лет. Он помогает родителям по хозяйству. Отец Мины, Иппатий, когда-то был дворецким, а теперь слишком стар, чтобы исполнять свои обязанности. Да и некому сейчас прислуживать, в поместье практически не бывает гостей, кроме кредиторов и соседа, барона Мерзякина. Иппатий прибыл в поместье вместе со мной и молодой баронессой, и его семья до последнего остается преданной роду Снежных.
Еще в доме проживает Несса. Девчушке всего четырнадцать лет, родители погибли, когда на территории поместья шли бои. Их деревня сгорела почти дотла, малышку нашли в погребе, куда ее успели спрятать родители. Родственников у девочки больше нет, вот я и взяла ее в дом помощницей. Несса прибирается в доме и помогает Мине на кухне и в огороде.
Вместе со мной всего семеро. Немного, но барон уже несколько лет не платит жалованье, все трудятся за пропитание и крышу над головой, хотя Касьян с семьей давно мог податься в город, ведь он на все руки мастер. Да и Мина — отличная кухарка, ума не приложу, как она ухитряется готовить, ведь погреба и кладовые давно пусты.
Безрадостная картина складывается. Даже не представляю, как в одиночку можно прибираться в такой махине. А еще дом ведь нужно протопить. Сейчас, судя по всему, ранняя весна, но ведь зима здесь, наверное, тоже бывает. Эх, нужно бы поскорее узнать о мире, в который я попала.
Нянюшка, конечно, многое может рассказать, но некоторые вопросы я не могу задать даже ей, иначе она заподозрит неладное. Пусть я могу забыть само поместье, это можно списать на то, что последний раз была в усадьбе много лет назад еще ребенком, но какие здесь времена года — это-то я должна знать!