Ген апокалипсиса: Волчица и Кэп

Глава 17. Портрет

Анжелика

— Ты не заболела, Волкова?

Саша подозрительно сощурился, разглядывая меня так, будто перед ним стояла моя зомби-копия.

И возразить нечего. Обычно меня на на кухню силком не затащишь. Оттирать огромные кастрюли от пригоревшей каши и драить тарелки, когда за окном уже темно, а в казарме тепло и кто-то травит байки, — такое себе удовольствие. Я всегда старалась с кем-нибудь поменяться. Под любым предлогом. Хоть зубная боль, хоть «я, кажется, умираю, Саш, прости, отмажь».

— Здорова, — огрызнулась я, натягивая перчатки. — Просто решила побыть полезным членом общества в качестве исключения.

Саша хмыкнул, но спорить не стал. Только покачал головой и ушёл, бормоча что-то про «совсем девка с катушек съехала».

А я в душе довольно потёрла руки.

В этот раз ботанику не отвертеться. Я за ним уже неделю наблюдала, как шпионка. У меня скопилось столько вопросов про «Рассвет». Откуда у него эта листовка? Бывал ли он в этом лагере? Если нет, правда верил, что где-то в самом деле существует утопическое безопасное место?

Но всякий раз, когда мы оказывались в поле зрения друг друга, меня накрывало. Неловкость впивалась в горло, язык прилипал к нёбу, и я, захлопнув рот, просто уносила ноги в противоположном направлении.

Ну почему он сам не мог подойти?! Создавалось впечатление, что он специально меня игнорирует. Видит мои жалкие потуги и делает вид, что ничего не замечает.

Сегодня всё будет по-другому.Мы вдвоём на дежурстве. Я не упущу этот шанс.

Я намывала уже третью кастрюлю. Пальцы сморщились от воды, а этого книжного червя всё не было.

Наконец, он соизволил явиться.

— Какого хрена?! — вылетело у меня раньше, чем я успела подумать.

Не так я планировала начинать нашу беседу. Совсем не так.

Я швырнула резиновые перчатки в раковину, и в тот же миг мыльные брызги хлестнули в лицо. Острая боль пронзила глаз.

— Да чтоб тебя! — прошипела я, зажмурившись и тряся головой.

— Прости, я... — Костя замялся на пороге.— Не думал, что засну.

Я проморгалась и только тогда всмотрелась в него по-настоящему. Щёки пунцовые. Глаза красные, с сеточкой лопнувших сосудов. Вряд ли ему настолько было стыдно за опоздание.

— Ты заболел? — спросила я уже другим тоном.

Костя пожал плечами.

— Я в порядке. — Он шагнул к раковине, протягивая руку за перчатками. — Давай, домою остальное. Ты уже почти всё сделала.

— Спятил? — фыркнула я, перехватив его запястье. Кожа под моими пальцами горела. Он был слишком горячим для человека, который просто «в порядке». — Сядь.

Он дёрнулся, но я держала крепко.

— Сядь, я сказала. Не прикасайся к посуде, а то свалишься. Принесу жаропонижающее. В каморке должна быть аптечка.

— Лика, не надо... — начал он, но я уже развернулась к двери.

Он запил лекарство мелкими глотками, а я продолжила уборку под его пристальным взглядом. Сначала это бесило. Потом я привыкла. Ну смотрит и смотрит.

Когда я закончила драить полы в столовой, тишина стала совсем невыносимой. Я отжала тряпку и бросила:

— Ну что? У меня на лице вылез зомби-глаз? Или кожа сыпется?

Костя сипло и коротко рассмеялся.

— Нет. Всё в порядке. Просто... у тебя интересные черты.

Я обернулась.

— Рисую немного, — объяснил он смущённо. — Захотелось нарисовать твой портрет.

— О... — вырвалось у меня.

Я сделала шаг к нему и вдруг, сама от себя не ожидая, выпалила:

— Хорошо. Рисуй. А я нарисую твой. За компанию.

Костя удивлённо приподнял бровь, и я уже мысленно отвесила себе подзатыльник. Ну и зачем я это ляпнула? Я же рисую и пишу, как курица лапой.

— Договорились, — улыбнулся он.

Я без зазрения совести вырвала два листка из записной книжки повара — он всё равно редко туда заглядывал. Стащила у него со стола простой карандаш с ручкой и вернулась к Косте с трофеями.

Полчаса мы просидели под аккомпанемент из скрипа карандаша по бумаге и моего тяжёлого дыханием от напряжения. Я то поднимала глаза на Костю, стараясь запомнить каждую линию его лица, то снова утыкалась в лист, пытаясь перенести увиденное на бумагу.

Откровенно говоря, получалось ужасно.

Я покосилась на свой шедевр и мысленно застонала. На листе красовалась нелепая карикатура: кривое лицо с огромными очками и глазами разного размера. Один, что называется, смотрел на нас, другой на Кавказ. Про нос и говорить нечего. Будто Косте в детстве несколько раз ломали переносицу.

Обидно, если честно. Я ведь правда старалась сделать что-то, что можно будет потом показать и не сгореть со стыда. Но руки, видимо, росли не из того места.

Я вновь подняла глаза на Костю. Дыхание на секунду сбилось, по щекам разлилось предательское тепло, которое я никак не могла контролировать.

«Милый, зараза» — пронеслось в голове, и я мысленно отвесила себе подзатыльник за эту дурацкую мысль.

— Ну всё, — выпалила я, отводя взгляд и протягивая руку за его рисунком. — Вскрываемся. Только чур без смеха. Я знаю, что талант обошёл меня за километр.

Я ожидала, что у него получится лучше, чем у меня, но...

— Обалдеть!

С бумаги на меня смотрела я. Только какая-то другая. Не та вечно нахохленная Волкова, которая огрызается на каждом шагу и прячет уязвимость за колючками. А мягкая, даже нежная, что ли?

— Я что правда так выгляжу? — выдохнула я, не в силах оторваться. — Со стороны?

Костя пожал плечами, но в глазах плескалось довольство..

— Мне теперь неловко за свои каракули, — пробормотала я, пряча рисунок за спину. — Не подумай, ты гораздо круче, чем я изобразила. Просто у меня руки... ну, ты понял.

Он потянулся, и я, сама не ожидая, отдала ему своё «творение». Костя посмотрел на него и вдруг широко улыбнулся.

— Ну всё, я выкидываю.

— Нет, — сказал он совершенно серьёзно, убирая рисунок к себе на колени.

— В смысле нет? Там же уродство!

— Не важно. Оставлю себе. Как подарок от тебя.

Мы вышли из столовой. Костя вызвался проводить меня до комнаты. Я не спорила. У порога сунула ему в руки оставшиеся таблетки, которые прихватила из аптечки про запас.

— На. Выпьешь перед сном. И не смей завтра вставать, если не полегчает. Я проверю.

— Спасибо, Лика.

— Ага, — буркнула я и нырнула в комнату, захлопнув дверь быстрее, чем он успел сказать что-то ещё.

Я рухнула на кровать и уставилась в потолок. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели, а в голове крутилась одна и та же мысль: «Что это сейчас было?»

И только спустя полчаса, когда я уже начала проваливаться в сон, меня осенило.

— Идиотка! — прошептала я в темноту, резко садясь на кровати.

«Рассвет». Я же должна была расспросить о нём!

Я зарылась лицом в подушку и тихо застонала.

Глава 18.4-7-8

Люди вокруг часто боялись одиночества. Для меня же оно было недостижимой мечтой. Ведь я никогда не был один.

Впервые мой внутренний демон подал голос в пять. Во время очередной гулянки родители что-то не поделили — посуда полетела в стены, в ушах поселился звон и крики. Я часто прятался в шкафу. Забивался в самый угол, сжимался, как котёнок, и ждал, пока не станет тише. И тут я услышал его. Ласковый шёпот:

«Не бойся».

Всё начиналось безобидно. Голос был для меня вроде друга. Подбадривал, заставлял чувствовать себя смелым. Иногда он подстрекал меня на мелочи, казавшиеся забавными и правильными. Я мог прятать деньги от отца, выливать алкоголь в раковину или разбавлять его водой. Я думал, что голос помогает мне, что только он понимал меня и мою боль.

Но постепенно задания менялись, и голос всё настойчивее просил меня о иных вещах. Подсыпать таблеток в еду, чтобы родители уснули. Или после попойки я должен был закрыть окна, включить газ и уйти из квартиры.

«Они тебя не любят. Ты им не нужен. И они тебе не нужны».

Но я не послушался. Испугался приказов. И самого себя тоже. А потом органы опеки забрали меня и поместили в детский дом. Там я встретил Дениса. И голос замолк.

Я не знаю, чем это объяснить. Может, Денис был таким громким, что внутри не осталось места для шёпота? С первого же дня он тащил меня за собой, смеялся, спорил, защищал. И я почувствовал себя по-настоящему живым.

Но однажды голос вернулся. Ещё более требовательный, ещё более жестокий и изобретательный. Он подсказывал способы, которыми можно было избавиться от старших мальчишек-задир, от воспитателей, отбирающих порцию супа за провинность. От любого, кто вставал на пути и не нравился ему. Я не хотел. Никогда не хотел причинять вред.

Мой голос — не норма. Я знал это и пытался бороться с чудовищем, обжившимся внутри меня. Особенно пытался, когда Денис находился рядом.

За маской балагура и раздолбая жил наблюдательный гений. В один день он обязательно понял бы, кто я такой. А я бы потерял единственного человека, который делал меня нормальным. Превратился бы в того, кого лепил из меня голос.

Кто бы мог подумать, что именно этот страх приведёт меня к краю пропасти и к тому, кто столкнет в неё всё человечество.

Из личного дневника Марка Соколова.***Марк

Мы спустились с лестничного пролёта, когда из-за поворота вылетела четвёрка фанатиков. Они пронеслись мимо, не обратив внимания ни на нас, ни на надрывные стоны Лёхи, у которого началась горячка. Он едва переставлял ноги, навалившись на наши плечи. Я повторял, чтобы он сдерживал звуки, но Леха не слышал.

Когда шаги удалились, я перехватил Лёху удобнее. Оля едва доставала нам до подмышек, но продолжала упрямо тащить больного.

Она шумно выдохнула, сдувая чёлку с глаз:

— Когда он поправится, я заставлю его сутки таскать меня на руках вокруг Бастиона.

Ссадина на щеке заныла от натяжения кожи, но улыбка не желала исчезать с лица.

— Звучит как мечта, — ляпнул мой рот.

Пару раз я представлял, какая Оля на ощупь. Она покосилась на меня. В её глазах мелькнуло ни то удивление, ни то любопытство, и мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Какие интересные у тебя мечты, — почти весело фыркнула она. — Так уж и быть, можешь понести меня следующим.

Я моргнул. Может, я всё-таки крепко приложился головой? Или мы в самом деле флиртовали? Посреди побега, с почти бездыханным Лёхой на плече?

Пол и стены заходили ходуном. Лёгкая дрожь переросла в мощный толчок, словно огромный великан вдруг рухнул на эту школу.

— Землетрясение?! — заикаясь, предположила Оля.

С потолка посыпалась штукатурка. Не сговариваясь, мы прибавили скорость. Подошва влажно хлюпала, соприкасаясь с грязью, но мы не останавливались. Ни на секунду. Ни чтобы перевести дыхание. Ни чтобы оглянуться.

Мы ввалились внутрь ближайшей не закрытой машины втроём. Кое-как я затащил Лёху на заднее сиденье, Оля же плюхнулась на пассажирское.

В здании вновь что-то грохнуло. Я скользнул под руль. Трясущимися пальцами рванул панель и выудил пучок проводов.

Оля тем временем шарила в бардачке.

— Взгляни.

Я хотел ответить, но язык будто сжали ледяными щипцами, лишая возможности издать даже писк. Она говорила о флэшке, и я всё бы отдал, чтобы сосредоточиться на этой синей вещице, а не на пилюлях, рассыпанных по её коленям.

В голове стало пусто. И одновременно слишком тесно. Тело заполонили красочные ощущения. Голос внутри — моё чудовище — казалось, узнавал всё, что я видел.

Эти картинки. Эти уродливые, злобные твари выползали на свет, как черви после дождя. Но в отличие от безобидных созданий, мои копошились, зудели под кожей и, чёрт побери, кусались.

Писк аппаратов в ушах перекрывал все иные звуки. Режущий свет выжигал зрение.

Задыхаюсь. Задыхаюсь. Задыхаюсь.

«Задохнись. Задохнись. Задохнись», — издевательски подпевало чудовище.

— Дыши, Марк.

Тело выгнулось дугой, когда я почувствовал чужие ладони.

— Я буду считать, — настойчиво повторял женский голос. — На четыре ты дышишь. Семь секунд ждёшь. А потом мы выдыхаем. Понял?

Тёплая. Вот какая была на ощупь Оля Темных. Я никак не находил её лица. Только огненные пряди вспыхивали в расфокусе перед глазами.

— Раз, два, три, четыре…

Грудь поднималась и опадала в такт счёту.

— Пять, шесть…

Я задержал дыхание. Семь. Лёгкие горели, но я держался.

— А теперь отпусти. Выдыхай. Восемь…

Мы повторяли это столько раз, сколько потребовалось. Раз за разом, пока навязчивые мысли не потускнели до фонового шума — как дождь за окном, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать.

— Это называется заземление, — объяснила она. Её пальцы всё ещё лежали на моих скулах, слегка поглаживая. — Ты всегда должен возвращаться в настоящее и переключаться с тревожных мыслей. Правильное дыхание — один из способов.

Я облизнул пересохшие губы. Не верил, что она не кривилась от отвращения и не крутила пальцем у виска. Не смотрела так, будто я псих, от которого надо держаться подальше, а успокаивала.

Но ведь я именно такой. Я тот, кто делит свою голову с ужасным арендатором.

— Есть и другие способы? — хрипло отозвался я.

Оля кивнула.

— Я научу тебя.

Сознание прояснилось. Как раз вовремя: из распахнутых дверей главного входа вылетел Денис. На его лице сияла дурацкая ухмылка, которую я знал с детства. Следом показался Глеб, и я открыл дверцу, собираясь крикнуть им, но в тот же миг раздался нечеловеческий вопль. Окна первого этажа и стёкла ближайших машин взорвались одновременно, разметавшись сверкающей крошкой по земле.

Я неосознанно зажал уши, наблюдая, как Денис машет руками, что-то крича. И лишь когда за их спинами появилось движущее месиво, я понял, что пора сматываться.

Из-за волнения провода выскальзывали.

— Марк, быстрее! — повторяла Оля, не сводя взгляда с толпы зомби, несущейся за ребятами.

Если бы только причитания в самом деле ускоряли процесс.

Чертыхнувшись, я попытался вновь, и о чудо! Двигатель взревел. В ту же секунду на заднем сиденье стало теснее. Дверь распахнулась, и Денис чуть не приземлился на Лёху. Глеб нырнул следом, и машина качнулась под его весом.

— Здравствуй, сладкий! — пропел Денис, хлопнув по спинке моего сиденья.

Я дёрнулся от неожиданности. Наши взгляды встретились в зеркале заднего вида. Почти болезненное облегчение растеклось под рёбрами. Даже если земля разверзнется и всё вокруг полетит в ад, Денис Костров обязан стоять посреди этого хаоса. Это было аксиомой, истинность которой, я надеялся, никогда не придётся оспаривать.

Лёха заворочался и почти сразу же замолк. Понятия не имел, хорошо это или плохо.

Нога вдавила в пол педаль газа. Ворота были заблокированы брошенным грузовиком. Я рванул влево, вдоль периметра, надеясь найти другой выход. Но не успел. Грязно-жёлтое пятно вылетело слева.

Я ударил по тормозам, нас бросило вперёд. За рулём огромной «Нивы», явно модифицированной, сидел один из фанатиков с банданой на голове. Смакуя момент, он прочертил большим пальцем поперёк горла.

Я фыркнул. Мы же не в детском карикатурном фильме о злодеях. Но мой средний палец уже гордо выглядывал из окна.

Глаза фанатика полыхнули яростью.

Я вывернул руль, и мы оказались между зданиями.

Сверху, из выбитых окон, на нас посыпались зомби. Они падали плашмя, вскакивали и мчались следом, разевая рты.

Один особенно ловкий приземлился прямиком на капот. Его голову размозжило, по стеклу растеклась тёмная жижа, закрывая обзор. Дворники скрипели, размазывая эту мерзость и вынуждая сбросить скорость.

— Я ничего не вижу! — крикнула Оля, вжимаясь в кресло.

Сзади, в зеркалах, мелькнула машина преследователя. Фанатик ехал по мутантам, перемалывая их кости колёсами. Расстояние между нами сокращалось.

— Не протиснемся, — прошипел Глеб, когда впереди показался узкий выход.

Я сжал руль, мысленно соглашаясь с ним. Секунды стали тягучими, совсем как вязкая кровь из черепной коробки парня, чьи внутренности всё ещё липли к машине.

На краю сознания зажужжал шёпот: «Ты не справишься. Это конец».

Я зажмурился. Попытался выдавить этот голос, заглушить его. А потом я услышал его.

— Э-эй!

Денис. Он сидел, откинувшись на спинку, сложив руки на груди и широко ухмыляясь.

— Жми на газ, Доминик Торетто!

Я выдохнул. Глубоко, как учила меня Оля. И вместе с кислородом меня покинул и голос, который уверял о поражении.

Бока заскрежетали о кирпич, посыпались искры. Однако стены расступались так же медленно, как билось моё сердце.Мы вылетели на открытое пространство, и машину резко развернуло юзом. Я едва успел выкрутить руль.

Я выглянул в окно. Нива застряла. И я позволил себе позлорадствовать. На грёбаную секунду, пока не увидел, как что-то уродливое и громадное выпрыгивает с четвертого этажа вместе с Кирой Волковой.

Глава 19. Полёт

Когда движешься к финишу, важно уметь освобождать голову. Не сомневаться. Не думать о технике. Не бояться. Вот три столпа, на которых строили мою карьеру тренер и родители. Ты должен двигаться к цели, абстрагируясь от внешних факторов и в первую очередь от самого себя. Именно так действовали победители, уверяла мама. Было бы странно не доверять олимпийской чемпионке по художественной гимнастике, согласитесь?

Сейчас же моим финишем было чудовище. А значит, допустить, что не справлюсь и умру здесь, конечно же, нельзя.

Где-то на трибунах остался мой пистолет. В попытках вернуть его смысла имелось столько же, сколько в попытках одомашнить зомби. Даже будь в моих руках автомат, проку от него было немного. Хотя от снайперской винтовки я бы не отказалась.

В нынешних реалиях мне нечего было противопоставить тому, что сотворил с собой этот человек, и тому, что продолжала делать с ним мутация. Удивительно, что у него до сих пор сохранилась речь и та часть памяти, в которой жила ненависть ко мне и к неуязвимым.

Пришлось потрепыхаться, выигрывая время для Дениса и Глеба. Я кружила вокруг него, уходя из-под ударов и вынуждая тратить силы. Глаз пастыря вращался, не выпуская меня из поля зрения.И когда я оступилась, он выбросил руку. Её одной хватило, чтобы полностью обхватить моё туловище. Гниющие пальцы вцепились в бока. Боль тут же ослепила меня. Собственный крик оглушил. Я перестала понимать, где я и что вообще делаю — только чувствовала, как его когти входят в кожу.

Забавно. Это можно было сравнить с моим первым спуском на сноуборде.На зимних каникулах мы отправились в горнолыжный курорт в Шерегеш. Я уже неплохо каталась на лыжах, и меня переполняла уверенность, что сноуборд дастся мне без труда.

Я свалилась, не скатившись и до середины. Лёжа на снегу, я не могла вдохнуть. Сколько прошло времени, не знаю. Минуты? Часы? Казалось, целая вечность.

Потом надо мной нависло лицо отца. Он не сказал ни слова утешения, лишь молча протянул ладонь. И я, глотая слёзы, приняла её.

Вечером, когда мы пили горячий какао возле камина, он сказал:

— Тебе не раз придётся падать, Кира. Хорошо, если кто-то окажется рядом. Но в большинстве случаев помощи не будет. Поэтому не жди. Всегда поднимайся сама.

Я помню каждое его слово. Живу по этому правилу до сих пор.Не строю наивных фантазий о чудесном спасении — даже если часть меня всё же ждёт, что кто-то примет решение, придёт за мной или убьёт чудовище вместо меня. Бесполезная надежда.

Я так и не выбросила осколок, которым отбивалась от фанатиков. Он напоминал о себе покалыванием в заднем кармане.

Только бы изловчиться.

Зловонное дыхание коснулось меня тёплой волной. Брызги слюны попали на лицо. Я зажмурилась, почувствовав, как эта мерзость стекла по щеке.

Не думать. Не сомневаться.Не бояться, Кира.

Его массивная челюсть щёлкнула. Кривые зубы сомкнулись на пустоте, ведь я дёрнула головой в сторону. И тут же достала осколок, вогнав в глаз твари.

Мутант заверещал, отшвырнул меня с такой силой, что пролетев несколько метров, я рухнула на пол. Тело не слушалось. Единственное, что выходило лежать на боку и смотреть сквозь пелену, как он кружит на месте, нелепо размахивая руками.

Был бы здесь Денис, пошутил бы над этим.

От этой мысли стало теплее. Костров просил вернуться. Если не сделаю этого, он и на том свете не даст мне покоя.

Удалось сделать вдох, потом второй.

Я вдавила ладони в пол и, приподнявшись на локтях, с горем пополам оказалась на четвереньках. Голова кружилась, и я притормозила, позволив миру остановиться, чтобы не потерять сознание. Но в конце концов, собрав всю волю в кулак, выпрямилась. Меня пошатывало, но на ногах держалась...

Что-то громыхнуло. Я вскинула голову и увидела, как пастырь врезался в стену. Его припорошило извёсткой, как если бы кто-то высыпал ему на голову мешок муки. Он продолжал биться о преграду. Снова и снова. Я же решила не строить из себя терминатора. Не дожидаясь, когда он придёт в себя, просто развернулась и поплелась к выходу.

Ещё чуть-чуть, и показалась бы лестница. Выдох оборвался, я сама обратилась неподвижной фигурой, словно это могло сделать меня невидимой.

Всегда думала, что подобное возможно только в фильмах с крутыми спецэффектами или в видеоиграх. Но это далеко не игра. Только что на моих глазах стена разлетелась вдребезги. Облако пыли окутало коридор, а из проёма, рыча и извергая из пасти ядовито-жёлтую жидкость, выскочил монстр.

В голове что-то щёлкнуло. Рёбра перестали ныть, ноги перестали дрожать. Мозг выжег всё лишнее и оставил только одну команду:

Беги.

И я побежала.

Меня преследовало чувство: желание обернуться, зная, что это станет самой главной ошибкой.

Оборачиваться не пришлось.

В детстве я пересмотрела множество документалок про альпинистов. И каждый раз меня раздирало любопытство: а каково это — попасть под сход лавины? Не уверена наверняка, но, кажется, это было бы также больно, как столкновение с двухметровым мутантом, несущимся на тебя с сумасшедшей скоростью.

Я отлетела, как резиновый мячик, когда он врезался в меня. От удара об окно мир потемнел. Скатившись на подоконник, я пробовала определить, где противник.

Что он задумал? Что вообще может задумать зомби-психопат?

— Проклятье…

Писк. Вот и всё, что я успела.

Чувство невесомости засосало меня. Я поняла, что падаю, когда ветер засвистел в ушах. Он потащил меня за собой.

С каждым ударом сердца земля была всё ближе.

Как подняться после такого, папа?

Короткий вдох на пробу. Ещё один, но уже глубже. Я дышала. Я в самом деле продолжала жить!

Должно быть, сам того не желая, он принял весь удар на себя и спас меня от печальной участи. Монстр оставался неподвижен, однако слабо верилось, что прыжок с четвертого этажа его одолел.

Надо было убираться. Проблема лишь в том, что я не могла. Конечности будто утратили связь с мозгом и отказывались функционировать. Я пыталась пошевелить пальцами — ничего. Ноги — бесполезно.

— В другой раз полежишь с дакимакурой-страшилой, Волчица. Прости-прости, — тут же запричитал Костров в ответ на болезненное шипение.

Он возник рядом из ниоткуда. Руки и ноги безвольно болтались, как у тряпичной куклы, пока он уносил меня всё дальше. Денис старался быть аккуратным, но боль всё равно простреливала разные участки моего тела.