Чужая Земля: Вторжение

— Я помню, — ответила Эстер.

Мать кивнула слишком быстро и ушла.

Вечером Эстер снова искала собаку.

Отец сидел на крыльце и чинил ручку канистры; ему понадобились плоскогубцы, и он отправил дочь в сарай. Она взяла инструмент, затем вышла через боковую дверь и обошла сарай с востока. Там солнце уже ушло, земля оставалась тёплой, но можно было дышать.

Собака лежала за старой сеялкой.

Эстер остановилась. Ремешок у горла был неподвижен.

Она присела и коснулась пальцем ребра. Ничего не произошло. Вокруг мутного глаза собирались мелкие мухи. Эстер прогнала их и ещё раз положила ладонь на бок, теперь всей поверхностью, будто первый раз прикоснулась неправильно.

— Я дала тебе воду, — сказала она.

Слова прозвучали как обвинение, и Эстер испугалась собственного голоса.

Из-за сарая отец спросил, нашла ли она плоскогубцы.

— Нашла.

Она не встала.

Мухи возвращались. Эстер смахивала их рукавом, и от этого казалось, что она ещё может что-нибудь сделать. Потом заметила под лапой чужой след: мать тоже приходила сюда, в своих туфлях с полосками на подошве. Или просто проходила мимо. По следу нельзя было узнать.

Эстер поднялась, нашла у стены старый мешок из-под семян и накрыла собаку. Мешок не закрывал задние лапы. Она потянула его ниже, и голова открылась. Пришлось принести второй.

— Эстер!

Она пошла к крыльцу.

— Долго же ты.

Отец взял инструмент. На нижней губе у него была трещина, и он осторожно сжал губы, чтобы не разошлась.

— Та собака умерла, — сказала Эстер.

— Я говорил, чтобы ты её не трогала.

— Ей нужно было пить.

Плоскогубцы замерли в его руке.

— Ты брала воду?

Мать стояла за сетчатой дверью. Эстер видела белый прямоугольник её фартука.

— Немного.

— Сколько?

Она могла соврать. Отец не был всеведущим, хотя ей часто казалось иначе. Он не знал про тетрадь, про Ноя у ограды, про то, как она иногда представляла себе дорогу за пределами округа и дом, в котором двери можно закрывать изнутри.

— Сорок миллилитров.

Он положил плоскогубцы на доску.

— Значит, ты знала, что делаешь. Отмерила.

Эстер ждала, что мать выйдет. Дверь оставалась закрытой.

— Мне было её жалко.

— Мне тоже много кого жалко. Но я отвечаю за вас. За твою мать. За тебя. Ты взяла у неё воду. Понимаешь?

Он указал на дверь, и мать отступила из света.

Эстер хотела сказать про кружку. Про воду в крышке. Но тогда отец спросил бы Руфь, и всё продолжилось бы уже с ней.

— Понимаю.

— Сегодня без ужина. И останешься в комнате, пока не обдумаешь.

Она кивнула, чувствуя облегчение, за которое сразу стало стыдно. Часть её уже умела радоваться тому, что наказание оказалось меньше ожидаемого.

Наверху Эстер открыла атлас и достала тетрадь.

Рядом с числом сорок написала: «Не помогло».

Посидела, посмотрела на запись и добавила: «Это не значит, что не надо было».

Она закрыла тетрадь, прежде чем успела вычеркнуть вторую фразу.

Темнело медленно. Воздух в комнате не остывал. Эстер легла поперёк кровати, свесив ноги, и слушала дом: шаги матери, глухое покашливание отца, сухой шелест Библии. Снизу пахло разогретой фасолью. Голод пока был терпимым; жажда занимала больше места.

На улице затихли насекомые.

Эстер заметила это не сразу. Она лежала и пыталась проглотить слюну, которой почти не было, когда поняла, что слышит ход часов в коридоре. Раньше за вечерним стрекотом часов было не разобрать.

Она села.

В окно падал бледный свет. Закат давно сместился за противоположную сторону дома, но белая рама медленно розовела.

Эстер подошла ближе. Над полем, где отец оставил засохшую кукурузу, небо стало красным. Не всё: узкая вертикальная полоса поднималась из-за холма и уходила вверх, за край окна. Эстер пригнулась, чтобы увидеть её конец.

Конца не было.

Она открыла створку. Из двора донёсся скрип калитки. Отец стоял возле колодца, запрокинув голову. Руфь вышла следом, всё ещё держа в руках тарелку.

Красная полоса расширилась. Над полем проявились стебли, каждая высохшая метёлка; сарай отбрасывал две тени, и одна из них медленно поворачивалась.

Свет пульсировал. Эстер почувствовала толчок в груди, будто рядом включили большой двигатель, но двигателя не было слышно. Доски под её ногами слабо задрожали.

Снизу мать позвала Сайласа.

Он поднял руку, требуя тишины.

Вдалеке загудел автомобиль. Второй. Потом звук оборвался.

Эстер отступила от окна. На столе лежал атлас. Она хорошо видела голубые линии рек, хотя в комнате не горела лампа. Красный свет делал воду на бумаге почти чёрной.

И тогда кто-то заговорил.

Голос был тихим. Эстер услышала его так отчётливо, словно незнакомый мужчина стоял за её плечом, и резко обернулась. У двери никого не было. Радио оставалось внизу, выключенное.

— Придите ко Мне, — сказал голос.

Во дворе тарелка упала на землю.

Эстер снова посмотрела в окно. Мать стояла неподвижно. Отец уже опустился на колени у колодца. Свет двигался по его белой рубашке, сгущаясь между лопатками.

— Все жаждущие.

Эстер узнала обещание раньше, чем успела его обдумать. На миг перед ней возник стакан с рекламного щита, ещё не закрашенный: холодный, полный, с каплями на стекле. Ей захотелось протянуть руку.

Она схватилась за оконную раму.

Голос замолчал. Но желание осталось, гораздо сильнее голода и страха перед отцом. Где-то за холмом было то, чего им не хватало. Эстер ощутила это с такой уверенностью, что перестала доверять собственному ощущению.

Во дворе Сайлас плакал.

Она никогда раньше не слышала, как он плачет. Смотрела на согнутую спину и ждала, что мать подойдёт, поможет ему подняться. Руфь стояла возле разбитой тарелки и не двигалась.

Красный свет снова толкнулся в окно. Эстер прижала ладонь к груди, отсчитывая удары сердца.

Один. Второй. Третий.

На четвёртом столп потемнел.

На пятом вспыхнул опять.

Она начала считать сначала.

Багровый Столп

Глава 2

Голос над полем

На этот раз Эстер досчитала до семи.

Свет погас на мгновение, снова налился цветом, и она попробовала подстроить дыхание под его толчки. Не вышло. Сердце билось чаще, когда она смотрела вверх, и замедлялось, стоило отвести глаза. Она поняла, что меряет одно неизвестное другим, и убрала руку с груди.

— Эстер!

Отец звал из двора. Она отступила от окна, машинально оглянувшись на дверь: ещё несколько минут назад ей было запрещено выходить из комнаты.

— Иди сюда. Быстрее.

Она захлопнула атлас. В темноте под кроватью нашла ботинки, обулась без носков и спустилась. На лестнице свет попадал через маленькое боковое окно. Ступени чередовались: красная, тёмная, красная. Эстер держалась за перила, хотя хорошо знала, где скрипнет доска.

Руфь стояла на кухне, придерживая дверь плечом.

— Ты тоже слышала? — спросила она.

Эстер кивнула.

Мать сжала её локоть. Ладонь была горячей и влажной.

— Что именно?

— Придите ко Мне. Все жаждущие.

Руфь закрыла глаза. Эстер ждала вопроса, но мать только крепче стиснула её руку и вывела во двор.

Сайлас уже поднялся. Земля пристала к коленям серых брюк, на лице блестели дорожки слёз. Без очков и без привычного напряжения между бровями он выглядел моложе. Эстер невольно замедлила шаг. Таким она его почти не помнила.

— Посмотри, — сказал он.

Теперь свет было видно целиком до того места, где он скрывался за холмом. Он поднимался далеко за их полем: в окне Эстер столп казался ближе. В его середине проходили более тёмные полосы, медленно смещаясь снизу вверх. У основания небо расплывалось, как над дорогой в жару.

Эстер посмотрела в сторону лесополосы. На листьях стояли красные блики. Сами листья не двигались.

— Там пожар? — спросила Руфь.

Сайлас покачал головой.

— Ты слышала Его.

— Я слышала голос.

Мать сказала это почти шёпотом, но Эстер почувствовала благодарность: хотя бы кто-то назвал случившееся так, как оно было.

Отец подошёл к колодцу, поднял ведро за ручку и заглянул внутрь. Ведро было пустым. Он опустил его обратно, не скрывая разочарования, и Эстер стало страшно от того, как быстро он успел чего-то ожидать.

На дороге загорелись фары.

Старый фургон остановился у калитки. Из водительской двери вылез их сосед Аарон Пайк, в майке и рабочих брюках, с телефоном в руке. Эстер редко видела его без кепки; светлая полоска лба резко выделялась над загорелым лицом. Он оставил двигатель работающим.

— Вы слышали? — спросил он с дороги.

— Слышали, — ответил Сайлас.

— У нас в доме тоже. У Мэй в ванной. Она решила, я телевизор включил.

Пайк вошёл во двор и остановился рядом с ними. На экране его телефона была белая страница с маленьким вращающимся кругом.

— Ни одна зараза не грузится. Люди на шоссе остановились, стоят прямо между полосами. Я едва проехал.

— Не надо ругаться, Аарон, — сказал отец.

Обычно Пайк начинал спорить. Сейчас он только махнул рукой.

— Да. Ладно. Что это такое?

Сайлас посмотрел на него так, будто вопрос был недоразумением.

— Давай послушаем.

Они ждали.

Через ограду протянулась длинная тень фургона. Эстер слышала неравномерную работу двигателя, тихое позвякивание цепи на колодезном вороте, дыхание матери. Отец поднял подбородок. Он выглядел уверенным, но голос не возвращался, и вскоре Эстер заметила, как Сайлас сцепил руки за спиной.

Пайк посмотрел на часы в телефоне.

— Может, это военные. Что-нибудь распылили, а теперь проецируют. У меня брат видел такие штуки на концертах.

— Над полем? — спросила Руфь.

— Я не говорю, что концерт. Я говорю, свет можно…

— Не бойтесь, — произнёс голос.

Пайк умолк на полуслове.

Эстер повернулась к нему. Она была уверена, что голос прозвучал между ними, немного левее, там, где росла засохшая сирень. Но Пайк смотрел на крышу дома. Руфь прижала ладонь к горлу.

— Я слышу вашу жажду.

Голос не перекрывал двигатель. Сквозь слова Эстер по-прежнему различала его неровное постукивание. Ей казалось, что незнакомый мужчина говорит рядом, на расстоянии вытянутой руки. В этой близости было что-то неловкое. Она хотела отодвинуться, дать говорящему место.

— Видел вашу скорбь. Вы не оставлены.

Мать начала плакать. Без всхлипов, с открытыми глазами. Эстер видела, как слеза собралась у края века, стала тяжёлой и скользнула по щеке. Руфь даже не стёрла её.

— Кому Он говорит? — спросил Пайк.

Отец сделал ему знак молчать.

— Я пастырь добрый. Я пришёл собрать вас.

Последнее слово прозвучало отчётливо. Эстер представила очередь у цистерны: почтальона, стариков под вентилятором, женщину с папкой. Там тоже собирали людей, по одному проверяли карточки, ставили штамп.

Она оглянулась на калитку.

Фургон работал, дорога была открыта. Ещё ничего не случилось, что требовало бы бежать.

— Где Я, там не будет ни зноя, ни жажды. Не будет плача. Войдите в свет, и Я дам вам покой.

Слова закончились без щелчка, без шума выключенного микрофона. Некоторое время все четверо стояли так, будто речь продолжалась.

Пайк первым опустил голову.

— Мэй надо забрать.

— Подожди, — сказал Сайлас.

— Она одна там. Ей страшно.

— Возьми её и приезжай. Здесь будем ждать вместе.

Пайк быстро кивнул. Только теперь Эстер заметила, что он приехал в домашних тапочках; пятка одной завернулась под стопу. Он пошёл к фургону, не поправляя её.

— Аарон, — окликнул отец. — Кого встретишь, скажи, что здесь собираемся.

Пайк поднял руку, показывая, что услышал.

Когда фургон уехал, во дворе стало необыкновенно тихо. Сайлас повернулся к жене.

— Принеси стол из сарая. И стулья, какие есть.

Руфь вытерла лицо ладонями.

— Они приедут ночью?

— Ты хочешь оставить их на дороге?

Она покачала головой и пошла к сараю.

Эстер осталась возле колодца.

— Откуда он говорит? — спросила она.

Сайлас посмотрел на столп.

— Ты сама видишь.

— Я слышала возле сирени. А наверху — у себя за спиной.

Отец не ответил.

— Может, это передают откуда-нибудь, — сказала Эстер. — Нам надо узнать.

Он взял её за плечи и развернул к свету. Она напряглась, ожидая боли, но руки были осторожными.

— Дочь, ты видишь это?

Эстер кивнула.

— Видишь, какого оно размера?

— Да.

— И ты думаешь, что нам послали такое, чтобы мы искали провода?

Она опустила глаза. На отцовской рубашке возле второй пуговицы темнела капля пота. Эстер смотрела на неё, пытаясь отделить сказанное от того, что он хотел услышать.

— Я не знаю, кто послал.

Сайлас убрал руки.

— Помоги матери.

Стол оказался тяжёлым и рассохшимся. Руфь взялась за один край, Эстер — за другой. При переноске ножка цеплялась за землю. Они поставили стол перед крыльцом; мать принесла скатерть, которой не пользовались с Пасхи. Ткань пахла шкафом.

— Мама, ты думаешь, это Бог?

Руфь расправляла складки.

— Я думаю, что кто-то нас услышал.

— Он сказал войти.

— Сказал.

— А что там?

Мать провела ладонью по скатерти. На безымянном пальце кольцо свободно повернулось: за лето её руки исхудали.

— Может быть, вода.

Эстер хотела задать ещё один вопрос, но Руфь подняла лицо. Выражение у неё было такое, что дочь промолчала.

Через двадцать минут возле дома остановились две машины.

Пайк вернулся с женой и их взрослым сыном. Мэй поддерживала локтем маленькую сумку, другой рукой держала телефон. Она показала Сайласу экран.

— У моей сестры тоже. В Талсе. Она прислала, пока ещё проходило.

На маленьком видео столп стоял за крышами торгового центра. У камеры дрожали руки. Кто-то в кадре всё время повторял: «Посмотрите на это». Голоса Пастыря Эстер не услышала; запись была короткой и оборвалась, когда человек повернул телефон.

Сайлас взял аппарат обеими руками.

— Не только здесь, — сказал он.

Сын Пайков, Калеб, наклонился посмотреть. Он работал в мастерской и приходил домой с чёрными ногтями; сейчас ногти были чистыми, но масло въелось в складки кожи.

— А расстояние до него известно? — спросил он.

— Сестра не знает, — ответила Мэй. — У них все вышли на парковку.

Калеб посмотрел в сторону холма.

— Я думал, возле карьера. Но по дороге он никуда не смещался.

Эстер обрадовалась этому замечанию. Оно было небольшим и не решало ничего, но относилось к свету, который они действительно видели.

— Можно посмотреть с двух мест, — сказала она. — Тогда…

— Сначала послушаем, — перебил Сайлас.

Из второй машины вышла миссис Хейл с двумя внуками. Младший, лет пяти, спал у неё на плече. Старшая девочка несла пустую бутылку, смятую посередине. Эстер видела их сегодня у цистерны, далеко позади себя.

— Мы услышали на шоссе, — сказала миссис Хейл. — Я остановилась, чтобы позвонить дочери. Связи нет. А мистер Пайк сказал, вы здесь…

Она не закончила фразу. Сайлас поставил стул в тень крыльца, помог ей сесть и подложил под голову мальчика свёрнутую куртку.

Мальчик проснулся и попросил пить.

Руфь посмотрела на мужа.

Эстер следила за ними, стоя у стола. Их сегодняшняя канистра находилась на кухне. Там же висела ведомость, оставалось три чистые кружки и стакан с маленькой трещиной под ободком.

— Принеси, — сказал Сайлас.

Руфь пошла в дом.

Эстер не могла понять, как услышанные слова успели переменить правила. Ещё несколько часов назад сорок миллилитров были кражей у матери. Теперь отец сам держал стакан, пока незнакомый ребёнок пил.

На мальчике была майка с выцветшей пожарной машиной. Он положил обе ладони на стакан. Сайлас не торопил его и даже улыбнулся, когда вода потекла по подбородку.

Эстер хотелось, чтобы он и дальше оставался таким.

Следом попросила девочка. Руфь налила ей немного, потом дала кружку миссис Хейл. Мэй сказала, что они пили перед дорогой. Аарон собирался отказаться, но жена сунула ему локоть под рёбра, и он взял свою порцию.

— Тебе тоже, — сказала мать Эстер.

— Я наказана.

Она сказала это тихо, но Сайлас услышал.

— Пей.

Мать передала кружку. Вода была тёплой, со слабым запахом пластика. Эстер выпила маленький глоток, затем ещё один. Глотать оказалось больно; сухое горло не сразу поверило, что можно перестать сжиматься.

Отец стоял возле стола и смотрел на собравшихся. Его канистра опустела быстрее, чем очередь у цистерны успевала сдвинуться на несколько шагов. Он видел это. Эстер ждала, когда улыбка исчезнет.

Но Сайлас взял канистру сам и наполнил последнюю кружку.

— Ему довольно того, что мы доверились, — сказал он.

Мэй коснулась его запястья.

— Спасибо.

Эстер отвела глаза от канистры. Ей стало неловко от собственной подозрительности. Может быть, чудо начиналось именно с этого: взрослый человек переставал считать, кому сколько положено.

Мальчик на коленях у бабушки поднял голову.

— Дождь будет?

Во дворе никто не ответил сразу.

— Будет лучше, — сказал Сайлас.

Эстер посмотрела на ясное небо. Ни облака.

Мэй села рядом с Руфью и стала рассказывать о сестре. У неё на экране было ещё одно сообщение, без видео: «Мы все слышали одно и то же». Дальше шли три вопросительных знака. Ответ Мэй не отправился.

Калеб поднял телефон над головой, прошёл вдоль ограды, потом вернулся.

— В городе собираются у часовни, — сказал он. — Там хоть интернет на пару минут был. Мерсер просит людей не ходить на поля до утра.

— Мерсер видел это? — спросил отец.

— Наверное.

— Или сидит в помещении и читает сообщения?

Калеб пожал плечами.

Сайлас посмотрел на дорогу. По ней медленно проехала машина с открытыми окнами. Люди внутри смотрели вверх, и водитель едва успел объехать камень у обочины.

— Я позвоню ему, — сказал отец.

В доме у них сохранился старый проводной аппарат. Линия часто замолкала после дневных отключений, но к ночи обычно возвращалась. Эстер вошла вслед за Сайласом и услышала гудок.

Он набрал номер по памяти.

— Скай, это Сайлас. Да. Да, мы тоже… У меня Пайки, Хейл с детьми. Люди едут по дороге.

Отец прижал трубку к уху. Эстер стояла у дверного косяка. Когда он отвечал, было понятно, что говорит Мерсер.

— Я не зову их туда. Я говорю, здесь можно собраться… Нет, не надо пугать словами «не приближаться». Они только что услышали, что не оставлены.

Он замолчал надолго.

— Кто прислал? Шериф? А у шерифа есть объяснение?

Эстер услышала из трубки неразборчивую речь, потом отдельное слово: «дети».

— У меня тоже ребёнок, — сказал Сайлас.

Он взглянул на дочь. Она отступила от косяка.

— Я не подвергаю никого опасности. Мы ждём во дворе. Именно так… Хорошо. Приезжай, если сможешь.

Он повесил трубку осторожно, попав в гнездо со второго раза.

— Пастор сказал, не идти? — спросила Эстер.

— Пастор сказал ждать.

— До утра?

Сайлас прошёл мимо неё, не отвечая.

Эстер осталась в коридоре. Телефон не мог показать сообщения или снять свет над полем, зато по нему только что разговаривали двое людей, которые знали друг друга много лет. Ей захотелось позвонить мисс Белл. Узнать, слышала ли она; спросить, что делать.

Номера Эстер не помнила. В школе он был напечатан на листке для родителей, но листок остался в папке, которую отец выбросил после последнего спора об уроках.

Она поднялась к себе.

Под кроватью лежал старый телефон, без сим-карты. На день рождения Ной отдал ей аппарат своей матери: экран был треснут, но им можно было снимать и слушать музыку. Сайлас не запрещал его прямо. Он считал телефон сломанным, и Эстер никогда не уточняла.

Она нажала кнопку. В верхнем углу появилось восемь процентов.

В последние дни Эстер берегла заряд для фотографии страницы из учебника, которую Белл обещала дать, если найдёт второй том. Теперь включила запись звука.

У окна тянуло разогретой землёй. Столп продолжал пульсировать. Она положила телефон на подоконник микрофоном наружу и посмотрела на таймер. Секунды менялись ровно, не обращая внимания на свет.

Эстер постучала ногтем по раме.

— Это я, — сказала она. — В комнате. Запись.

Она почувствовала себя глупо. Внизу люди говорили тихими благоговейными голосами, а она объясняла предмету, где находится. Но если речь повторится, ей хотелось потом отличить её от собственных мыслей.

Дверь на лестнице хлопнула. Кто-то принёс ещё стулья.

Эстер ждала.

Спустя несколько минут голос прозвучал снова.

— Не бойтесь пути.

Она вздрогнула и взглянула на экран. Таймер продолжал идти. График звука, прежде почти плоский, поднялся короткими зубцами.

— Не берите с собой того, что тяготит вас. Оставьте заботы этого мира. В Моём доме довольно места.

Эстер закрыла глаза и попыталась определить направление. Справа. Нет, позади. Она развернулась; ощущение места не стало яснее.

Она зажала уши ладонями.

Голос сделался тише. Вместе с ним исчезли разговоры во дворе, и сильнее застучало сердце. Эстер отняла одну ладонь. Слова вернулись полностью.

— Слабого поддержите. Уставшего приведите. Пусть никто не останется за порогом.

Она посмотрела на дверь. Ей стало стыдно, что она стоит отдельно, наверху. Внизу были ребёнок, которому нужен сон, усталая мать, старушка, не дозвонившаяся дочери. Им пришлось выйти из домов в темноте, а Эстер пряталась возле своего телефона.

Она потянулась остановить запись, но не нажала.

Чувство пришло одновременно со словами, как жажда при первом обращении. Оно могло быть её собственным. Никто не мешал ей думать о людях и без чужого голоса. Но раньше она не ощущала вину за то, что хочет несколько минут побыть одна.

— Я проведу вас туда, где не будет смерти.

Голос замолчал.

Эстер остановила запись. Экран мигнул предупреждением о батарее.

Она подвинула ползунок к началу и нажала воспроизведение. Послышался её стук по дереву. Потом голос Эстер, тонкий и неуверенный: «Это я. В комнате. Запись».

Она промотала дальше.

Незнакомый мужчина заговорил из маленького динамика.

Эстер взяла телефон обеими руками. Он был здесь: теперь его можно было остановить, повторить, сделать тише. Это доставило облегчение, которого она не ожидала. Она прослушала начало второй раз. Слова остались теми же.

Потом звук захрипел. Телефон выключился.

Эстер смотрела на потемневший экран. Ей хотелось запомнить, что запись существует, даже если аппарат больше не включится. Она достала тетрадь.

Написала время по часам в коридоре. Затем: «На телефоне слышно. Когда закрываю уши, тише. Не знаю, откуда».

Подумала и добавила: «Называет себя пастырем».

Внизу запели.

Сначала один голос, женский. Потом к нему присоединилась Мэй. Эстер знала гимн: они пели его в часовне, когда ещё работали кондиционеры, и мальчик в переднем ряду всё время стучал ботинком по ножке скамьи. Здесь слова растягивались, потому что никто не играл на фортепиано.

Она выглянула.

Отец стоял рядом с Пайком. Оба смотрели на свет. Мэй и Руфь сидели у стола, держась за руки; Эстер никогда не видела, чтобы мать держала за руку другую женщину. Это выглядело просто и хорошо. От этого хотелось спуститься ещё сильнее.

Она спрятала тетрадь и пошла вниз.

Возле дороги появился белый автомобиль с вмятиной на крыле. Скай Мерсер вышел, положив на сиденье небольшую Библию. Пастор был худым, с рыжей бородой, которую недавно почти целиком сбрил из-за жары. Под подбородком осталась полоска светлой кожи. Когда-то он приносил Эстер книги из районной библиотеки. Она помнила, что одну из них отец не разрешил читать, а Мерсер забрал обратно, не сказав ни слова.

Он поздоровался со всеми по имени, спросил, не нужно ли кому-нибудь в медпункт, затем присел перед миссис Хейл.

— Куда ваша дочь собиралась ехать?

— В Сент-Джозеф. После работы. Я не знаю, доехала ли.

— Мы оставим сообщение в часовне. Когда связь восстановится, она будет знать, где вас искать.

Он записал номер на бумажке, не обещая, что всё непременно будет хорошо. Эстер понравилось, что он не обещал.

Потом Мерсер посмотрел на её лоб.

— Ударилась?

— В очереди.

— Голова не кружится?

— Уже нет.

— Если начнёт, скажи.

Сайлас отодвинул свободный стул.

— Послушал бы ты это здесь, Скай.

— Я слышал возле часовни.

— Ну?

Пастор не сел. Он повернулся к столпу. Багровый свет проходил по его лицу, оставляя глаза в тени.

— Я не знаю, что мы видим, — сказал он.

Пайк кивнул слишком энергично, будто давно ждал разрешения на эту фразу.

Сайлас провёл рукой по волосам.

— Он говорит словами Писания.