Чужая Земля: Вторжение

— Я слышал.

— И ты не узнаёшь?

Мерсер помолчал.

— Узнаю слова.

Мэй отпустила руку Руфи. Во дворе стихли разговоры.

Эстер посмотрела на отца. Подвижное, мягкое выражение постепенно уходило из его лица.

— А чего ещё тебе нужно? — спросил он.

— Чтобы люди не бросались ночью туда, о чём мы ничего не знаем. Там поля, карьер, старая дорога. Сколько машин сейчас на обочине? Если кто-нибудь упадёт или потеряется…

— Я никого не отправлял.

— Я знаю. Спасибо, что позвал их сюда.

Мерсер сказал это без нажима, и Сайлас немного успокоился. Он даже кивнул.

— Но утром, — добавил пастор, — тоже не стоит идти бездумно. Шериф пытается связаться с округом. Мы должны хотя бы узнать, есть ли там опасность.

— Он сказал, где нет смерти, — произнесла Мэй.

Мерсер посмотрел на неё.

— Да.

— Разве такое можно говорить просто так?

На этот вопрос он не ответил.

Калеб сидел на нижней ступени крыльца. Он всё это время крутил телефон, ловя сеть. Теперь поднял голову.

— Там машины едут.

За холмом двигались крошечные огни. Эстер не сразу их заметила: красное сияние делало фары тусклыми. Огни шли друг за другом по дороге к старому карьеру, останавливались, снова начинали двигаться.

Мэй встала.

— Может, там уже кто-нибудь…

— Мэй, — сказал Пайк.

Она села, но продолжала смотреть.

Эстер подумала о женщине, которая уронила упаковку бутылок. Если та видит столп сейчас, что удержит её на месте? И что удержало бы саму Эстер, если бы отец не стоял рядом, если бы она не помнила собаку под двумя мешками?

Она не хотела туда идти.

И хотела.

Оба желания существовали одновременно, и выбрать одно как настоящее у неё не получалось.

Возле стола задрожал телефон Мэй. Все обернулись на звук. Сообщения приходили одно за другим; женщина держала аппарат так, чтобы Мерсер тоже видел.

— Сестра, — сказала она. — «У нас в новостях». Вот. «В Мексике тоже». И ещё фотография…

Фотография долго не открывалась. Эстер увидела несколько строк на чужом языке, маленькое красное пятно под ними. Затем картинка стала чётче: высокий столп за городскими зданиями, люди на балконах.

— Везде, — прошептала Руфь.

Мерсер отошёл к своей машине за приёмником. Пока он открывал багажник, Сайлас взял телефон Мэй. На экране шло сообщение из группового чата. Он читал его молча, шевеля губами.

— Небесный Пастырь, — произнёс отец.

Мэй заглянула через его плечо.

— Так они Его называют.

— Да, — сказал Сайлас. — Так и есть.

Эстер слышала, как эти два слова переходили от одного человека к другому. Миссис Хейл повторила их, успокаивая проснувшегося внука. Руфь сказала Пайку, что Небесный Пастырь обещал привести уставших. Каждая фраза делала имя привычнее.

Когда Мерсер вернулся, говорить о неизвестном голосе уже стало трудно. У него появилось имя, а у людей — способ обращаться к нему.

Пастор поставил приёмник на стол. Аппарат работал от ручной зарядки; Мерсер повернул складную рукоятку несколько десятков раз и выдвинул антенну. Калеб предложил подержать её, но приёмник сразу поймал местную волну.

Ведущая читала сообщения. Она торопилась и дважды начала одну фразу сначала.

«…просим водителей оставаться в автомобилях. Не следует пересекать ограждения частных участков. К настоящему моменту похожие явления зарегистрированы в нескольких штатах…»

Кто-то в студии произнёс что-то далеко от микрофона. Ведущая замолчала.

«…также поступают сообщения из-за рубежа. Мы не располагаем подтверждённой информацией о природе…»

Звук захлебнулся свистом. Мерсер убавил громкость.

— Видишь? — сказал Сайлас.

Пастор поднял глаза.

— Что именно?

— Они не знают. А Он уже сказал, зачем пришёл.

Мерсер снова повернул настройку.

«…не приближаться к источникам свечения до получения…»

— Я слышу, — сказал он.

Руфь принесла из дома блюдце с остатками лепёшки. Разломила куски помельче и поставила между детьми. Эстер смотрела, как старшая девочка берёт крошку двумя пальцами. Мальчик спросил у бабушки, можно ли съесть ещё. Та кивнула, но сначала пересчитала оставшиеся кусочки.

Сайлас заметил это тоже.

— Бери, — сказал он ребёнку. — Сегодня не нужно бояться.

Он произнёс это доброжелательно, почти ласково. Но Эстер увидела, как Мерсер посмотрел на блюдце, а затем на пустеющую канистру, и поняла: к утру мальчик снова захочет есть.

— Эстер, — сказал пастор, — помоги мне в машине. Там есть плед для Хейл.

Она пошла с ним. Плед лежал в багажнике, рядом с аптечкой и пакетом одноразовых стаканов. Мерсер вынул его и передал Эстер.

— У вас здесь вода осталась?

Она посмотрела на двор.

— Немного.

Он потёр переносицу.

— Если завтра будет выдача, я попрошу привезти сюда. Не обещаю, но попрошу.

Эстер удерживала плед у груди. Он пах чужой машиной и мятными пастилками.

— Я записала голос, — сказала она.

Мерсер не сразу понял.

— На телефон. Он там слышен. Я послушала.

— Значит, запись сохранилась?

— Батарея села. Но сохранилась, наверное.

— Сохрани её, когда сможешь включить. И время запиши.

Эстер кивнула. Она уже записала, но говорить об этом не стала.

— Вы думаете, это кто-то обманывает?

Пастор опёрся ладонью о край багажника.

— Я думаю, сегодня было очень жарко. Мы устали, плохо ели, почти не спали. Сейчас нам обещают всё, о чём мы просили. Я хочу, чтобы мы успели подумать, прежде чем решать.

Она почувствовала разочарование. Ей хотелось услышать определённый ответ, получить от взрослого уверенность, которой не было у неё. Вместо этого Мерсер предложил подождать. Впрочем, это было единственное, что она сама могла сейчас сделать.

— А если ждать нельзя?

Он посмотрел за холм.

— Пока нам не сказали, что нельзя.

Сайлас окликнул их из двора. Мерсер закрыл багажник.

Эстер вернулась с пледом. Бабушка укутала мальчика, оставив снаружи ноги в слишком больших сандалиях. Старшая девочка устроилась рядом на стуле, прислонилась щекой к её руке.

Свет над полем не менялся. Эстер заметила, что люди уже реже поднимают к нему головы. Мэй обсуждала с Руфью, куда положить детей. Пайк и Калеб спорили, хватит ли бензина в фургоне до следующей заправки. Сайлас принёс свою Библию, но не открыл.

Она подошла к пастору.

— Мисс Белл завтра будет в школе?

— Собиралась. Я её видел вчера.

Эстер приготовилась попросить передать, что она придёт, но услышала за спиной отца:

— Завтра мы будем заняты.

Мерсер посмотрел на него.

— Эстер хотела помочь с кабинетом.

— Есть дела поважнее.

Мать опустила глаза на скатерть.

Эстер не стала возражать. Пастор приедет и уедет. Ей придётся остаться. Она знала это и раньше, но теперь впервые подумала, что отец знает тоже.

Мерсер задержался ещё на полчаса. Помог перенести детей в гостиную, оставил плед и пообещал вернуться утром, если дороги будут открыты. На прощание пожал Сайласу руку.

— Давай без спешки, — сказал он.

— Мы услышали, Скай.

В этих словах была вежливость, и Мерсер не стал спорить. Эстер проводила взглядом его машину, пока задние огни не исчезли на повороте.

Пайки уехали следом. Калеб перед отъездом поднял к ней экран.

— Если поймаешь сеть, можешь посмотреть. Люди снимают со всех сторон. Один подъезжал почти к самому…

— Едем, — позвал Аарон.

Калеб убрал телефон.

Мэй обняла Руфь, потом Сайласа. Она сказала, что впервые за много месяцев может не думать о завтрашнем дне. Мать улыбнулась ей в ответ. Эстер осталась возле калитки, чувствуя, что должна тоже улыбнуться, но не смогла.

Когда машины уехали, отец задвинул засов.

— На сегодня хватит, — сказал он. — Надо отдохнуть.

Эстер посмотрела на столп. У основания ещё двигались фары, теперь гораздо больше, чем прежде.

— А эти люди?

— Каждый решает сам.

Она ждала, что он добавит что-нибудь о свободе. Сайлас уже нёс стул в дом.

В гостиной спали дети. Миссис Хейл сидела между ними и слушала телефонный гудок: дочь всё ещё не отвечала. Руфь предложила ей полежать на диване, но женщина отказалась.

Эстер прошла на кухню. На дне канистры вода ещё плескалась, когда мать переставляла её на табурет. До утра им хватит. Эстер не знала, успокаивает ли её это или только откладывает страх.

Сайлас остановился у ведомости. Руфь держала карандаш.

— Записывать? — спросила она.

Он посмотрел на лист, затем на канистру.

— Запиши.

Мать наклонилась. Отец стоял рядом, пока она выводила цифры. Чудо не отменило ведомость. Эстер почему-то стало легче от этой маленькой последовательности.

Потом Руфь достала из хлебницы завернутую половинку лепёшки и подала дочери.

— Я оставила.

Сайлас не возразил. Эстер ела стоя, ловя крошки ладонью. Вкус казался сильнее обычного; вместе с голодом возвращалась усталость. Ей хотелось лечь так, чтобы никто больше не просил ни верить, ни выбирать, ни объяснять.

Отец посмотрел на часы над дверью.

— Ложись. Утром выедем рано.

Крошка застряла у неё в горле.

— Куда?

Сайлас не ответил сразу. Он будто удивился, что вопрос ещё мог возникнуть.

— Посмотрим на свет ближе.

— Мерсер сказал…

— Я говорил со Скаем.

Эстер перевела взгляд на мать. Руфь закрывала хлебницу. Крышка не попадала в паз; она приподняла её и попробовала снова.

— Просто посмотрим? — спросила Эстер.

— Ты хочешь завтра опять стоять у цистерны?

Она проглотила крошку.

— Нет.

— Вот и я не хочу.

Сайлас подошёл к ней и на мгновение коснулся ушиба на лбу. Эстер не успела уклониться. Прикосновение было лёгким, почти ласковым.

— Сегодня всё изменилось, дочь. Попробуй это принять.

Она поднялась к себе. Телефон лежал на подоконнике, чёрный экран отражал красную полосу. Эстер нажала кнопку, хотя знала, что он не включится. Приложила палец к треснувшему стеклу, где ещё недавно шли секунды записи.

Потом достала тетрадь и записала последние слова отца.

Раньше она заносила туда температуру и даты дождей. Теперь на странице появлялись фразы людей. Эстер не знала, что с ними делать, но чувствовала: завтра их могут сказать иначе, объяснить иначе, а ей нужно помнить, как было сегодня.

Она прочитала запись о голосе. Ни один из её маленьких опытов ничего не объяснял. Звук мог быть передан. Слова можно было записать. Человек, назвавшийся пастырем, не показывался.

Но свет стоял от земли до неба, и возле него двигались машины из их города.

Эстер легла, не раздеваясь.

В коридоре появился свет фонаря. Мать приоткрыла дверь, увидела её и вошла. В руках у Руфи было голубое платье. Она повесила его на спинку стула.

— В этом поедешь.

— Зачем платье?

Мать разгладила ткань у воротника.

— Оно чистое.

Эстер хотела напомнить, что рубашка тоже чистая, но увидела в её пальцах нитку. Руфь пришила оторвавшийся крючок у молнии. Однажды, в другой жизни, такой крючок был бы приготовлением к празднику.

— Ты пойдёшь туда? — спросила Эстер.

Мать присела на край кровати.

— С отцом.

— Я не про дорогу.

Руфь взяла её ладонь. Эстер почувствовала ноготь большого пальца, привычное кольцо, маленькую корочку возле сустава — мать обожглась о сковороду несколько дней назад.

— Мы будем вместе, — сказала она.

Ответ ничего не объяснял. Эстер поняла только, что мать считает его достаточным.

Руфь наклонилась и поцеловала её возле виска, осторожно, в стороне от ушиба. Потом встала. Фонарь освещал платье снизу, и в ткани проступали все швы.

— Постарайся поспать.

Она вышла, не закрыв дверь до конца.

Эстер лежала лицом к окну. Красное сияние добиралось до потолка, а платье висело в тени. Внизу тихо говорил отец: миссис Хейл снова пыталась дозвониться дочери, и он предложил помолиться вместе.

Незнакомый голос вернулся далеко за полночь.

— Уставшего приведите, — сказал он.

Эстер слышала эту фразу раньше. Та же пауза, то же мягкое понижение в конце. Может быть, он повторял обращение для тех, кто ещё не услышал. Может быть, говорил по записи. Она не могла проверить: телефон был мёртв.

Из гостиной донёсся скрип дивана.

— Пусть никто не останется за порогом.

Эстер повернулась к двери. За щелью, в коридоре, стояла мать. Видна была только её рука на косяке.

Она ждала, пока голос закончит.

Потом тихо, стараясь не разбудить дочь, Руфь закрыла дверь.

Багровый Столп

Глава 3

К дороге спасения

К утру красный свет побледнел, но не исчез.

Эстер проснулась от звона посуды. Несколько секунд она лежала, не открывая глаз, и ждала, что мать позовёт к обычному завтраку. Потом вспомнила платье на стуле.

Внизу пахло горячей кукурузной мукой. Руфь развела последние остатки водой и сварила негустую кашу. Миссис Хейл сидела за столом с внуками; мальчик уже ел, старшая девочка ковыряла корочку возле ногтя. На её коленях лежала вчерашняя смятая бутылка.

— Мама позвонила, — сказала она Эстер.

Миссис Хейл подняла глаза.

— Под утро. Не могла проехать, ночевала у знакомых. Теперь едет за нами.

Эстер кивнула. За окном пикап стоял носом к дороге. Отец протирал лобовое стекло сухой тряпкой; пыль собиралась в длинные полосы.

Она села. Мать положила перед ней тарелку и ненадолго задержала руку на столе. Под ногтями Руфи белели следы муки.

— Поешь всё.

Эстер ела, глядя на пустое место отца. Сначала он смотрел на колодец, ждал воды. Теперь развернул машину. Она не знала, где именно между этими двумя действиями он принял решение.

В платье не было карманов. Телефон Эстер оставила под матрасом. Тетрадь положила в маленькую сумку вместе с карандашом и носовым платком. Мать дала ей бутылку, наполнив до половины.

— Не выпивай сразу.

— Ты взяла себе?

Руфь показала вторую такую же бутылку.

Отец вошёл, положил тряпку на край раковины и посмотрел на сумку.

— Что там?

— Вода. Тетрадь.

— Для чего тетрадь?

Она сжала ручку.

— Записывать.

Сайлас покачал головой, но проверять не стал. Сказал Хейл, что дочь может подождать их в доме, и показал, где оставил ключ. Прежде чем выйти, ещё раз заглянул в гостиную, убедился, что открытое окно затянуто тканью.

Эстер захотелось остаться с детьми. Можно было следить за мальчиком, помочь старшей девочке вымыть чашки, дождаться их матери. Любое из этих дел показалось ей убедительнее поездки. Но Сайлас уже держал дверь.

Она села у окна. Руфь устроилась посередине, отец — за рулём.

На выезде из двора Эстер заметила белую машину Мерсера. Пастор ехал навстречу и, увидев их, остановился. Сайлас опустил стекло.

— Хейл дома, — сказал он. — Её дочь дозвонилась.

— Хорошо. У меня немного воды.

На заднем сиденье лежали бутылки россыпью. Мерсер обернулся к ним, потом снова посмотрел на Сайласа.

— Вы к карьеру?

— Посмотрим.

— Дорога дальше забита. Шериф поставил людей у поворота.

Отец переставил руку на руле.

— Он и сегодня не даёт пройти?

— Пытается. Я был там около часа назад. Съезжайте на обочину, когда попросит. Не толкайтесь.

Эстер посмотрела на пастора. Тень от оконной рамы пересекала его лоб.

— Вы видели вблизи?

— Со стоянки.

— И что там?

Сайлас включил передачу.

— Вечером поговоришь.

Пастор отступил от машины. Пикап тронулся, и Эстер пришлось оглянуться через плечо, чтобы увидеть, как Мерсер достаёт бутылки из салона.

На просёлке уже стояли автомобили. Некоторые водители оставались за рулём, другие шли вдоль ряда пешком. Семья в минивэне завтракала с открытой боковой дверью; мужчина раздавал детям сухие хлопья из коробки. Над крышей минивэна столп казался продолжением дорожного столба, пока Эстер не подняла глаза.

Свет уходил в небо без видимой границы. Дневная синева проступала через края, середина оставалась густо-красной. Эстер смотрела на неё короткими взглядами. Когда задерживалась дольше, перед глазами возникало пятно, и приходилось моргать.

Отец остановил пикап за грузовиком. На борту было написано название строительной фирмы. В кузове, между бухтами кабеля, сидели люди.

Руфь расправила платье на коленях.

— Сколько ещё?

— До поворота мили две, — сказал Сайлас.

— А потом?

Он не ответил.

Эстер посмотрела на боковое зеркало. За ними остановилась легковая машина. Водитель вышел, обошёл её и открыл багажник. Красное пятно у него на рубашке двигалось вместе с пульсацией столпа.

Прошло десять минут. Грузовик не сдвинулся. Сайлас заглушил двигатель.

— Пешком быстрее.

Он вывел пикап из ряда и поставил возле полевой дороги, следя, чтобы колёса не попали в глубокую трещину. Под ветровое стекло положил листок с номером телефона. Эстер поняла, что отец рассчитывает вернуться, и немного успокоилась.

Когда они вышли, жара сразу легла на плечи. Солнце поднялось над лесополосой, тени ложились поперёк дороги. Руфь понесла сумку с Библией, которую Сайлас передал ей; Эстер взяла её за свободную руку.

Вдоль обочины тянулся ручей людей. Они двигались с разной скоростью, обгоняли друг друга и останавливались. Пожилой мужчина присел на край сухой канавы; жена стояла рядом, держала его шляпу. Подросток в наушниках шёл задом наперёд и снимал толпу. Мать с коляской просила пропустить её по асфальту, потому что на гравии ребёнка слишком сильно трясло.

Сайлас помог поднять коляску через выбоину. Женщина поблагодарила его, спросила, далеко ли ещё. Отец сказал, что осталось немного.

Эстер знала: он тоже не знает.

Они дошли до поворота, когда голос прозвучал вновь.

— Я вижу идущих.

Несколько человек остановились. Кто-то поднял телефон повыше. Эстер искала глазами громкоговоритель, хотя после прошлой ночи не ожидала его найти.

— Не оставляйте слабого на дороге.

Мужчина впереди обернулся, вернулся на несколько шагов и взял у своей спутницы тяжёлый рюкзак. Женщина с коляской заплакала.

— Я дам вам отдых.

Слова закончились. Люди пошли дальше, и Эстер заметила, что мать ускорилась.

Возле поворота дорогу перегораживали две машины шерифа. Между ними протянули жёлтую ленту. Толпа стояла плотнее; кто-то уже прошёл по канаве за заграждение. Полицейский в тёмных очках просил остальных подождать.

— Сколько ждать? — спрашивал мужчина возле ленты. — Вы всю ночь тут. Что выяснили?

— Я прошу вас отойти от проезжей части.

— Она стоит на земле. Мы хотим посмотреть.

Полицейский не спорил о том, что «она». Он повторял просьбу, каждый раз чуть медленнее. На шее у него висела рация, из которой вырывался короткий треск.

Руфь остановилась. Сайлас оглядел заграждение и увидел человека в канаве. Тот перешагнул через ленту, придержал её для женщины. Ещё двое последовали за ними.

— Пойдём, — сказал отец.

Эстер почувствовала, как пальцы матери стали скользкими в её ладони.

— Нас попросили ждать.

— Они просят всех. Видишь, другие идут.

Она не отпускала руку Руфи.

Полицейский подошёл к канаве. На мгновение Эстер показалось, что он достанет оружие, как вчера у цистерны. Но он только поднял ладони и сказал женщине с коляской, что дальше плохая дорога.

— Сюда с коляской нельзя. Хотя бы оставьте её здесь.

Женщина прижала к себе ребёнка, которого уже вынула.

— Тогда придержите.

Полицейский взял коляску за ручку. Вокруг него проходили люди.

Сайлас пересёк канаву первым. Руфь подняла подол, и Эстер пришлось либо пойти за ней, либо остаться одной. Она ступила в рыхлую землю. Когда выбиралась на другую сторону, жёлтая лента зацепилась за сумку. Эстер осторожно высвободила ручку, чтобы не порвать пластик.

Дальше дорога шла между полем и старой насыпью. Они миновали ржавые ворота, за которыми раньше хранили щебень. Эстер узнала будку весовщика: однажды отец привозил сюда камень для ремонта фундамента, а она сидела в пикапе и смотрела, как на табло меняются цифры.

За будкой открылась площадка.

Столп стоял в её дальнем конце.

В первую секунду Эстер не поняла, куда смотрит. Красное занимало столько места, что глаз искал отдельный предмет внутри, дерево, опору, что-нибудь привычное. У земли свет обрывался ровной дугой. По краю дуги лежал гравий; один камень оказался наполовину красным, наполовину серым. Он не двигался.

Люди подходили ближе и останавливались, освобождая дорогу следующим. Тень весовой будки была занята целиком. На площадке стоял фургон с открытой дверью, возле него — походный стул и пластмассовый таз. В тазу лежали мокрые полотенца. Молодая женщина предлагала их тем, кому стало дурно.

Сайлас снял шляпу. Эстер не заметила, когда он успел её надеть; в дороге смотрела главным образом под ноги. Теперь шляпа болталась в его руке, старая, пыльная, с продавленным верхом.

Отец сделал несколько шагов, Руфь — вслед за ним.

Эстер остановилась.

Отсюда не было видно, что находится за светом. Она знала площадку: позади неё начинался съезд к карьеру. Там стояли высокие кусты и разрушенная конвейерная лента. Сейчас не было ни кустов, ни ленты, только смещающиеся полосы внутри красного.

— Там проходит дорога? — спросила она.

Незнакомый мужчина рядом повернулся.

— Проход есть. До самого света.

— Я про другую сторону.

Он посмотрел туда, куда она указывала.

— Не знаю.

Эстер почувствовала запах нагретой резины. У фургона оставили ящик с инструментами, чёрную куртку, бутылки. Над всем этим кружили две мухи. Она следила за одной, пока та не села на горлышко бутылки.

Здесь по-прежнему были жара и жажда.

Сайлас стоял неподалёку от женщины с полотенцами. Она выслушивала человека в полосатой рубашке.

— Моей сестры нет с пяти утра, — говорил он. — Она пошла. В сумке документы, лекарства. Я думал, может, оставила вам.

— У нас только то, что люди сами принесли.

— Она ничего не принесла. У неё сумка через плечо. Коричневая.

Женщина покачала головой.

Эстер шагнула ближе.

— Вы видели, как она вошла?

Мужчина посмотрел на неё рассеянно.

— Я приехал позже. Она прислала сообщение. Тут была знакомая, говорит, видела.

— А назад кто-нибудь выходил?

Он вытер лицо ладонью.

— Мне бы сумку найти.

Женщина взяла чистое полотенце.

— Присядьте. Вон стул освободился.

Сайлас позвал дочь. Эстер отступила, но запомнила рубашку мужчины, тонкие белые полосы на тёмной ткани. Ей хотелось дождаться ответа, а он больше не смотрел на свет. Искал глазами коричневую сумку.

У самого края стояли три человека. Один, крупный мужчина в воскресном костюме, держал раскрытую Библию. Он читал громко, пропускал строки, переворачивал страницу, хотя ещё не дошёл до конца. Рядом женщина поддерживала старика под локоть.

Эстер услышала знакомую фразу о пастыре, который полагает жизнь за овец. Читал человек. Его голос был грубее, он останавливался, чтобы откашляться. Всё время хотелось сравнить его с тем, что они слышали ночью.

Старик поднял ладонь.

— Хватит, сынок.

Читавший замолчал. Женщина сказала что-то старику на ухо. Тот покачал головой и расправил плечи.

— Я сам, — произнёс он.

Вокруг освободили место. Крупный мужчина закрыл книгу, но оставил палец между страницами. Старик повернулся к женщине. Она поцеловала его в щёку и отпустила локоть.

Эстер посмотрела на их руки. После того как они разошлись, женщина ещё несколько секунд держала ладонь открытой.

Старик пошёл к свету.

Он ступал осторожно, подволакивая левую ногу. Через несколько шагов остановился и поднял голову. Эстер увидела его лицо: щёки впалые, губы разомкнуты. Он улыбался.

Потом шагнул дальше.

Красное закрыло голени. Тёмные брюки были ещё видны, но потеряли очертания, будто Эстер смотрела через толстое цветное стекло. Она вытянула шею. Старик двигался, или ей казалось, что двигался; край света поднялся до его груди, затем исчезла голова.

Ничего не упало.

Женщина прижала ладони к лицу. Кто-то возле фургона произнёс «аминь». Крупный мужчина открыл Библию на прежнем месте.

Эстер ждала.

Ей хотелось увидеть хотя бы силуэт. Движение на дальней стороне, руку, поднятую из красного. Она понимала, что ожидание не имеет срока, но не могла уйти прежде, чем что-нибудь случится.

Отец положил ей ладонь между лопатками.

— Видела?

Она кивнула.

— Ни страха, ни боли.

Эстер повернула голову.

— Мы не видели, что дальше.

Сайлас убрал руку. Посмотрел на жену. Руфь стояла, прижав Библию к груди, и плакала так же беззвучно, как ночью.

К свету подошёл следующий человек. Молодой мужчина с маленьким рюкзаком. Он долго расстёгивал лямку, потом передумал, натянул её обратно. Оглянулся на толпу.