Чужая Земля: Вторжение

— А ещё кому-нибудь?

— Напишу. Когда смогу зарядить компьютер.

Эстер посмотрела на розетку возле стола. К ней всё ещё был подключён провод, свёрнутый под ножкой. В кабинете не слышалось ни гудения ламп, ни работы вытяжки. Она успела забыть этот шум. Когда они проводили здесь целые дни, он раздражал; теперь его отсутствие делало комнату пустой, хотя столы ещё стояли на местах.

— Наверно, все сейчас спрашивают одно и то же, — сказала Белл.

— Значит, кто-то ответит.

— Надеюсь.

Учительница встала и потянула к себе последнюю коробку. Эстер помогла ей сложить внутрь пустые лотки. В одном на дне лежали семена фасоли, засохшие после опыта. Она подняла семечко, перекатила между пальцами. Оно было сморщено, но похоже на то, что мать перебирала сейчас дома.

— Эти выбросить?

— Да. Только коробку оставь.

В большой лаборатории освободились две полки. Белл проверила список на планшетке, перечеркнула строку. Эстер заметила, что рядом с некоторыми названиями были вопросительные знаки.

— А это куда увезут?

— Часть оборудования в окружную школу. Шкафы на склад. Если машина придёт.

— Нам больше не понадобится?

— Сейчас здесь готовят место для людей. Учиться будем потом.

Учительница произнесла последнее слово и задержала на нём дыхание. Эстер не стала спрашивать, будет ли это «потом». Подобные вопросы сегодня каждый решал за остальных.

Внизу, за дверцей с облезлой краской, стоял деревянный ящик. Он был тяжелее, чем казался. Эстер подтащила его к краю полки и прочла на крышке номер, написанный белой краской.

— Это тоже в коробки?

Белл наклонилась.

— Старый микроскоп. Нет, этот остаётся со мной.

Она взяла ящик и отнесла в маленькую комнату. Эстер пошла следом.

— Он работает?

— Должен. Раньше держали для младших, чтобы не занимать новые.

Учительница откинула две застёжки. Внутри ящик был обит выцветшей зелёной тканью. Микроскоп стоял в гнезде из дерева; на чёрной металлической ножке виднелись потёртости. Под столиком висело круглое зеркало. Эстер помнила современные приборы из класса, с проводами и маленькими лампами. Этот был похож на вещь из шкафа её деда, которую никто не выбросил, потому что не знал, кому она принадлежит.

Белл поставила его у окна.

— Ему не нужна розетка, — сказала она.

Эстер придвинулась. От зеркала на её ладонь попало белое пятно. Учительница повернула его, и пятно исчезло, свет ушёл в отверстие столика.

— Здесь раньше смотрели всё подряд. Луковицу, волосы, бумагу.

— Можно посмотреть сейчас?

Белл взглянула на часы.

— Можно. Только сначала сдвинем шкаф.

Они разобрали нижнюю полку, сняли тяжёлые двери и поставили их вдоль стены. Пустой шкаф всё равно не поддавался. Пришлось подложить под ножки старые папки, затем тянуть по очереди: одну сторону, другую. Под ним обнаружилось несколько колпачков от ручек и треугольник белого пластика. Всё было покрыто серой пылью.

Эстер присела, чтобы собрать мусор. Пыль поднялась и защекотала нос. Она отвернулась, чихнула в рукав.

— Вот и материал, — сказала Белл. — Только руками не хватай.

Она достала из коробки маленькую кисть и стекло. Эстер сначала не поняла, что речь о микроскопе. Учительница смахнула на стекло несколько крупинок с края папки, унесла их к окну.

— Посмотрим сухую пыль. Для начала хватит.

Девочка подошла к столику. Белл показала, за что можно держать прибор, как закрепить стекло и куда повернуть зеркало. Настроила его сама, потом уступила место.

— Не дави на окуляр. И второй глаз попробуй не зажмуривать.

Эстер наклонилась.

Сначала она увидела только мутное светлое пятно. Потом, когда учительница осторожно повернула винт, в нём возникла тёмная нить. Неровная, с мелкими ответвлениями по краям. Рядом лежали угловатые кусочки и что-то почти прозрачное, похожее на свернувшийся лист.

Эстер отстранилась и посмотрела на стекло. На нём едва можно было различить пыль.

— Это всё оттуда?

— Оттуда.

Она снова наклонилась. Нить пересекала светлый круг; её конец уходил за край. Казалось, что нужно только немного повернуть голову, чтобы увидеть дальше.

— Что это?

— Возможно, волокно ткани. Или бумаги.

— А белое?

Белл посмотрела в окуляр.

— Не возьмусь сказать.

Эстер удивилась. Учительница сидела рядом с прибором, который показывал даже то, чего не замечал обычный глаз, и всё равно не знала ответа.

Белл заметила её выражение.

— Микроскоп увеличивает. Он не подписывает то, что ты видишь.

— Но можно узнать?

— Иногда. Если есть с чем сравнить. И если это вообще можно различить здесь.

Она достала второе стекло, оторвала крошечный кусочек от края бумажного конверта и разделила его кисточкой. Положила тонкие волокна на стекло, сменила препарат. Под зеркалом опять прошло пятно света.

Теперь в круге было много нитей. Они переплетались, лежали друг поверх друга, а там, где бумага оказалась толще, становились почти чёрными. Эстер рассматривала их долго. Конверт лежал рядом с её локтем: белый, обычный, с надорванным краем.

— Похожи, — сказала она.

— Да. Но пыль всё равно могла прийти от другой вещи.

Эстер перевела взгляд на свои пальцы. Белл протянула ей кисть.

— Когда переносишь образец, следи, что ещё на него попало. И сначала посмотри чистое стекло. Иначе потом будешь изучать грязь, которая уже была на нём.

Девочка взяла кисть. Ей хотелось сразу принести ещё что-нибудь: сухой лист из двора, край своей рубашки, крупинку земли. В детстве она пыталась рассматривать насекомых через увеличительное стекло, пока отец не позвал её с грядки. Здесь никто не звал. Под ногтем оставалась пыль из-под шкафа, но брать её учительница не разрешила: туда могло попасть слишком много всего.

Они посмотрели другое стекло без образца. Эстер нашла на нём маленький круг, потом второй.

— Уже грязное?

Белл проверила.

— Следы. Отложим.

В коробочке лежали разные стёкла: с помутневшими краями, совсем чистые, одно со сколом. Учительница отделила несколько пригодных, положила в бумажный конверт и надписала карандашом. Эстер тоже захотелось что-нибудь подписать. Впервые за эти дни запись могла относиться к вещи, которая оставалась перед ней.

— Можно записать, что мы видели?

— Конечно. Бумага вон там.

Эстер взяла лист со стопки. На обороте был чей-то недоделанный тест, сверху — клетка для фамилии. Она перевернула его чистой стороной и написала дату без числа: «Воскресенье». Под ней: «Пыль из-под шкафа в лаборатории. Волокна, угловатые крупинки. Что это точно — неизвестно».

Белл прочла через её плечо.

— Добавь, на каком приборе смотрели.

Эстер переписала номер с ящика. Рука перестала дрожать, хотя от усталости ещё болело запястье. Она сделала два рисунка: нить с неровным краем и переплетение волокон бумаги. Получилось плохо. Пришлось зачеркнуть толстую линию, которой она обозначила круг света: её можно было принять за часть образца.

Когда Эстер подняла голову, Белл сидела у окна и смотрела во двор. На её лице не было обычного оживления после опыта.

— Вы останетесь здесь?

Учительница кивнула.

— Пока в учительской. Дом на верхнем конце города, там сейчас не легче. Здесь хотя бы есть люди и привозят воду.

— А в эту комнату потом можно будет прийти?

— Если школа останется открытой. Мне ещё разбирать эти коробки. Постучишь, я услышу.

Снаружи раздался короткий автомобильный сигнал. Белл встала, убрала стёкла, накинула ткань на микроскоп. Эстер сложила свой лист вчетверо и положила в сумку рядом с фотографией.

Мерсер ждал у бокового входа. Он уже нашёл человека, заведовавшего школьными запасами, и тот открыл спортивную кладовую. Пастор показывал на пачки одеял, сложенные у стены.

— Четыре пока возьму, — сказал он. — Остальные здесь нужны будут.

Они загрузили одеяла в машину, затем аптечки. Белл проверила одну, убрала из неё раскрошившуюся упаковку и перевязала крышку шнуром, потому что защёлка не держала.

— Ты завтра будешь? — спросила она Эстер.

Девочка посмотрела на пастора.

— Не знаю.

— Тогда как получится.

Белл ничего не дала ей на дом. Микроскоп остался у маленького окна, конверт с чистыми стёклами — возле него. Эстер запомнила место. Когда школа была школой, ей и в голову не приходило запоминать, где лежит вещь, которую никто не собирался убирать.

На обратном пути Мерсер не включал радио. На заднем сиденье тихо позвякивала аптечка. Он спросил, не нужно ли заехать куда-нибудь ещё, и Эстер ответила, что обещала домой.

Мимо пронеслась машина, полная людей. На стекле сзади приклеили белый лист. Эстер успела прочесть только первое слово: «Идём».

— Вы узнали про часы? — спросила она.

Пастор отрицательно покачал головой.

— Пока не дозвонился.

Она кивнула. Ему тоже приходилось отвечать людям, не имея того, что они хотели услышать. Разница была в том, что теперь Эстер могла представить человека, который скажет «не знаю» и останется рядом.

У фермы Сайлас стоял возле крыльца. Он вышел, как только машина повернула на подъездную дорожку, хотя до ужина было ещё время. Мерсер рассказал про одеяла, поблагодарил за помощь. Отец кивнул, дождался, пока пастор отъедет.

— Долго разбирали?

— Несколько коробок. И шкаф сдвинули.

— О чём говорили?

Эстер поправила сумку на плече.

— О школе. И о свете.

Сайлас посмотрел на неё внимательнее.

— Она что говорит?

— Что не знает, что это.

Он коротко усмехнулся.

— Они всегда сначала не знают. Потом расскажут, что всё объяснили.

Эстер прошла мимо него. На кухне Руфь раскладывала чашки. В доме было жарче, чем в лаборатории; воздух почти не двигался. На столе лежала отцовская Библия, раскрытая ближе к концу. Рядом — лист с несколькими именами.

Мать взглянула на сумку.

— Поела там?

— Нет.

— Скоро будем.

Она сказала это тихо и повернулась к плите. Эстер поднялась в свою комнату, достала тетрадь из атласа. Лист с рисунками положила между страницами. Сначала записала про часы и подчеркнула: «Где нашли точно — неизвестно». Потом добавила слова Белл о том, что сама видела, а что только решила.

Рядом с записью о молодом человеке с рюкзаком появился вопросительный знак. Его исчезновение не стало менее страшным. Но теперь между страхом и словами в тетради оставалось немного места.

Снизу позвал отец.

Эстер убрала атлас, спустилась. За столом уже сидела Руфь. Сайлас стоял у окна с листом в руке. Среди имён Эстер увидела Пайков и ещё несколько знакомых семей.

— Сегодня придут помолиться, — сказал он. — Вместе готовиться легче.

Она посмотрела на часы над дверью. Обычно гости приходили к ним после ужина и уходили, когда начинал клонить сон. Отец заметил её взгляд.

— На время смотреть не будем. Столько, сколько потребуется.

Руфь придвинула к краю стола пустую миску. Эстер положила ладони на колени, чтобы не прятать их в карманы и не выдать сложенный лист, которого там уже не было.

Через открытое окно донёсся голос Пастыря. Сайлас опустил Библию на стол и закрыл глаза.

Эстер свои оставила открытыми.

Багровый Столп

Глава 7

Ночная служба

Руфь успела накормить их до прихода гостей. Эстер ела быстро, стараясь не смотреть на лист с именами возле отцовской тарелки. Когда она потянулась за второй порцией, Сайлас сказал, что хватит. Через несколько минут пришли Пайки.

Аарон принёс складные стулья. Мэй держала под мышкой потрёпанный сборник гимнов, а Калеб вошёл последним, неся маленький фонарь. Фургон они оставили у дороги: новый ремень нашёлся у человека на другом конце города. Сайлас обнял соседа, помог поставить стулья. Эстер отнесла посуду на кухню.

Следом приехали ещё две семьи. Одна женщина привела мальчика лет десяти, который сразу сел на пол возле дивана и снял сандалии. У него на пятках были такие же красные полосы, как у Эстер. Она подвинула ногой коврик, чтобы ему не пришлось сидеть на голых досках.

Руфь принесла кружки. Воду разлили понемногу, из семейной канистры; часть её отец привёз сегодня, когда Эстер была в школе. Люди благодарили хозяйку, пили и ставили кружки возле своих стульев. Сайлас остановил Мэй, собравшуюся достать печенье из сумки.

— Сегодня без этого, — сказал он мягко. — Попробуем оставить телу только необходимое.

Она убрала пакет. Мальчик посмотрел на сумку, но мать коснулась его головы, и он опять опустил глаза.

Сайлас вынес стол к стене. На освободившееся место поставили стулья полукругом; Эстер достался прямой деревянный стул с короткой спинкой. Отец сел напротив окна. Свет из-за холма проникал через занавески и окрашивал половину его рубашки.

Сперва всё было похоже на прежние домашние молитвы. Читали по очереди. Аарон дважды сбился и начинал предложение снова, Калеб подсвечивал ему страницу фонарём. Пели гимн, который Эстер знала с детства. В местах, где никто не помнил точных слов, Мэй уверенно вела остальных за собой.

Потом Сайлас отложил Библию.

— Сколько раз мы просили знака, — сказал он. — А теперь боимся принять его.

Мальчик на полу подтянул к себе сандалии. Эстер следила за его пальцами: он выковыривал землю из прорезей подошвы.

— Мы просили избавить нас от жажды. Просили вывести наших детей из этого мира, где им обещают только худшее. Нас услышали. Чего же мы ждём?

— Надо убедиться, — произнесла Мэй.

Аарон посмотрел на жену. Она не отступила.

— Я не говорю, что не верю. Просто страшно. Я вчера ещё в одном месте прочла, что туда идёт всё подряд, а назад ничего.

— А откуда возвращались после вознесения? — спросил Сайлас.

— Я не знаю.

— Значит, мы требуем от Него того, чего никогда не требовали от Бога. Разве это честно?

В комнате стало тихо. Снаружи хлопнула дверца машины, затем кто-то проехал по дороге. Мэй разгладила обложку сборника.

— Наверно, нет, — сказала она.

Сайлас кивнул, принимая ответ, и повернулся к остальным.

— Нам не мешает свет. Нам мешает то, что мы принесли к нему. Старый страх. Старое недоверие. Привычка держаться за вещи, которые у нас всё равно отнимут.

Эстер вспомнила часы на шее миссис Беннетт. Она попробовала представить их в этой комнате. Женщина обязательно села бы возле двери и держала циферблат в ладони, пока отец говорил о ненужных вещах.

— Поэтому сегодня мы останемся здесь, — продолжил Сайлас. — Будем молиться, пока не сумеем отпустить. Я никого не держу. Кто хочет домой — дверь открыта.

Никто не встал. Он посмотрел на каждого, задержался на дочери.

— Только не называйте потом ожиданием то, что было отказом.

Мать мальчика обняла себя за локти. Калеб откинулся на спинку стула. Руфь сидела рядом с Эстер и тёрла большим пальцем шов на платье.

Они снова начали молиться.

В первый час Эстер ещё могла следить за словами. Аарон просил простить ему гнев на соседей, которые не вернули одолженные деньги. Мэй говорила о сестре в Талсе и плакала, потому что та собиралась идти к своему столпу без неё. Мужчина возле двери благодарил за избавление от сомнений; после него его жена повторила почти то же самое.

Когда очередь дошла до Калеба, он сказал, что хочет понять, куда ушли люди.

Сайлас попросил его говорить с Пастырем, а не о Нём.

Калеб посмотрел на отца. Аарон слегка наклонил голову.

— Помоги мне понять, — исправился молодой человек.

— И принять, — добавил Сайлас.

Фонарь лежал у Калеба на колене. Он провёл пальцем по кнопке, не нажимая.

— И принять, — сказал он.

Эстер захотелось, чтобы её очередь не наступила. Но отец уже смотрел на неё.

Она произнесла обычную молитву, которую учила маленькой. Голос был ровным; от этого стало ещё страшнее. Ничто в её словах не выдавало того, что происходило внутри.

— О чём просишь? — спросил Сайлас, когда она закончила.

— Чтобы нас сохранили.

— От чего?

Она посмотрела на мальчика. Он перестал ковырять сандалию и слушал.

— От смерти.

Мэй вздохнула. Кто-то тихо сказал «аминь». Сайлас не поддержал.

— Это нам уже обещано. Проси о готовности принять обещанное.

Эстер наклонила голову. Повторила то, что он хотел, и круг пошёл дальше.

Часы над дверью отсчитывали минуты. Мальчик уснул, привалившись к матери; она подняла его с пола, уложила поперёк дивана. Пение стало тише. Иногда кто-нибудь вставал, чтобы размять ноги, подходил к окну. Никто не уходил.

Воздух в комнате нагревался. От свечи у Библии пахло воском, от людей — потом и одеждой, которую слишком редко стирали. Эстер сняла ладони с коленей: кожа под ними стала влажной. Она пересела чуть ближе к краю стула.

Руфь наклонилась к ней.

— Потерпи, — шепнула она.

Эстер не знала, что именно нужно терпеть. Ночью иногда хотелось уснуть даже на собственном дне рождения, если гости задерживались. Сейчас она могла просто встать и уйти наверх. Дверь ведь была открыта. Отец сам сказал.

Она попробовала представить, как делает это. Дошла в мыслях до лестницы и остановилась.

Около полуночи заговорил Пастырь.

Сайлас поднял ладонь, хотя никто уже не произносил ни слова. Все повернулись к окну. Мальчик проснулся и приподнялся на диване; мать придержала его за плечо.

Голос наполнил комнату так, словно занавески и стекло не стояли на его пути. Он был спокойным, знакомым. Эстер почувствовала, как у неё сжалось горло. После стольких человеческих голосов этот не казался усталым.

— Вода — дар Божий, — произнёс Пастырь. — Не ропщите на засуху, ибо она — испытание вашей веры. И только прошедшие испытание обретут истинное спасение.

Эстер ждала продолжения. Отец закрыл глаза. Мэй прижала сборник к груди.

— Придите ко Мне, уставшие. Приведите жаждущих. Я дам вам покой.

Последнее слово прозвучало и исчезло. Через несколько секунд вернулся скрип сверчка у крыльца. Пока Пастырь говорил, Эстер его не слышала.

Аарон заплакал. Он сидел неподвижно, закрыв лицо одной рукой; другая лежала на колене, сжатая в кулак. Мэй положила ладонь ему на спину. Калеб отвернулся к стене.

— Мы услышаны, — сказал Сайлас.

Он дождался, пока сосед вытрет глаза, и предложил опуститься на колени.

Эстер помогла отодвинуть стулья. Пол в середине комнаты был чистым, без коврика. Руфь сложила перед собой носовой платок и села на пятки. Другие устраивались кто как. Калеб подложил под колено свою куртку.

Через несколько минут у Эстер начали болеть ноги. Она сместила вес на одну сторону, потом на другую. Доска под правым коленом была неровной, и от неё осталось ощущение маленького твёрдого края даже там, где пол был гладким.

Отец читал. Кто-то отвечал. Она пыталась угадать, когда все решат, что достаточно, но теперь никто не смотрел на часы.

Мальчик попросился домой. Его мать сказала, что скоро. Сайлас обернулся к ним.

— Детей можно уложить в соседней комнате.

— Он только рядом со мной спит.

— Тогда останьтесь с ним. Мы помолимся и за вас.

Женщина увела сына. Эстер проводила их взглядом. Мать закрыла дверь не до конца; в щели осталась полоска темноты. Девочка подумала о своей кровати этажом выше и перестала слышать начало следующего чтения.

Её имя произнесли дважды.

Она подняла голову.

— С нами? — спросил Сайлас.

Эстер кивнула.

— Отвечай.

Она не знала, на что. Мэй подсказала первые слова. Эстер повторила, и чтение продолжилось.

Позже отец поднялся и принёс воду. Гости уже выпили принесённую в начале, их кружки стояли пустые у стены. Он налил ещё понемногу. Передавал чашку каждому, и человек благодарил, принимал двумя руками.

Эстер протянула свою. Сайлас не взял.

— Сначала вернись к молитве, — сказал он вполголоса.

Она держала кружку на ладони.

— Я молюсь.

— Когда не спишь.

Руфь подняла на мужа глаза. Он поставил кувшин на стол, возвращая разговор к остальным. Эстер опустила кружку на пол возле стула. Дно стукнуло громче, чем ей хотелось.

Калеб повернул голову, но ничего не сказал.

В следующем круге она отвечала вовремя. Следила за началом каждого предложения, не позволяя словам рассыпаться в шум. Потом встали петь. Когда Эстер поднялась, ноги подогнулись, и она ухватилась за спинку стула. Мэй подумала, что у неё затекли колени, предложила немного походить.

Отец не возразил. Девочка сделала несколько шагов по комнате, вернулась. Теперь казалось, что все стоят слишком далеко и поют в другом конце дома. Она смотрела на рот матери и начинала вместе с ней.

Кружка так и осталась пустой.

Перед рассветом гости начали расходиться. Первой вышла женщина с мальчиком. Она извинялась перед Сайласом, словно у неё не было другого основания уйти. Он поблагодарил её за веру и попросил возвращаться.

Мэй долго искала сумку. Она стояла у её стула, но женщина трижды проходила мимо. Калеб поднял сумку, отдал матери и вынес складные стулья. Аарон остался поговорить с отцом на крыльце.

Эстер слышала их через открытую дверь.

— Завтра снова? — спросил сосед.

— Сегодня. После заката.

Аарон помолчал.

— Хорошо.

Потом завёлся фургон, шум на дороге стих. Дом сразу стал больше. В углах лежали вещи, сдвинутые ради гостей; пустые стулья стояли посреди комнаты, и никто не собирался расставлять их обратно.

Руфь собрала чашки. Сайлас взял у неё одну, налил до половины и протянул дочери.

Эстер выпила стоя. Это была самая вкусная вода за всю её жизнь, и она постаралась не думать о том, как скоро захочет ещё.

— Теперь немного отдохнём, — сказал отец.

Она поднялась по лестнице, держась за перила. В комнате на столе лежал учебник. Эстер не помнила, когда открыла его. Фотография водителя осталась в сумке, тетрадь — в атласе. Она проверила только сумку, накрыла её рубашкой и легла поверх одеяла.

Проснулась от руки на плече.

За окном был белый свет. Сайлас стоял возле кровати, уже одетый. На нём была другая рубашка, без нагрудного кармана; телефон Эстер нигде не было видно.

— Вставай.

— Который час?

— Пора.

Она села и несколько секунд не могла вспомнить день недели. Потом поняла: понедельник. Сегодня в школе должны были вывозить шкафы.

— Мне надо помочь мисс Белл.

— Сегодня останешься дома.

— Я обещала.

— Ты сказала, что не знаешь, сможешь ли. Скай передал.

Отец отступил от кровати, освобождая место, чтобы она встала.

Эстер спустилась на кухню. Руфь сидела возле стола, положив ладони на колени. Перед ней было немного хлеба и две кружки. Третьей не было.

— Мы начнём пост, — сказал Сайлас. — У каждого он свой. Никто не отказывается от того, чего у него и так нет.

Эстер посмотрела на хлеб.

— Ты вчера ещё не была с нами, — продолжил он. — Была в комнате, но где-то далеко. Сегодня попробуем без того, что отвлекает.

— Еда отвлекает?

Руфь едва заметно качнула головой. Эстер успела увидеть, но поздно: отец уже услышал вопрос.

— Твоё желание насытиться раньше, чем открыться.

— Я просто хотела пить.

— Всем хотелось.

Он взял кружку, сделал глоток. Эстер смотрела на его горло.

Отец убрал хлеб в шкаф и отправил её в гостиную. Там всё ещё пахло свечой. Он поставил перед дочерью стул, на сиденье положил Библию, раскрыл нужную страницу. Эстер опустилась на колени. Места, на которых стояла ночью, заболели сразу.

Сайлас велел читать вслух. Когда она дошла до конца страницы, попросил начать снова. Он слушал с другого стула, иногда поправлял слово. Руфь ходила между кухней и двором; шаги были слышны, но сама она почти не появлялась.

Через окно Эстер видела край поля. Ветер ворочал сухой лист у крыльца, прижимал его к ступеньке и отпускал. Она следила за ним между строк, пока отец не попросил поднять глаза от окна.

К полудню он ушёл за водой. Перед этим сказал Руфи, что дочь должна продолжать. Эстер дождалась звука двигателя, затем села на пол, вытянув ноги.

Мать вошла в гостиную.

— Он сказал читать.

— Я могу читать сидя.

Руфь посмотрела на дверь, хотя Сайлас уже уехал.

— Не надо с ним спорить.

— Я сейчас не с ним спорю.

Мать сжала руки. Эстер хотела немедленно вернуть слова назад, но не смогла. В горле было сухо, во рту появился неприятный привкус. От произнесённого громко стало больно.

— Принеси воды, — попросила она.

Руфь смотрела на дочь.

— Немного.

Мать прошла на кухню. Эстер услышала, как сняли крышку канистры, как вода потекла в чашку. Звук был коротким. Потом ложка стукнула о край.

Руфь вернулась и протянула чашку. На дне было два или три глотка.

— Медленно, — сказала она.

Эстер выпила. Мать сразу взяла чашку, унесла. Когда вернулась ещё раз, руки у неё были пусты.

— Я скажу, что тебе тяжело.