Змеиная ночь

— Требует? — холодно уточнил Гилоу Асвиард.

— Да. С ним тьма его солдат. Мы не пускаем их в лагерь, а один он проходить не хочет. Он у южного входа. — Гвардеец говорил возбужденно и сбивчиво, глаза его взволнованно горели, а в руках он мял свою вязаную черную шапочку с белой эмблемой Линуэвии.

Но Гилоу не шевелился. Он пристально смотрел на вестового, пока тот наконец не сник и не начал дышать гораздо тише.

— Ты считаешь, что я должен исполнять требования полковника рунадской армии?

В неверном свете двух жаровен и нескольких свечей повелитель Линуэвии увидел на лице молодого человека смятение. Тот явно уже крайне сожалел о том, что в качестве вестового выбрали именно его. Но он собрался с духом и, стараясь говорить не спеша и ровно, произнес:

— Простите, до́мин. — Пауза. — Мне что-нибудь передать полковнику?

— Да. Передай: пусть ожидает, я скоро буду.

Гвардеец, прекрасно понимая, что полковнику такой ответ, не понравится, тем не менее только кивнул и молча вышел.

Гилоу задумчиво поглядел на деревянный столб, подпирающий вершину шатра. «Ну что ж, совсем неплохой выбор», — мысленно похвалил он генерала Хакто. Гилоу считал полковника Альгонде вполне здравомыслящим и рассудительным офицером и решил, что он, конечно, будет честно исполнять данный ему приказ, но накалять ситуацию, скорее всего, не станет. Хотя ведь еще неизвестно, что приказал ему Хакто. У него мелькнула мысль дождаться Ривата с выбранными им мечниками, но он не стал.

У южного входа в лагерь царило глухое напряжение. Место было освещено двумя кострами, которые поддерживали линуэвские гвардейцы, несшие караул, и множеством факелов в руках рунадских солдат. Между кострами, как бы преграждая путь незваным пришельцам, возвышалась фигура молодого лейтенанта. Он стоял не шевелясь, спиной к лагерю, его левая ладонь покоилась на рукояти меча, а мрачное лицо было полно решимости.

Напротив него, метрах в трех, также без единого движения застыл полковник Альгонде — высокий, широкоплечий мужчина лет сорока пяти. Его, в общем-то, открытое и доброе лицо с аккуратно подстриженными бородой и усами сейчас было хмурым и серьезным. Одет он был как на парад: в черный длинный камзол, расшитый алою нитью, поверх которого, прекрасно подогнанные по фигуре, крепились стальные латы с золотыми узорами; облегающие темные брюки — опять же с золотой и алою вышивкой, высокие сапоги и роскошный длинный черный плащ с красным подбоем. В центре живота, на поясе, висел меч, на длинной рукояти которого в данный момент были сложены его ладони.

Слева и справа от полковника, немного сзади, стояли два его младших офицера и дальше — рядовые солдаты с факелами в руках. Со стороны линуэвцев, кроме молодого лейтенанта, было еще четыре караульных гвардейца и больше никого. Внезапный приход столь многочисленного воинства к границе лагеря был, тем не менее, исполнен весьма тихо и никак не привлек внимания остальной части линуэвской гвардии. Однако молодой лейтенант, которого звали Дарайн, несмотря на столь явный численный перевес пришельцев, был готов любыми средствами исполнять свой долг и не пускать в лагерь посторонних. Единственное исключение он сделал лишь для самого полковника, но тот отказался пройти в лагерь один без своих людей, а Дарайн категорически отказался пропускать их.

Наконец Альгонде поднял голову и посмотрел куда-то за плечо линуэвского лейтенанта. Последний оглянулся и с облегчением увидел приближающуюся фигуру своего повелителя. Дарайн отступил в сторону, пропуская Гилоу Асвиарда навстречу рунадскому офицеру.

— Вы хотели меня видеть, полковник? — спокойно произнес правитель Линуэвии.

— Да, до́мин, — так же спокойно ответил Альгонде и сделал шаг вперед. — Я имею приказ от генерала Хакто сменить ваших людей в оцеплении.

Гилоу какое-то время разглядывал своего визави, будто пытаясь угадать, насколько откровенен с ним был главнокомандующий тиллского гарнизона. Но все же решил, что спрашивать полковника о причине подобного распоряжения — это лишь пустая трата времени.

— Хорошо, я пошлю с вами своего офицера, он укажет вам наши посты и заберет моих гвардейцев. — Гилоу повернулся к лейтенанту. — Дарайн, пошли кого-нибудь за Рейником.

Дарайн коротко поклонился и отошел к одному из костров, где что-то тихо и быстро сказал одному из гвардейцев. Последний торопливо удалился.

— Это всё?

— Боюсь, что нет, до́мин. Генерал Хакто также высказал пожелание, чтобы после того, как линуэвская гвардия будет снята с оцепления и вернется в лагерь, все ваши люди оставались в нем, не покидая его пределов, по крайней мере до рассвета.

Гилоу усмехнулся.

— Вы пришли сюда со столь многочисленной свитой для того, чтобы проследить, что это пожелание генерала будет воплощено в жизнь?

— Буду с вами откровенен, господин князь: это только часть моих людей. Остальные под руководством моих офицеров подошли к вашему лагерю с востока, запада и севера. И да, я намерен проследить за тем, чтобы пожелание генерала было исполнено.

У Гилоу мелькнула мысль пройтись на счет того, что вряд ли в этом много достоинства для полковника и его людей — быть надсмотрщиками за товарищами по оружию, но он, конечно, не стал этого делать.

— Благодарю за откровенность, полковник. Поступайте как считаете нужным. Я согласен пойти навстречу странным пожеланиям генерала Хакто и прикажу своим людям оставаться в лагере до особого распоряжения. Однако в свою очередь высказываю убедительную просьбу, чтобы ни вы лично, ни кто-либо иной из личного состава армии Рунады не пересекал границы нашего лагеря. Я думаю, вы согласитесь, что эта просьба вполне законна в данных обстоятельствах. Уж если вы лишили нас своего доверия, то с какой стати нам в свою очередь продолжать питать доверие к вам?

— На данный момент я не намерен вторгаться в пределы вашего лагеря, — сказал полковник.

Гилоу усмехнулся.

— Боюсь, отсутствия такого намерения у вас в данный момент недостаточно для нас. Я хотел бы услышать, что вы даете мне слово, что этого не будет.

— Вы же понимаете, что я не могу дать подобного обещания. Я солдат и подчиняюсь приказам. Откуда мне знать, какими они будут в будущем.

— В самом деле, откуда нам знать, что еще взбредет в голову вашего доблестного главнокомандующего.

Глаза полковника вспыхнули, и он крепче сжал обеими руками свой меч.

— Ваши слова весьма неучтивы, господин князь.

— Так же, как ваши действия, сэ́вир.

Альгонде отпустил рукоять меча и, стараясь говорить спокойно, сказал:

— Я думаю, мы оба с вами прекрасно понимаем, что приказ о вторжении в ваш лагерь со стороны генерала Хакто крайне маловероятен, я бы даже сказал — абсолютно невероятен. И хотя я не могу вам предоставить мое слово, я уверен: вы понимаете, что я сделаю все от меня зависящее, чтобы подобного не произошло.

Со стороны лагеря послышались торопливые шаги и бряцанье оружия. Гилоу оглянулся и увидел, что приближается большая масса людей. Когда они подошли к свету костров, он увидел во главе толпы вооруженных мужчин Ривата Нуареса и молодого Ольмерика, одного из лучших линуэвских мечников, также он разглядел лейтенанта Рейнека. Первый помощник князя быстро оглядел место действия и, приблизившись к своему командиру, прошептал ему на ухо, что рунадские солдаты окружают лагерь, что он приказал поднять всех по тихой тревоге, усилить караулы в четыре раза, добавить новые посты и быть всем при оружии и в готовности. Гилоу молча выслушал его и снова повернулся к полковнику.

— И что все это значит? — махнув рукой в сторону прибывшей подмоги, спросил Альгонде.

— Что именно?

— Зачем здесь столько ваших вооруженных людей, до́мин?

Гилоу пожал плечами.

— Несколько странно слышать подобный вопрос от вас, господин полковник. Вы военный человек и должны понимать, что вряд ли мы спокойно и благодушно будем наблюдать, как многочисленные группы вооруженных людей окружают наш лагерь, беря нас, по сути дела, в блокаду с совершенно неясными для нас целями. Я думаю, вполне естественно, что мы вооружились и бодрствуем. К тому же вы сами изволили заметить недавно, что будущие приказы вашего командования вам неизвестны, то есть ожидать можно чего угодно.

— Я думаю, вы прекрасно понимаете, до́мин, что никто не желает кровопролития, а подобное противостояние лишь усиливает напряжение.

— Полностью с вами согласен, но однако же я думаю, вы согласитесь, что это противостояние начали не мы. И вообще, давайте уже заканчивать. Вот лейтенант Рейнек, он отведет вас к нашим постам в оцеплении.

— Это еще не все. Мне приказано сопроводить вас и одного человека из вашей личной охраны до границ города.

— Хорошо. — Гилоу повернулся к Ривату и остальным. — Ольмерик, ты готов?

Только молодой человек открыл было рот, чтобы ответить на вопрос, как за спиной Гилоу раздался голос полковника Альгонде:

— А также, господин князь, вы должны выдать мне горожан, которых вы приняли в свой лагерь вопреки приказу главнокомандующего.

Ольмерик закрыл рот, так и не сказав ни слова. Гилоу медленно обернулся к полковнику. Князь уже было вполне уверился, что генерал Хакто решил не переступать черты и что они оба понимают, где и в чем следует уступить друг другу, как внезапно все переменилось. Он посмотрел в открытое лицо Альгонде: было очевидно, что тому явно не нравится то, что ему приходится делать, но приказ есть приказ.

— О чем вы говорите? — тихо спросил Гилоу.

— Мне сообщили, что вы пропустили через оцепление около десятка беженцев из Тилла и сейчас укрываете их в вашем лагере. Я имею приказ водворить их обратно в город.

В первый момент Гилоу подумал, что будет проще всего солгать и сказать, что никаких беженцев в линуэвском лагере нет. Да, он совершил ошибку, рассказав о них Хакто, но теперь он может легко все переиначить. Но Альгонде наверняка имел определенные инструкции на этот счет: либо настоять на проверке лагеря, либо потребовать от Гилоу слово офицера, клятву честью, что это правда. Ни то ни другое его не устраивало. И он понял, что если начнет лгать, то поставит себя и своих людей в глупое и, возможно, опасное положение.

Он оглянулся на Ривата Нуареса. Тот стоял совсем рядом, и по его глазам правитель Линуэвии понял, что тот готов к любому его приказу. Гилоу скользнул по лицам других своих воинов, и везде он видел только одно: они готовы сражаться. Тут он обратил внимание, что его первый помощник в шляпе. Он протянул руку, снял с него головной убор и водрузил его на себя, затем чуть улыбнулся ему и слегка коснулся полей шляпы двумя пальцами. Риват, кажется, все понял и, отступив назад, исчез за спинами своих товарищей.

Гилоу повернулся к полковнику. Тот глядел на него чуть вопросительно: возможно, надевание шляпы именно в этот момент показалось ему странным. А может быть, и подозрительным, если Хакто рассказал ему действительно все, подумал он, но, впрочем, вряд ли генерал стал рассказывать о том, как ему угрожали.

— К сожалению, на этот раз я не могу пойти вам навстречу, — сказал Гилоу. — Эти люди останутся здесь, под защитой линуэвской армии, и вернутся в город только по своему желанию.

Полковник чуть отклонил голову назад, словно хотел взглянуть на собеседника с другого угла, издали, чтобы попытаться понять, что за несуразицу тот только что сказал.

— Эти люди должны вернуться в город немедленно, сейчас. Вы же понимаете: весь смысл того, что мы держим Тилл в окружении, именно в том, чтобы никого не выпускать из него.

— Я понимаю, — согласился Гилоу. — Но произошло так, как произошло, и эти несчастные оказались здесь, в нашем лагере. И они останутся здесь, сколько захотят, и вернутся в Тилл, когда пожелают.

Полковник оглядел своих солдат, стоявших слева и справа от него, и проговорил:

— У меня приказ забрать у вас этих людей, и для всех будет лучше, если вы отдадите мне их без принуждения.

— Не для всех, господин полковник, — с грустной улыбкой произнес Гилоу. — Не для всех.

— Не играйте словами, — резко сказал полковник.

— А вы — жизнями, — так же резко ответил Гилоу.

— Вы угрожаете нам, до́мин?

— Я говорю о жизнях этих горожан, а не о наших с вами. Это люди, Альгонде, такие же, как мы. Они до смерти напуганы, они только что вырвались из места, где их преследовали и истребляли как животных, и вы хотите, чтобы я отправил их назад? Этого не будет.

— Они должны вернуться, — твердо сказал рунадский офицер.

Гилоу некоторое время разглядывал его, как будто не понимал, кто перед ним. Потом заговорил неторопливо, аккуратно подбирая слова:

— Я знаю тебя достаточно давно, Альгонде Жуан Бройе, доблестный рыцарь Ордена Белой птицы. Ты служил в личной гвардии Её Величества королевы Вероники Рыжей, ты бился на Эдриановом валу против дикой орды голгов, ты сражался и на суше, и на море против кайхорских пиратов, твоя отвага и благородство восхищают меня, и для меня было честью быть твоим товарищем по оружию в наших общих битвах. Но сегодня ночью я готов обнажить свой меч против тебя и твоих людей, потому что я считаю, что я прав, а ты и твой генерал — нет. И ничто не переубедит меня в обратном. Но прежде чем мы начнем лить кровь друг друга, подумайте вот о чем, господин полковник. Я и мои солдаты будем защищать жизни десятка запуганных и затравленных людей, пусть неизвестных нам, но искавших у нас помощи и защиты, доверившихся нам, — а за что будете сражаться вы? За молчаливое одобрение короля убивать своих подданных, купленное одурманенными от власти жрецами за кровавые деньги? За право быть соучастниками омерзительнейшего заговора против людей иной веры? Постойте, не возражайте, дослушайте до конца. Я знаю, что я погряз в этом так же, как и любой из командиров окружившей Тилл армии, и я не пытаюсь спасением этих десяти человек как-то обелить свое замаранное теперь имя. Я никогда не позволил бы себе и своим людям участвовать в этом грязном деле, затеянном верховными жрецами и интриганами рунадского двора, но, к сожалению, я не был достаточно дальновиден и прозорлив, чтобы понять, что тут затевается, пока не стало слишком поздно. Однако теперь я сделаю все от меня зависящее, чтобы по крайней мере эти десять маннаев остались живы, — я буду сражаться за них, потому что так мне велит моя совесть, как бы пафосно это ни звучало. И если вы все же решите столкнуть своих солдат с моими, обрекая товарищей по оружию убивать друг друга, я хочу, чтобы вы до конца понимали: это не выбор генерала Хакто, это ваш выбор, только ваш.

Гилоу замолчал. Полковник мрачно смотрел на него. Ему явно было тяжело принять решение. В этот момент сзади к Гилоу подошел Риват и очень тихо прошептал ему на ухо, что лучники готовы и выстрелят, как только князь снимет шляпу.

Наконец Альгонде произнес:

— Вы правы, до́мин, незачем лить кровь наших солдат. Давайте решим этот вопрос поединком. Если в живых останетесь вы, маннаи не вернутся в город, пока сами этого не пожелают, если в живых останусь я, ваши люди отдадут мне их.

Взгляд Гилоу стал ледяным. Первым его побуждением было скинуть тяжелый плащ и выхватить меч, но он сдержал себя.

Полковник поставил его в сложное положение. Если он откажется от поединка, в этом кто-то недалекий вполне может усмотреть страх, и более того — где-то глубоко его тревожила глупая мысль, что и Альгонде рассчитывает, что он откажется от поединка именно по этой причине. Это было смехотворно, полковник прекрасно знал, что он за человек, но даже легкая тень подозрения того, что рунадский офицер считает его трусом, приводила Гилоу в яростную дрожь. Но если он примет вызов, чего он добьется? Либо он убьет хорошего человека, действительно хорошего, честного и благородного, убьет ни за что и лишь ради выгоды короля и жрецов, либо погибнет сам. В последнем варианте его людям придется столкнуться с весьма тяжелым выбором: или продолжать его волю и защищать маннаев ценой собственной жизни, либо предать то, ради чего он погибнет. Разве он вправе заставлять их делать это? Со всей искренностью души он ненавидел тиллских жрецов и рунадского короля — тех, кто ради собственной наживы заставляли нормальных людей сцепляться друг с другом, как дикие псы.

— Как пожелаете, сэ́вир, — холодно проговорил Гилоу. — Я готов сойтись с вами в поединке в любой момент, но если я погибну, мои люди продолжат защищать маннаев без меня так же, как и со мной.

Они смотрели друг другу в глаза и не шевелились. У одного был приказ его командира, у другого — приказ его совести, и оба считали неправильным нарушить его. «Будь ты проклят, Хакто, — подумал Альгонде, — ну почему ты выбрал меня?». Полковнику никак не удавалось избавиться от неприятной мысли о том, как бы на него посмотрела Рыжая Вероника, если бы узнала, что её доблестный рыцарь нападает на своих братьев по оружию за то, что они хотят спасти от гибели жалкую горстку перепуганных иноверцев. А что бы сказал командарм Кин-Заро, руководивший обороной на Эдриановом валу, если бы узнал, что один из его лейтенантов пытается обречь на смерть беззащитных горожан и ради этого поднимает меч на своих же людей? Неважно, что они из другой страны. Они сражались бок о бок и были своими — гораздо более своими, чем могут быть жители одного государства; их породнило холодное дыхание смерти, и это родство было гораздо крепче многих уз на этой земле. «Проклятый линуэвец, — подумал полковник о князе, — ты знал, о чем говорить». Внезапно напряжение отпустило Альгонде. Он понял, что на самом деле все просто: он не в силах исполнить этот приказ генерала, и неважно, что будет потом. Трибунал, лишение должности, звания, наград. Может быть, даже казнь, хотя, конечно, это маловероятно: Хакто вряд ли станет позорить себя убийством человека, который отказался обрекать на смерть десяток горожан, своих товарищей по оружию и своих подчиненных.

— Кто с вами идет? — спокойно спросил он.

— Что? — немного растерянно произнес Гилоу.

— Кто тот человек, что идет с вами в Тилл?

Гилоу не отрываясь смотрел на рунадского офицера. Осознав, что все кончено и вопрос о маннаях, укрывшихся в лагере линуэвцев, закрыт, он еще раз поздравил Хакто — и себя заодно, — что генерал выбрал именно этого человека. Он обернулся к своим людям и, посмотрев на Ольмерика, почти весело спросил:

— Ну что, великий мечник, готов к прогулке?

— Конечно, домин, — улыбнулся молодой человек.

Гилоу посмотрел на своего заместителя и сказал тихо:

— Спасибо, — и коснулся двумя пальцами шляпы. — Я передам ее тебе с Рейнеком, пусть она пока будет наготове, но уже на твоей голове.

Они прекрасно поняли друг друга, и Риват Нуарес чуть заметно кивнул.

8

Лумис стоял, оперевшись левой рукой о фонарный столб, и глубоко дышал, ожидая, пока рассеется туман перед глазами. Как ни странно, сейчас он чувствовал себя не так уж и плохо, просто иной раз находила слабость, голова начинала кружиться и перед глазами плясали цветные пятна.

Где-то на самой периферии зрения, как из тумана, возник человек. Лумису понадобилось время и определенные физические усилия, чтобы заставить свое внимание остановиться на нем. Это был плотный широкоплечий мужчина с гладким полным лицом добропорядочного и успешного горожанина. На его круглой голове несколько раз была намотана яркая золотая ткань, а в правой руке он держал прямую длинную отполированную дубинку.

— …с его святым воинством. Так что, с кем ты сегодня ночью?

Лумис с трудом сконцентрировался на том, что говорил «желтоголовый», однако начало беседы ускользнуло от него, и он пытался быстро сообразить, чего от него хотят. В это время за спиной «успешного горожанина» появились три его товарища, также с желтыми тряпками на головах и вооруженные разнокалиберными палками. Все они, с печатью глубокого осознания важности собственной миссии на лицах, хмуро и подозрительно глядели на незнакомца.

— Да ты пьян что ли? — прищурившись и чуть наклонившись вперед, поинтересовался «успешный горожанин».

— Ладно, Ролха, идем, — обратился к нему один из «миссионеров», стоявших сзади, — это не маннай. Они так коротко никогда не стригутся.

«Успешный горожанин», которого один из его товарищей назвал Ролхой, пристально всматривался в державшегося за фонарь человека.

Лумис попытался улыбнуться ему. Улыбка вышла вымученной. Правой рукой он залез в прорезь, сделанную в его балахоне на спине и прикрытую специальным накладным клапаном. Его ладонь обхватила рукоять изогнутого ножа. Лумис не мог допустить, чтобы его забили до смерти эти ублюдочные прихлебатели «святых братьев». И не допустит, ни за что. Он так ясно представил себе, как устремляется вперед, немного влево и быстрым плавным дуговым движением рассекает лезвием ножа шею с правой стороны «успешного горожанина», что его начала бить мелкая дрожь от возбуждения и яростного желания сделать это.

Он годами тренировался в ножевом бое с одним или несколькими противниками. Теперь он автоматически фиксировал местоположение каждого из «желтоголовых» и также автоматически вырабатывал траекторию своих движений и своих ударов. На каждого противника по одному, каждый удар должен быть смертельным или по крайней мере выводящим из строя надолго. По шее, по глазам, по животу, по сухожилиям запястий и голеней, по основным артериям. Перемещаться так, чтобы перед ним всегда был только один из противников, прикрывая его от остальных. Они уверены в своей силе и безнаказанности. Четверо здоровых мужиков с палками против одного тощего болезненного вида дрожащего в своем балахоне молодого человека. Эта уверенность делает их невнимательными, несобранными и расслабленными, хоть они и изображают хмурый озабоченный вид, который должен отражать, по их мнению, всю степень возложенной на них ответственности. Но это лишь на поверхности, внутри это просто дикие резвящиеся животные, которые считают, что забивать людей палками — это и есть настоящее достойное развлечение для таких отважных и брутальных самцов, какими они, по собственному мнению, являются. Их надо убить, пока они не напуганы и не собраны, и Лумис знал, что его движения не задержит ни жалость, ни какие-то убогие размышления о том, что эти четверо в общем-то тоже в каком-то роде люди. Для него они были самыми настоящими нелюдями.

Внимательный взгляд Ролхи превратился в презрительный, улыбка молодого человека показалась ему глупой ухмылкой отупевшего пьянчужки.

— Может, все-таки проверить у него шею? — предложил один из «миссионеров».

Откинутый на спину капюшон и складки воротника балахона надежно закрывали заднюю часть шеи молодого человека — то место, где у маннаев была вытатуирован «инфина».

Лумис поднял взгляд вверх, похлопал ладонью по металлическому столбу и с улыбкой медленно протянул:

— Фона-арь.

— Фона-А-А-арь! — яростно тряся головой и оттопырив губы, передразнил его Ролха. — Дебил синюшный. Тут город от всякой мрази надо очищать, а этот глаза залил и счастлив.

К широкоплечему Ролхе приблизился один из его товарищей. Это был стройный невысокий мужчина лет тридцати пяти. С благообразными чертами лица, проницательным взглядом маленьких глаз, аккуратной козлиной бородкой и одеянием, в котором явно присутствовала нотка щегольства. Он резко отличался от Ролхи, коего он про себя считал недалеким примитивным мужланом. Несомненно, что о себе он был другого мнения, полагая, что он личность интеллектуальная, прозорливая и утонченная. Лумису хватило одного короткого взгляда, чтобы прочитать все это по лицу козлинобородого. Кроме того, молодой человек заметил, что у него на поясе хороший длинный кинжал с костяной рукоятью. Это, конечно, еще не означало, что его владелец привык и умел им пользоваться, — больше шансов было за то, что он нацепил его на себя ради пущего эффекта, но Лумис тут же поменял направление своей первой атаки. Теперь он был намерен броситься между Ролхой и его утонченным другом и сначала нанести смертельный удар по шее последнего.

— Я все-таки думаю, надо его проверить, — веско и значительно произнес козлинобородый.

Лумис ощутил, как волна дурноты и жара снова накатывается на него. Он испугался: приступ мог помешать ему атаковать, и тогда эти «желтоголовые» вполне могут прикончить его. Он задрожал и на этот раз схватился за столб по-настоящему, чтобы не упасть. Ждать было нельзя, он не должен рисковать своей миссией, — Лумис начал вытаскивать нож.