- -
- 100%
- +
Откуда-то слева раздался короткий резкий посвист. Виорика ответила своим, слегка изменив интонацию. Впереди треснула ветка, и из-за ели показался мужчина в тёмной куртке с арбалетом за спиной.
— Ну, наконец-то, — выдохнул он, улыбаясь одним уголком губ. — А то Драгош уже бурчит, что ты опять пропала.
Это был Гаврил, один из старших людей Драгоша: высокий, сухой, с тёмной кожей, проседью в коротких волосах и внимательным взглядом серых глаз.
— Гаврил, — Виорика быстро шагнула вперёд. — Всё спокойно? Я слышала выстрелы.
Он нахмурился, прислушался к лесу, потом махнул рукой:
— Спокойно. Охотники, скорей всего. С утра кто-то гнался за оленем. Тут звук так гуляет, будто у нас под носом стреляют.
Напряжение в её плечах отпустило, но не до конца.
— Точно? — она всмотрелась ему в лицо.
— Точно, девочка, — мягче сказал он. — У нас все спокойно. Тропы чисты, дозорные на местах. Иди в лагерь, тебя ждут.
Тропа свернула за скалу, и лес вдруг разошёлся, открывая небольшую чашу у подножия горы. Здесь было светлее. С одной стороны нависала серая каменная стена, покрытая пятнами мха, с другой вилась ленточка ручья: мелкого, прозрачного, шуршащего по камням. Вода бежала быстрой змейкой, рождаясь выше, в расщелинах.
Среди деревьев и каменных неровностей прятались хижины. С первого взгляда их трудно было заметить: низкие, сложенные из толстых брёвен, прислонённые к скале спинами. Крыши были покрыты дерном и травой и казались частью холма. Лишь приглядевшись, можно было увидеть тёмные дверные проёмы и крошечные окна.
Когда-то, здесь жило всего с два десятка мужчин. Тогда их называли просто разбойниками. Но люди, которым стало некуда идти: разорённые крестьяне, ремесленники, с которых содрали последнюю монету, услышав о «лесных людях» и их предводителе, приходили кто один, кто-то целой семьей; кто-то добирался через пол княжества, уцепившись за слух, что в горах есть место, где не спрашивают, из какого ты рода, а спрашивают только, что ты умеешь и готов ли жить по общим правилам.
Так лагерь рос. И превратился в маленькое лесное поселение, где уживались и бывшие солдаты, и пастухи, и бежавшие ремесленники, и женщины, у которых больше не было дома.
В центре площадки горел большой, но аккуратный костёр. Над ним на треноге висел котёл; запах густой похлёбки тянулся по всему лагерю. Вокруг кто-то чинил оружие, кто-то точил ножи, кто-то плёл силки и чинил сбрую.
Люди были разные, каждый со своей историей.
Недалеко от костра сидел Лука: широкоплечий, с рыжей бородой, заплетённой в две короткие косички. Вечно с полу ухмылкой, сейчас он сосредоточенно латал порванный ремень.
Чуть поодаль стоял темноволосый Марин с тонкими чертами лица. Он перебирал стрелы, внимательно проверяя каждую. Его тёмные глаза были настороженными, как у человека, который привык сначала слушать и смотреть, а потом говорить.
Чуть поодаль пожилой Димитру, с густыми почти полностью седыми волосами и короткой бородкой, рассказывал, что-то двум молодым парням. По их лицам было ясно: очередную историю о том, как «раньше всё было иначе».
Ближе к ручью три женщины стирали бельё и полоскали в воде одежду. Высокая статная Мария, с туго заплетённой тёмной косой, перекинутой через плечо, двигалась размеренно и уверенно. Лицо у неё было умным и строгим, но стоило подбежать ребёнку, черты мягко светлели. Рядом невысокая круглолицая Илина с тёплыми карими глазами что-то живо рассказывала, размахивая мокрой рубахой. Третья, совсем молодая, почти девчонка Катя с русыми волосами и веснушками на носу слушала их, иногда смущённо вскидывая взгляд.
По лагерю с визгом носились дети, пятеро: двое мальчишек и три девчонки разных лет. Один махал палкой, воображая меч, другая тащила старую шляпу, будто трофей.
— Виорика! — первой её заметила маленькая Леа, черноглазая девочка лет восьми с двумя торчащими косицами.
Она сорвалась с места, помчалась навстречу и обняла Виорику за талию так, что та едва устояла.
— Вернулась! — Леа подняла голову, сияя. — Мы думали, ты опять у своего водопада до темноты застрянешь!
— А ты что, считала, сколько меня нет? — усмехнулась Виорика, гладя девочку по голове. — Я только искупаться…
— И застрять, — вставил Лука, поднимаясь и вытирая руки о штаны. — С таким водопадом, как там, не грех и день провести.
— Лука, не ворчи, — Илина подняла голову от белья. — Ей тоже отдых нужен.
— Отдых, это когда знаешь, что вокруг тихо, — буркнул он, но в голосе было больше тепла, чем недовольства.
К Умбре подбежал один из мальчишек: худой, носатый Петр. Он осторожно протянул руку к её морде.
— Привет, красавица, — шепнул он. — Быстро скакали, устала?
Умбра фыркнула, ткнувшись ему в ладонь.
— Всё спокойно? — спросила Виорика, переводя взгляд с лица на лицо. — Я слышала выстрелы.
— Охотники, — подтвердил Марин, подходя ближе и засовывая стрелы в колчан. — С севера. Утром тоже слышали.
Она слегка выдохнула.
— Значит, я зря рванула, как сумасшедшая.
— Не зря, — раздался позади знакомый низкий голос. — Зря, это когда сидишь и делаешь вид, что ничего не слышал. А ты хотя бы проверила.
Виорика обернулась.
Из тени одной из хижин вышел Драгош Стан.
Крупный, крепкий, как старый дуб, переживший не один шторм. На широких плечах тёмный кафтан, перехваченный ремнём; на груди следы старых латок, на рукавах замшевые заплаты. Движения неторопливые, точные, так ходят люди, привыкшие к строю и выучке. Когда-то он командовал ротой солдат и знал цену приказу и дисциплине.
Волосы до плеч, тёмные, щедро поседевшие у висков, были перехвачены сзади кожаным шнурком. Лицо с сильными скулами и чуть сгорбленным носом пересекал неглубокий шрам, тянувшийся к виску. Светлые глаза, прищуренные от привычки смотреть вдаль, отмечали каждую мелочь в лагере.
Когда-то у него был другой мундир и другие приказы. В тот день, когда ему велели расстрелять невиновных, тех самых, кого он должен был защищать, он снял мундир, отдал саблю и ушёл. Не один. С ним ушли те, кто верил не только в устав, но и в совесть. Так начался их лесной лагерь.
Теперь здесь действовали его законы, не чужие.
Не убивать без нужды.
Не трогать ремесленников и бедняков.
Брать только с тех, кто нажился на чужой крови.
Не бросать своих.
За это его уважали. И звали не просто предводителем разбойников, а старшим лесных людей, а за глаза «Воевода».
Он остановился в нескольких шагах от Виорики, упёр руки в бока, оглядывая её с головы до ног.
— Ты снова уехала одна, — сказал он негромко.
В его голосе не было злости, но тень недовольства звучала ясно.
— Я недалеко, — ответила она, прямо выдерживая его взгляд. — До водопада и обратно. Ты сам говорил, что тропа чистая.
— Когда тропа чистая, — кивнул он. — Но ты услышала выстрелы и полетела, как стрела, не подумав, что впереди может быть отряд с мушкетами.
Дети, чуя возможную грозу, по одному начали разбегаться: кто к ручью, кто к хижинам, кто к своим «секретным» схронам. Остальные деликатно сделали вид, что заняты своим делом, хотя каждый краем уха прислушивался.
Драгош тяжело вздохнул, шагнул ближе и положил ладонь ей на плечо. Рука была тяжёлой, тёплой, как и всегда, когда он таким жестом ставил точку в споре.
— Я понимаю, — сказал он, голос стал мягче. — Но если с тобой что-то случится…
Он не договорил. Взгляд его на миг потемнел, как у человека, уже хоронившего своих.
— Не повторяй ошибок тех, кто решил, что с ними ничего не случится, — добавил он. — В лесу нельзя быть одной, даже если ты знаешь каждую тропу.
Виорика молча кивнула.
— Ладно, — сменил он тон, убирая руку. — Умбру к стойлу, дай ей овса. Потом поешь сама. Мария уже налила похлёбку.
— Хорошо, — согласилась она.
Леа снова подскочила, дёрнув Виорику за рубаху.
— А потом поиграешь с нами? Мы сегодня разбойников ловим!
— Разбойников ловят стражники, — вмешался Лука, криво улыбаясь. — А мы, честные лесные люди.
— Тогда я буду стражником, — объявила девочка и, звонко рассмеявшись, умчалась к остальным.
Умбру отвели к навесу, где уже стояло несколько лошадей. Виорика погладила кобылу по морде, пообещала принести овса и направилась к своей хижине.
Их с Драгошем жилище стояло чуть в стороне, ближе к скале, у естественного выступа. Снаружи оно было таким же, как другие: низкие брёвна, крыша, заросшая травой, у дверей пучки сушёных трав и подвешенная фигурка из веточек, старый оберег.
Внутри было сухо и аккуратно.
Сразу от входа небольшой стол из грубых досок, лавка, пара табуретов. На стенах висели оружие и снаряжение: ножи, арбалет, колчан, два плаща. В углу у двери широкое ложе Драгоша: тюфяк на дощатом настиле, сверху старое, но чистое шерстяное покрывало.
Чуть дальше, отделённый плотной тканевой занавеской, скрывался угол Виорики. За ней узкая кровать под ярким лоскутным одеялом, рядом деревянный сундук с её вещами. Над кроватью полочка с мелочами: глиняный кувшин, высушенные травы, гладкий речной камень, несколько маленьких фигурок, подаренных женщинами из лагеря.
Виорика задвинула занавеску, стаскивая влажную рубаху. Движения были быстрыми, привычными. Она потянулась к сундуку за сухой и замерла.
Запястье.
Левая рука была пуста.
Она уставилась на неё так, будто от взгляда браслет мог появиться.
— Нет… — прошептала она.
Сердце ухнуло вниз второй раз за день.
Виорика резко откинула крышку сундука, стала рыться в рубахах, ремнях, мешочке с монетами, ножах. Браслета не было. Она вернулась взглядом к столу, к полке, всюду, где он мог бы лежать, если бы она сняла его дома.
Пусто.
— Невозможно… — прошептала она, и слово прозвучало слишком громко.
— Что ты там мечешься, как медведь в берлоге? — донёсся голос вошедшего Драгоша.
Она резко вышла из-за занавески.
— Я потеряла его, — коротко сказала Виорика.
Драгош приподнял бровь.
— Кого — «его»?
Девушка подняла руку, показывая пустое запястье.
— Браслет.
На миг на лице Драгоша мелькнула тень, которую можно было заметить только тому, кто знал его много лет.
— Где ты могла оставить его? — спокойно спросил он, но в голос чуть дрогнул.
— Он был на мне, когда я шла к водопаду, — заговорила она быстро. — Я купалась, потом выстрелы… Я хватала вещи, тянулась за рубахой…
Перед глазами вспыхнула каменная кромка, рука, соскальзывающая по мокрому камню, быстрый металлический звук, красный отблеск, где-то в глубине.
— Он соскочил, — прошептала она. Там, у воды. Я не заметила.
Паника поднялась к горлу. Браслет был с ней всю жизнь. Как охранник, как часть кожи.
— Я поеду назад, — выпалила Виорика. — Сейчас. Пока не стемнело. Я знаю тропу, быстро доберусь.
Она уже шагнула к двери, но Драгош поднял руку.
— Стой.
— Я должна найти его, — резко обернулась она. — Ты сам говорил, что его нельзя терять.
— Я говорил, что его надо беречь, что это твой талисман, — жёстко ответил он. — Но не говорил, что ради него ты будешь мчаться в темноту одна.
— Солнце ещё высоко, — упрямо возразила она. — Я успею.
— Ты успеешь добраться до водопада, — спокойно сказал Драгош. — А вот успеешь ли вернуться, не уверен.
Он подошёл ближе, взгляд стал тяжелее.
— Лес ты знаешь. И я знаю, — продолжил Драгош. — Но ночью у него свои хозяева. Ты сегодня уже раз мчалась сломя голову на выстрелы. Я не позволю тебе второй раз играть с судьбой.
Виорика молчала, глядя прямо на него. Внутри всё спорило: страх за браслет, давний, как память, и понимание, что он прав.
— Завтра утром, — сказал он мягче. — Как только рассвет заглянет в чашу, поедешь. Не одна. Возьмёшь Гаврила или Марина. Днём ищи сколько нужно.
— А если кто-то… — она сглотнула. — Если его уже нашли?
— Кто там его найдёт? — отрезал Драгош. — Место глухое, мало кто о нём знает. Он тебя дождётся. А если нет… значит, так решили те, кто сильнее нас.
Он снова положил ладонь ей на плечо, крепко, уверенно.
— Мы вернём его, девочка, — сказал он. — Но не ценой твоей жизни.
Виорика опустила голову и выдохнула.
— Ладно. Утром.
— Вот так, — коротко кивнул Драгош. — А сейчас, еда. В лагере много дел, и нужна твоя помощь.
Драгош вышел из хижины, давая понять Виорики, что разговор окончен.
За стеной слышались голоса, смех, шорохи, лагерь жил своей обычной жизнью: женщины стирали, дети бегали, мужчины точили клинки. Никто из них ещё не знал, что там, у холодного водопада, в тёмной щели между камней лежит маленький серебряный дракон с сердоликом, который уже начал менять их судьбу.
Глава 3. Водопад на пути в Валчешти
Дорога тянулась змейкой между холмами, то поднимаясь, то спускаясь, то ныряя в тень леса, то вновь выходя на открытые места. Лето уже вошло в силу: солнце стояло высоко, нагревало землю, и воздух над пыльной дорогой дрожал лёгкой золотистой дымкой.
Корнэл ехал не торопясь. Его гнедой жеребец шёл ровной, уверенной рысью, не сбиваясь с дыхания. В тени деревьев по бокам дороги прохлада держалась чуть дольше, но стоило тропе выйти к полянке, как жар сразу ложился на плечи и спину, заставляя под жилетом течь тонкие струйки пота.
Справа, вдали, мерцали светлые пятна полей. Слева лес стоял плотной стеной, чуть темнее: дубы, буки, ели вперемешку. В кронах перекликались птицы; иногда над дорогой тенью скользил ястреб. В нос бил запах нагретой пыли, сухой травы, лошадиного пота и какой-то особой, летней свободы дороги.
Солнце припекало всё сильнее. Корнэл приподнял голову, щурясь от света, и невольно вспомнил о воде.
Где-то впереди, немного в стороне от дороги, в горах было его место. Не его по праву, конечно, вода никому не принадлежит, но он любил думать, что водопад знает его так же хорошо, как он водопад.
Уголки губ сами собой дрогнули.
— Ну что, дружище, — тихо сказал он жеребцу, наклоняясь к уху, — сделаем маленький крюк?
Жеребец фыркнул, мотнул головой, словно соглашаясь.
Корнэл потянул повод, свернул с широкой дороги на более узкую, не столь наезженную тропу, уходящую к горам. Освещённый солнцем путь постепенно сменился пятнистой тенью: деревья сомкнули над ними кроны. Здесь птицы пели громче, ветер шептал листвой, а где-то очень далеко, едва слышно, доносился знакомый глухой рокот.
Он уже знал, что это не гром.
Через какое-то время тропа стала круче, земля под копытами каменистой, воздух свежее и влажнее. Шум воды нарастал, пробиваясь сквозь шум леса. Наконец между деревьями мелькнуло вспышками что-то белое, и дорога вывела к знакомой поляне.
Горная река, бегущая по камням, встретила его яркой блестящей лентой. Чуть дальше вода падала с каменного уступа, разбиваясь внизу в белую пену. Облако брызг поднималось над водопадом и искрилось на солнце сотнями крошечных радуг.
Здесь было прохладнее, чем внизу на дороге, и от одного вида этой прохлады стало легче дышать.
Корнэл спрыгнул с седла, похлопал жеребца по шее.
— Отдохни, брат, — сказал он. — Я ненадолго.
Он отвёл коня в тень старой ели, привязал повод к корню так, чтобы жеребец мог дотянуться до травы и воды. Тот сразу принялся щипать сочную зелень, иногда поднимая голову и прислушиваясь к реву водопада.
Корнэл подошёл к реке, присел, зачерпнул ладонями воду. Холод обжёг кожу так, что он выругался сквозь зубы, а потом рассмеялся. Умыл лицо, шею, давая струям смыть дорожную пыль и усталость.
Этого показалось мало.
Он огляделся: лес вокруг был пуст. Только вода, камни, солнце и его собственный конь в тени.
Решение родилось легко, по-мальчишески.
Корнэл расстегнул пояс, снял жилет, бросил на камень. Следом рубаха. Сапоги, штаны. Через минуту на большом плоском камне у кромки воды лежала аккуратная кучка одежды, поверх которой лёг ремень с ножом.
Корнэл остался в одной тонкой нижней рубахе до середины бедра и шагнул в воду.
Холод резанул ноги, поднялся по икрам, по коленям, схватил бёдра. Он втянул воздух сквозь зубы, но всё равно пошёл дальше, пока поток не обхватил его до пояса.
— Вот так, — выдохнул он, улыбаясь сам себе.
Юноша сделал ещё пару шагов, пока вода не стала глубже, оттолкнулся от дна и нырнул под струю. Водопад принял его резко и мощно, ударяя по плечам и голове, сбивая дыхание, но ощущение было таким, будто с него разом смыло весь жар, пот и накопившиеся мысли.
На миг он перестал быть сыном боярина и посланником с бумагами. Снова стал мальчишкой, сбежавшим со двора к водопаду.
Корнэл вынырнул, откинул назад мокрые волосы, рассмеялся.
Некоторое время он просто плавал в небольшом омуте у подножия водопада, давая мышцам отдохнуть после дороги. Рубаха прилипла к телу, очерчивая линию груди и живота, сильные плечи и талию. Кожа сначала покрылась мурашками, но вскоре холод перестал быть врагом, превратившись в бодрящую силу.
Он подплыл к камню, за который можно было ухватиться, устроился полулёжа, позволяя воде омывать живот и ноги, а лицу ловить лучи солнца.
Лёгкий ветер касался влажной кожи. Капли стекали по шее, груди, по рельефным мышцам живота, собирались в тонкие струйки и исчезали в реке. Сильные руки лежали на камне, пальцы лениво сжимали шероховатую поверхность.
Корнэл прикрыл глаза, позволив себе несколько мгновений ни о чем не думать: ни о контрактах, ни о зерне, ни о том, что отец потом спросит с него, как со взрослого.
Мысли всё равно пришли, но уже мягче, как облака, плывущие по небу.
Вот бы просто быть здесь, у воды… хоть немного дольше.
Он чуть улыбнулся своим фантазиям и, чувствуя, как солнце уже сушит волосы, подтянулся, выбрался на плоский нагретый камень у берега. Рубаха липла к телу, и он стянул её через голову, бросил рядом, оставшись обнажённым.
Солнце радостно легло на плечи и спину, на грудь и живот. Корнэл глубоко вдохнул, наслаждаясь теплом после ледяной воды.
Капли стекали по ключицам и груди, собирались в ложбинке живота и медленно прокатывались ниже. На боку серебристой ниткой блеснул старый шрам, память о неудачной юношеской охоте.
Корнэл провёл ладонью по волосам, отбрасывая мокрые пряди назад, и лёг на спину, подложив руки под голову. Некоторое время он просто лежал, слушая шум воды и щебет птиц.
Именно в этот момент, когда тело наконец расслабилось, а мысли поплыли, взгляд зацепился за что-то необычное.
Слева, у самой кромки воды, между двумя камнями, во влажной тени, что-то блеснуло. Не так, как блестит обычный мокрый камень, иначе, плотнее.
Корнэл приподнялся на локте, прищурился.
Блеск повторился, когда луч солнца пробился сквозь листву и ударил в это место.
— Что там у нас? — пробормотал он, уже заинтересованный.
Корнэл спустил ноги, осторожно ступая по мокрому камню, чтобы не соскользнуть, и подошёл ближе. Вода стекала тонкими струйками, наполняя небольшую трещину между камнями.
Среди гальки и мелких осколков он заметил, что-то тёмное, круглое. Когда солнце снова легло под нужным углом, в глубине вспыхнул красный огонёк.
Корнэл присел, опёрся одной рукой о камень, другой осторожно нащупал углубление. Пальцы встретили холодный металл: цепкий, гладкий. Он поддел находку и вытянул её на свет.
На ладони лежал браслет.
Тёмное, почти чёрное серебро, тяжёлое для такой тонкой вещи. Кольцевой дракон изгибал своё тело в замкнутый круг. Голова была приподнята, рот слегка приоткрыт, глаза выточены так, что при определённом свете казались живыми.
В месте, где тело дракона смыкалось, был вставлен камень. Сердолик красно-коричневый, с прожилками, похожими на тонкие нити застывшей крови.
Корнэл перевернул браслет между пальцами. Серебро было странно тёмным, но не грязным, будто так задумывал мастер. Чёрный налёт смотрелся не как ржавчина времени, а как естественная тень чешуи.
Камень, поймав солнечный луч, мягко вспыхнул изнутри.
— Интересно… — тихо произнёс юноша.
Украшение было явно не дешёвое. Работа тонкая, с характером. И едва ли крестьянская. Для крестьянина это целое состояние, а путники просто так сюда не забредают.
Мысль о том, что совсем недавно здесь могла быть женщина, купавшаяся так же, как он, и потерявшая браслет в спешке, почему-то кольнула его лёгким уколом любопытства.
Кто ты, хозяйка этого дракона?
Он невольно представил тонкое запястье, нежную кожу, воду, стекающую по серебру.
— Ну что, дракон, — пробормотал он, сам не зная, почему обращаясь к нему, как к живому, — пойдёшь со мной?
Металл был сперва холоден, но почти сразу стал теплее, будто принял предложение.
Корнэл ещё мгновение смотрел на находку, затем пожал плечами и вернулся к своей одежде.
Он дал себе немного времени обсохнуть на солнце, затем натянул рубаху, она слегка шуршала по ещё влажной коже, но ничего страшного, скоро подсохнет. Штаны, сапоги, жилет. Пояс лёг на привычное место, нож оказался под рукой. Браслет он положил во внутренний карман жилета, ближе к сердцу, даже не задумавшись, почему именно туда.
Бросив последний взгляд на водопад и камень, где только что лежал, как мальчишка на солнце, он подошёл к коню, похлопал по шее.
— Пора работать, дружище, — сказал он.
Жеребец фыркнул, будто соглашаясь, и вскоре они снова были на тропе, ведущей к большой дороге и дальше, к Валчешти, где его ждали бумаги, люди и слухи… и где никто ещё не знал, что вместе с ним в город войдёт маленький серебряный дракон.
Глава 4. Валчешти на перепутье
Валчешти показался не сразу. Сначала дорога вывела к реке, широкой, с мутной тяжёлой водой, которую даже летом не перейдёшь вброд. На противоположном берегу поднимался пологий холм, а на его склоне тесно, плечом к плечу, стояли дома, светлые стены, тёмные крыши. Над всем этим возвышалась башенка церкви с простым крестом без лишней роскоши.
Городок стоял на перекрёстке. Одна дорога уводила дальше, к столице Клуж, в сторону более богатых земель и дворцов, другая упиралась в горы, туда, где начинались рудники, лесные деревеньки и скрытые в ущельях тропы.
Через реку тянулся длинный каменный мост, не новый, но крепкий, с широкими арками. По нему неспешно двигалась жизнь: телега с сеном, воз с бочками, пара всадников, люди с котомками. По краям моста сидели мальчишки, свесив ноги к воде и о чём-то споря, а один старик с корзиной рыбы кричал, зазывая покупателей.
Со стороны Корнэл выглядел как один из многих: молодой мужчина в дорожной, добротной одежде на хорошем ухоженном жеребце. В его осанке, в том, как он держал повод и смотрел на город, чувствовалась привычка не просить, а договариваться.
Он въехал на мост. Камень под копытами отозвался гулким, уверенным стуком. Ветер с реки принёс влажный запах воды, на миг стало свежее.
По мере приближения к городу становилось слышнее: гул голосов, крики торговцев, лай собак, звон молотка по металлу, где-то в кузнице.
У ворот, невысоких, больше символических, чем защитных, стояла стража. Двое мужчин в коротких кольчугах с копьями и поясами, оттянутыми от долгого ношения. На груди у них был простой знак местного воеводы.
— Кто и с чем? — по привычке спросил один, присматриваясь к Корнэлу.
— Корнэл, сын дворянина Николае Кондреану, — спокойно ответил он. — По делам. Контракт с купцом из Клужа, проверка счетов городских амбаров.
— Проезжайте. Вверх по улице рынок, справа управная изба и конторы. Не потеряетесь.