- -
- 100%
- +
Валчешти жил своей обычной жизнью.
Главная улица от ворот тянулась вверх по склону. Мостовая была местами выложена булыжником, но кое-где камни ушли в землю, и между ними набилась пыль. В сухую погоду по ней можно было пройти терпимо, в дождь улица превращалась в кашу. Сейчас солнце сушило булыжник и пыль до тёплого, шуршащего под копытами слоя.
Дома вдоль улицы были разные, но чем-то похожие. Нижний этаж каменный или из толстого бруса, верхний деревянный, немного нависающий над улицей. Крыши чаще черепичные, местами тёмная гонта. У многих домов под выступом крыши теснились маленькие лавки: из открытых дверей пахло хлебом, копчёным мясом, смолой, свежими досками, пивом.
Люди одевались просто, но каждый по-своему, в зависимости от достатка. Мужчины в полотняных рубахах, подпоясанных ремнём, у кого-то поверх жилет или короткий кафтан. Штаны до щиколотки, грубые кожаные башмаки или сапоги. У ремесленников поверх одежды кожаные фартуки, у погонщиков плащи, у стражников кольчуги и плащи погрубее.
Женщины в длинных рубахах и юбках, у многих поверх передник. У более зажиточных ткани были ярче, по подолу шла вышивка, корсажи на груди стянуты шнуровкой. На головах платки или небольшие шляпки. Дети носились босиком, в коротких рубашках, с закатанными штанами, и у каждого в руках была либо палка, либо какой-нибудь найденный «клад».
Чуть выше, где улица расширялась, начинался рынок.
Под навесами и под открытым небом стояли лавки и прилавки. Бочки с зерном и мукой, корзины с яблоками, капустой и луком, связки сушёной рыбы, кувшины с вином и маслом. На других прилавках кожаные пояса и сумки, холсты, лезвия ножей, крючки, подсвечники, глиняная посуда с простыми орнаментами.
Возле одного стола громко спорили двое:
— Я тебе говорю, в этом году виноград хуже, чем в прошлом!
— А я тебе говорю, вина меньше не будет, мы не вчера родились!
Где-то смеялись, где-то ругались, где-то просто упрямо торговались.
Над рынком, на небольшой площади, виднелось здание управы. Большая изба с каменным низом и деревянным верхом. У входа широкое крыльцо, над дверью вырезанный из дерева герб местного господаря. Здесь принимали жалобы, сюда приносили отчёты, отсюда уходили письма с печатями.
Рядом теснились конторы, невысокие, но ухоженные домики с побеленными стенами и аккуратными вывесками. В них переписывали бумаги, заключали сделки, платили налоги. Внутри пахло воском, чернилами и дублёной кожей папок.
Чуть поодаль, ближе к окраине, стояла небольшая церковь в православном обычае, с белёными стенами, тёмной крышей и маленьким куполом с крестом. Внутри горели свечи, люди заходили, крестились, шептали свои просьбы.
Корчмы и постоялые дворы тянулись ближе к дороге, что шла дальше на столицу. Они различались и видом, и запахом. Были забегаловки с мутным пойлом и дымом, который ел глаза, были места поприличнее. Вывески с названиями: «Кабан», «Подкова», «Солнце», у одной был изящно нарисованный конь с упряжью и надпись «Золотая Упряжь».
Именно туда мысленно отметил путь Корнэл, но потом. Сначала были дела.
Он спешился неподалёку от управы, отдал коня мальчишке-конюху во дворе, велел напоить и покормить. Заплатил медяком вперёд, так надёжнее.
Первым делом его ждал нотариус.
Контора Драга находилась на углу площади, одноэтажный домик с узкими окнами и крепкой дверью. Над дверью висела табличка с аккуратной надписью: «Нотариус Драг Мирча».
Внутри пахло воском, чернилами и старой бумагой.
За широким столом у окна сидел сам Драг. Мужчина лет пятидесяти, невысокий, плотный, с аккуратно подстриженной седой бородкой. Волосы были зачёсаны назад, на переносице пролегла тонкая складка от привычки хмуриться над мелким текстом. На нём был тёмный простой, но добротный жилет, рубаха застёгнута до горла, на пальце печатка.
Глаза у Драга были светло-карие, внимательные и немного усталые. Так смотрит человек, который видел слишком много чужих споров и предпочитает сначала прочитать всё до конца, а уже потом решать, кто прав.
— Милостивый господин Корнэл, — он поднялся при виде гостя. — Рад видеть. Отец ваш писал, я ждал.
— Взаимно, господин Драг, — ответил Корнэл, пожимая руку. — У меня с собой контракт по вину. Купец из Клужа, увы, не из тех, кому можно верить на слово.
— Тем больше работы для меня, — заметил нотариус, и в глазах на миг мелькнуло довольство.
Он пригласил Корнэла сесть. Тот достал папку и разложил бумаги на столе.
Контракт описывал поставки вина, сроки, цены, штрафы за просрочку. Драг читал тщательно, иногда щурился, иногда вёл пальцем по строке, словно на ощупь проверяя каждое слово. Временами он задавал сухие, точные вопросы.
— Здесь формулировка слишком мягкая. Её можно обойти.
— А здесь вам стоит добавить условия хранения. Иначе в случае порчи вина вы будете спорить до седых волос.
Корнэл отвечал, возражал, соглашался. Они вместе исправляли строки, добавляли уточнения.
Через какое-то время Драг взял печать, ещё раз проверил подписи и поставил свою.
— Теперь вы защищены настолько, насколько это возможно бумагой, — произнёс он.
— Людям я верю меньше, чем бумаге, — сухо усмехнулся Корнэл, собирая документы. — Поэтому и пришёл к вам.
С вином было покончено, но оставалась вторая часть поручения.
Городские амбары и зерно.
Счета не сходились. По словам отца, в прошлом месяце ушло больше, чем должно было. Значит, либо кто-то ошибся, либо кто-то решил, что может взять лишнее.
Человек, с которым нужно было говорить, ждал в помещении возле управы. Это был заведующий амбарами Флорин Патраш.
Флорин оказался мужчиной лет сорока пяти, среднего роста, с сильными руками, которые всё ещё помнили тяжесть мешков, хотя сам он уже давно больше писал, чем носил. Лицо у него было широкое, с короткой тёмной бородой, на висках проступала седина. Глаза зелёные, цепкие, как у человека, привыкшего считать и чужое, и своё.
Он встретил Корнэла вежливой, но осторожной улыбкой.
— Господин Корнэл, — поклонился он. — Честь видеть вас. Город благодарен вашему дому за поставки.
— Дом благодарен городу за честные расчёты, — спокойно ответил Корнэл. — Но в последнем месяце бумага говорит не так, как должны были говорить мешки.
Флорин чуть побледнел.
— Возможно, ошибка писаря, — торопливо произнёс он. — Или неверная отметка.
— Давайте посмотрим, — предложил Корнэл. — И ваши записи, и наши.
Они прошли в комнату с длинным столом, заваленным книгами и листами. В окно были видны амбары, длинные здания с толстыми стенами, над дверями печати и замки.
Флорин развернул большие книги прихода и расхода, Корнэл достал свои записи. Они стали сверять: количество мешков, даты, подписи.
— Вот здесь, — Корнэл провёл пальцем по строке. — По вашим книгам ушло двадцать мешков больше. И стоит подпись вашего помощника.
— Он молодой, — с нажимом ответил Флорин. — Мог перепутать строку.
— Молодой может перепутать один раз, — тихо возразил Корнэл. — Но у нас таких строк три за последние две недели.
Разговор стал жёстче. Не грубым, Корнэл умел держать себя, но твёрдым.
Он задавал вопросы, просил показать накладные и расписки, называл даты, требовал объяснений. Флорин оправдывался, краснел, стирал пот со лба.
Постепенно вырисовывалась картина. Где-то «потерялся» один мешок, где-то «ошиблись в записи», где-то «записали в долг», который собирались вернуть. Мелкие несовпадения складывались в слишком большую дыру.
— Я не вор, — наконец выдохнул Флорин, сжав кулаки. — Я… я думал, мы вернём. Людям нечего есть в деревнях, а зерно у вас полные закрома.
Корнэл посмотрел на него пристально.
— Есть разница между тем, чтобы помочь, и тем, чтобы брать без спроса, — негромко сказал он. — Если бы вы пришли и сказали: людям голодно, отец нашёл бы решение. А так вы поставили под удар и нас, и себя.
Флорин опустил глаза.
— Что будет со мной?
— Я передам отцу всё как есть, — честно ответил Корнэл. — А он решит. Но если хотите для себя меньшего наказания, соберите все имена, все суммы и все ваши «ошибки». И приготовьте объяснение.
Флорин кивнул, как человек, которому в лицо плеснули холодной водой.
Когда Корнэл вышел из управы, солнце уже клонилось к закату. Пыль на улице стала мягче, воздух стал золотистым. Ветер принёс запах жареного мяса и свежего хлеба от трактиров.
Дела на день были закончены.
Теперь можно было позволить себе немного отдыха.
Он забрал коня, но ехать далеко не стал. «Золотая Упряжь» стояла неподалёку от площади, постоялый двор, который держала одна семья уже несколько поколений.
Здание было двухэтажным, с широким фасадом и крышей, нависающей над крыльцом. На вывеске был выжженный и подкрашенный силуэт коня с богато украшенной сбруей. У дверей стояли две бочки, чуть в стороне каменная поилка для лошадей.
Во дворе пахло сеном, лошадьми и чем-то жареным.
Хозяин, коренастый мужчина по имени Тиберий с густыми усами, встретил его деловой приветливостью.
— Комната на ночь?
— Как минимум на одну, — кивнул Корнэл. — Коня в стойло, накормить, напоить. Мне комнату чистую и ужин чуть позже.
— Найдём, — уверенно сказал Тиберий.
Комната, которую отвели Корнэлу, была на втором этаже, с маленьким окном во двор.
Внутри всё было просто, но аккуратно: кровать с толстым тюфяком и чистым полотняным бельём, у стены сундук, у окна небольшой стол и табурет. На стене крючок для одежды. Пол подмели, в воздухе чувствовался запах древесины и немного сушёных трав, которые хозяйка, видно, раскладывала по углам.
Корнэл поставил сумку на сундук, снял жилет, повесил его на крючок. Проверил, чтобы документы лежали там, где нужно. Умылся из кувшина, поправил волосы.
Приоткрыл окно и прислушался к шуму двора. Голоса, стук вёдер, ржание лошадей, смех. Всё звучало спокойно, по-домашнему.
Но настоящее сердце постоялого двора билось этажом ниже.
Он спустился в общий зал. Там уже стоял гул голосов, пахло жареным мясом, хлебом и пряным вином.
Корчма при «Золотой Упряжи» была просторной. В центре несколько тяжёлых деревянных столов, вдоль стен лавки. У дальней стены очаг с живым огнём, над ним на вертеле медленно вращалось мясо. На столах глиняные кружки, кувшины, деревянные миски.
За столами сидели разные люди. Купцы в приличных кафтанах с перстнями. Пара местных ремесленников. Пара землевладельцев в одежде попроще, но с хорошими сапогами и уверенностью в голосе.
Корнэл выбрал стол у стены, откуда было видно и дверь, и большую часть зала. Заказал кружку вина и тарелку жаркого.
Разговоры текли вокруг сами собой. Одни обсуждали цены на зерно, другие жаловались на налоги, третьи рассказывали о том, что в столице снова меняют законы.
Но ухо Корнэла цеплялось за другое.
— …говорю тебе, в лесу неспокойно. Слышали, будто у гор лагерь разбойников стоит.
— Разбойники были всегда.
— Эти… какие-то другие. Будто бы у них предводитель, «благородный». Грабят только богатые обозы, а бедных не трогают.
Кто-то усмехнулся, кто-то хмыкнул, кто-то сплюнул в сторону.
Корнэл делал вид, что не слушает, но каждое слово оседало внутри, как зерно, брошенное в рыхлую землю.
Глава 5. Потерянный браслет
Пока Корнэл сидел в корчме «Золотая Упряжь» и слушал, как за соседними столами обсуждают новости о дорогах, налогах и лесных слухах, в лагере у подножия гор зажигалась своя ночь.
У главного костра на толстых кольях медленно жарилось мясо. Над огнём кипел котёл с похлёбкой из чечевицы и сушёного мяса, на плоских камнях доходили простые лепёшки с солью и сушёными травами. Запах дыма, жареного и пряной зелени густо висел над лагерем, смешиваясь с влажной прохладой, которая к ночи сползала с гор.
Лесные люди расселись кругом. Кто сидел на поваленных стволах, кто прямо на земле, подложив под себя свёрнутые плащи. Мария, как обычно, распоряжалась котлом, разливая похлёбку по деревянным мискам.
— Ну, признавайтесь, кому сегодня судьба улыбнулась, тому и побольше мяса, — приговаривала она.
— Ты бы людям счастье не отмеряла по размеру куска, — хмыкнул Марин, принимая свою порцию. — А то, как-нибудь и тебе миска улыбнётся пустым дном.
Флорин, худой живой паренёк с взъерошенными волосами, крутил в пальцах ложку и, не дожидаясь, пока похлёбка остынет, обжигался и фыркал.
Разговор незаметно перешёл к обсуждению дел.
— По тракту к столице скоро опять пойдут обозы, — сказал Марин, лениво водя ложкой по миске. — Клужские купцы заключили новые сделки, везти будут вино, сукно, а там видно будет.
— Так и надо опустошать таких, — протянул Лука. — Не крестьян с одним мешком пшеницы, а тех, у кого мешки звенят и пузо не голодает.
— Открытую дорогу не трогать, — спокойно заметил Драгош. Он сидел чуть в стороне, но всё слышал. — Там стража. Нам нужны обозы, которые устанут и свернут на постоялые дворы.
— Значит, подождём их у постоялых, — кивнул Лука. — Ночью, когда сытые и пьяные.
— Не только ждать, — возразил Марин. — Надо знать, кто с кем едет и что везёт. Поспрашиваем, присмотримся. В лоб идти глупо.
У костра рождались планы, осторожные и выверенные. Обсуждали, где пройти лесной тропой, откуда наблюдать за трактом, кого послать разведать постоялые дворы, на какие обозы стоит смотреть и какие не трогать, чтобы не обидеть простых ремесленников и крестьян.
Женщины сидели чуть поодаль. Мария раздавала лепёшки, Илина следила, чтобы дети поели до отвала, Катя больше слушала, чем говорила, впитывая каждое слово. Дети после ужина зевали, тёрли глаза и, получив по кусочку лепёшки «на потом», разбредались по своим углам.
Только Виорика почти не участвовала ни в разговорах, ни в общем смехе.
Она сидела рядом с костром, но как будто немного в стороне, с миской в руках, в которую едва пару раз зачерпнула ложкой. Взгляд то и дело опускался к левому запястью. Пальцы по привычке искали там холодный металл, но каждый раз встречали только пустую кожу.
От этого пусто становилось и внутри. Будто что-то вырезали, а тело всё ещё пыталось нащупать это на месте.
Драгош заметил это быстро. Он всегда замечал, когда она уходила в себя.
— Виорика, — окликнул он негромко. — Ты ешь или супу прохладу сторожишь.
Она слегка вздрогнула, подняла голову.
— Не идёт в горло, — честно сказала она. — Будто камни глотаю, а не похлёбку.
Лука было усмехнулся, но один взгляд Драгоша остудил его желание вставить слово.
— Это всё из-за браслета, — спросил Драгош, не повышая голоса.
Она сильнее сжала миску.
— А из-за чего ещё, — тихо ответила девушка. — Он был со мной всегда. Сколько я себя помню. А теперь его нет.
Он помолчал, внимательно всматриваясь в неё.
— Ты не бросала его, — спокойно произнёс он. — Ты спешила, когда услышала выстрелы. Разница есть.
— Разница в том, что он остался там, а я здесь, — глухо возразила она. — Я уехала, даже не оглянувшись. Как будто он ничего не значил.
— Жалкие трусы сидят в хижине, когда слышат выстрелы, — отрезал Драгош. — А ты вскочила в седло и помчалась проверять, живы ли в лагере. Не путай трусость с тем, что ты не успела ухватить всё сразу.
Слова резанули, но в этой резкости было больше опоры, чем укора.
Драгош отставил свою миску, обвёл глазами собравшихся, и голос его прозвучал чуть громче:
— Завтра на рассвете Виорика поедет к водопаду.
Он перевёл взгляд на Марина.
— Не одна. Ты поедешь с ней.
Марин кивнул, даже не подумав спорить.
— Возьмёте свежих лошадей, — продолжил Драгош. — Проверите камни, трещины, берег. Если браслет там, вы его найдёте.
— Найдём, — уверенно сказал Марин. — Если его не забрал кто-то раньше… или вода.
Слова про воду и чужие руки кольнули, как холодная игла.
Виорика невольно прижала левую руку к груди.
— Он тяжёлый, — хрипло сказала она. — Вода просто так его не унесёт.
— Тем более, — сухо подытожил Драгош. — Завтра дела. А сегодня хватит терзать себя. Ешь и иди отдыхать.
Разговоры у костра снова продолжились. Лука с Флориным обсуждали, какие постоялые дворы вокруг тракта удобнее всего «присмотреть», Мария переговаривалась с Илиной, прикидывая, что нужно людям в дорогу, когда они отправятся на вылазку.
Виорика доела похлёбку через силу, пожелала всем спокойной ночи и направилась к своей хижине.
Внутри было полутемно. Сквозь щели пробивался слабый отблеск костра. Она зажгла лучину и поставила её на стол. Тёплый свет выхватил из тьмы знакомое: крючок с плащом, оружие на стене, глиняный кувшин на полке, занавеску, за которой прятался её угол.
Драгош вошёл следом, потянулся, будто сбрасывая с плеч прожитый день.
— Утро будет насыщенным, много дел, — сказал он. — Ложись.
— Лягу, — коротко ответила она.
Своё маленькое пространство за занавеской она любила. Узкая кровать с лоскутным одеялом, сундук с её вещами, полка с мелочами. Здесь было то немногое, что принадлежало только ей. Всё, кроме браслета, которого уже не было.
Она переоделась в ночную рубаху, заплела волосы и легла. Но сон не спешил.
В хижине постепенно стало тихо. Снаружи ещё какое-то время слышались голоса у костра, потом начали стихать. Остались шорохи ночного леса и тихий шум ручья.
Через небольшое окошко было видно кусочек неба. Несколько звёзд, тонкий месяц, тёмный зубчатый силуэт гор.
Виорика лежала, глядя в этот маленький квадрат, и думала о браслете.
Она не помнила, как его надели. Тогда ей было год или два. Память хранила не картинки, а обрывки ощущений. Тёплая рука, гладкая кожа, запах чего-то родного. Тихий голос, шепчущий над ней.
И вместе с этим холодный круг на маленьком запястье. Сначала тяжёлый и чужой, потом привычный, как часть тела.
Иногда во сне ей мерещился край постели не в этой хижине и не в лесу, а в другом доме. Там было тише и теплее. Яркого образа не было, только вспышки: тёмные волосы, склонившееся лицо, глаза, похожие на её собственные, шёпот: «он защитит тебя…».
Каждый раз эти обрывки заканчивались одинаково. Лес, много незнакомых людей, и Драгош, крепко прижимающий её к себе, пока она плачет и цепляется за его кафтан.
Она не знала, откуда браслет. Не помнила мать, но чувствовала, браслет связан именно с ней.
Однажды, когда она подросла, Виорика спросила:
— Откуда у меня браслет?
Драгош помолчал, потом ответил:
— Точно не помню. Какая-то женщина подарила тебе, чтобы он тебя защищал.
— А кто она?
— Говорю же, не помню, — отрезал он слишком быстро. — Не спрашивай.
После этого он каждый раз замыкался, когда разговор задевал её прошлое. Мог уйти по делам, мог сменить тему, мог просто промолчать.
И она чувствовала, что он недоговаривает. За его молчанием скрывается что-то тяжёлое.
И вот теперь единственное, что осталось от той жизни, исчезло.
Она повернула руку в тусклом свете лучины. Кожа там, где всегда лежал металл, казалась чужой и голой.
Виорика зажмурилась, чтобы слёзы не потекли сами. Нет. Она не будет рыдать из-за железа. Лесные люди не плачут. Так её учили.
Но от этой мысли внутри легче не стало.
Сон всё же пришёл рывком. То ли от усталости, то ли потому, что тело не выдержало напряжения. Снились брызги водопада, тёплая рука, холодный круг на запястье и чьи-то голоса, которые никак не складывались в слова.
Когда в щели хижины пробился первый бледный свет, Драгош уже был на ногах.
— Виорика, — его голос вырвал её из тяжёлого, рваного сна. — Вставай.
Она села на кровати, провела рукой по лицу. В груди всё ещё стоял ком, но к нему примешалась жёсткая решимость.
— Готова, — коротко сказала она.
Она оделась быстро, рубаха, штаны, жилет, сапоги. Туго заплела волосы. Взгляд на запястье задержался лишь на мгновение.
На дворе утро было прохладным и прозрачным. Небо только начинало розоветь над вершинами. Лагерь ещё дремал, но у стойл уже стояли две осёдланные лошади. Марин проверял подпруги и ремни.
— Ну вот, — кивнул он ей. — Солнце ещё не встало, а мы уже куда-то бежим. Как всегда.
Драгош подошёл ближе и положил ей руку на плечо.
— Слушай, что говорит Марин, — спокойно произнёс он. — Тропы ты знаешь, но, когда вдвоем, безопаснее.
Он чуть сильнее сжал её плечо.
— И помни, важнее всего ты. Не камни и не железо. Поняла?
— Для тебя да, — тихо ответила она. — Для меня… сложнее.
Он не стал спорить. Только глубже вздохнул, будто что-то проглатывая.
— Возвращайтесь до полудня, — уже обычным тоном добавил он. — И не рискуйте понапрасну.
У водопада они с Марином были как раз тогда, когда солнце поднялось над деревьями.
Вода ревела всё так же, разбиваясь о камни внизу белой пеной. Брызги летели в воздух, садились на кожу холодными иглами. Солнечный свет пробивался сквозь ветви, делая всё вокруг ярче и жестче.
— Покажи, где ты была, — сказал Марин.
— Здесь, — ответила она, ступая на знакомый камень. — Я купалась… тут переодевалась.
Она опустилась на колени у кромки воды. Пальцы ушли в ледяную гладь, перебирая гальку, заглядывая в щели между камнями.
Холод быстро добрался до костей, но она продолжала. Камень за камнем, трещина за трещиной.
Марин осматривал всё вокруг. Берег, мелкие углубления, места, куда вода могла сносить тяжёлые вещи. Иногда заходил по щиколотку, иногда по колено, не обращая внимания на промокшую одежду.
Время тянулось. Пальцы у Виорики онемели.
— Его нет, — шепнула она наконец. — Здесь его нет.
Слова прозвучали так, будто она выносила приговор самой себе.
Марин выпрямился, ещё раз оглядел камни и тяжело выдохнул.
— Видел я, как вещи так исчезают, — негромко сказал он. — Или вода забрала глубже, или кто-то нашёл раньше нас.
Мысль о чужих руках, держащих её браслет, обожгла сильнее ледяной воды.
Кто-то взял его. Носит. Смотрит. И не знает, что держит.
Она снова опустилась, почти судорожно отбрасывая камни, пока кожа на ладонях не стала красной от холода.
— Хватит, — твёрдо сказал Марин и положил ей руку на плечо. — Мы всё осмотрели. Если бы он был здесь, мы бы его нашли.
— Ты ничего не знаешь, — выдохнула она, но в голосе не было злости, только усталость. — Для тебя это просто кусок серебра.
Он помолчал и тихо сказал:
— Я знаю, каково это, когда дорогая вещь пропадает.
Она вскинула на него взгляд, но спрашивать не стала. У каждого в лагере были свои тайны.
Обратная дорога прошла как во сне. Лес был всё тот же, тропы те же, но казалось, что мир стал тяжелее, а воздух гуще.
В лагерь они въехали уже при ясном утреннем свете.
Драгош ждал у костра, руки скрещены на груди. Лицо казалось спокойным, но напряжённая линия челюсти выдавала внутреннее беспокойство.
— Ну, — спросил он.
— Нет, — ответила Виорика, спрыгивая с лошади. Голос звучал хрипло. — Его там нет. Как будто он никогда там не лежал.
Марин добавил:
— Берег чистый. Есть старые следы людей, но, когда они были, не понять. Вода могла унести глубже. Или кто-то нашёл раньше.
Драгош на миг прикрыл глаза, будто что-то просчитывая. Потом подошёл ближе к Виорике.
— Посмотри на меня, — тихо сказал он.
Она подняла взгляд. В нём смешались усталость, злость на себя, боль и пустота.
Он смотрел на неё долго, словно хотел убедиться, что она не сломалась.
— Ты вернулась, — произнёс он. — Это главное.
— Для тебя, — горько усмехнулась она. — Но не для него. И не для тех, кто его мне дал.
Он едва заметно дёрнул плечом, словно её слова попали в незакрытую рану.