Дети Пирамиды-2. Время, которое будет

Глава 5. Конфетка с иголочкой

Выйдя из школы, я долго топтался у ворот, не решаясь выбрать, куда пойти. К Оле? И как мне с ней разговаривать, зная, что назавтра она всё забудет? Идти сразу домой — и сидеть в четырёх стенах, мучаясь от кучи вопросов без ответов? Или — не мучиться? Послать всё куда подальше, и просто жить… Заварить чаю, включить расслабляющую музыку и завалиться на кровать с детективом в руках! Да, именно так я и поступлю!

Я уверенным шагом пошёл в сторону дома. Вспомнился взгляд Светки. Странно, но во всех событиях сегодняшнего дня именно он казался мне самым важным.

Девушка проснулась уже очень давно, и мне, как новопробужденному, её было просто не понять! Через что она прошла за эти семьдесят четыре дня? Что видела? А этот жуткий Шорох? Я невольно поёжился, словно снова ощутил поглощающий меня холодный страх. Если у неё осталось всего девятнадцать ластиков, то это получается, что она испытала ЭТО уже больше полсотни раз! Почему? Пыталась кого-то разбудить? Что-то исправить, изменить? Сказала кому-то что-то запретное? Как мне сегодня, например... Стоп!

Я остановился и растерянно посмотрел в сторону школы.

Вот я болван! Она же сознательно мне сегодня всё рассказала! Рассказала то самое запретное, прекрасно зная, что её за это накажет «нулевая ниша». Зная, что придёт Шорох. Зная, что лишится одного из своих якорей!.. Она знала, что это случится, но всё равно рискнула, пошла на это, чтобы разбудить меня по-настоящему! Зачем?

«...мне кажется, что только вы способны разобраться со всем этим… Вы же сможете вытащить нас отсюда?» — вспомнились слова девушки. И этот её взгляд, полный мольбы…

Почему она открылась только мне? Или уже пыталась с другими, но не получилось? Или просто заметила, что я уже на грани пробуждения? Или?..

Так, Кирилл, ты — не герой и никогда им не был! Шуруй-ка домой и не думай об этом!

Но, может быть, тут и не надо никакого геройства? Разве мне самому не любопытно, что здесь на самом деле происходит? Это, вроде как, теперь и меня самого касается… Попробуем разобраться. Может, всё вовсе не так, как мне представила Светка? И этому Шороху, наверняка, тоже найдётся своё логическое объяснение! Так. Что там Петрова говорила про старушку?..

Старушка, она же — Марья Степановна, всё так же сидела на скамье. Голуби уже разлетелись, и она просто смотрела на застывшее у самого горизонта и еле проглядывающее сквозь серую облачность солнце.

Я присел рядом. Мороз щипал щёки, но я почти не чувствовал холода.

— Добрый вечер, Мария Степановна. Меня зовут Кирилл. Света сказала, вы здесь давно, — осторожно и нейтрально начал я.

Старушка не повернула головы.

— Светочка — девочка наблюдательная, — тихо проскрипела она. — Она мне говорила, что ты скоро проснёшься... Шорох приходил?

Оп-па! Я-то ожидал совсем иного, а тут с ходу — подтверждение словам Светки.

— Что-то такое было, да, — неопределённо кивнул я.

— Бедная девочка…

— Да, это было… очень неприятно…

Старушка замерла.

— Неприятно? Ты тоже его слышал? Шорох — ты слышал его?

Чем это я её так удивил?

— Ну… да. А что?

— Это очень странно… — старушка внимательно осмотрела моё лицо, думая о чём-то своём. — Обычно его слышат только те, кто пытается вмешаться, что-то изменить… А те, на кого направлено действие, ничего не замечают… Это странно…

Старушка надолго замолчала, погруженная в свои мысли. Я думал, что она уже забыла обо мне, когда она вдруг снова заговорила.

— А ты, учитель, быстро в себя пришёл. Обычно на это уходит куда больше времени. Люди любят уют. И предпочитают делать вид, что ничего странного в их жизни не происходит. А здесь — самый уютный уголок во всей Вселенной. — Мария Степановна пытливо заглянула мне в глаза. — Или ты тоже пока ещё в этих мыслях витаешь? Боишься поверить?

Вот же, старушка-психолог! Но я не стал отвечать на её вопрос.

— Света сказала, что вы называете это место «нулевой нишей». Что это значит?

— Не я называю. Это Любка, мамка Светкина, такое имя этому месту дала. Наверное, потому, что здесь всё в ноль сбрасывается. Но сбрасывается мягко, ласково. А ещё потому, что за лесом — край, — она указала рукой в сторону тёмной полосы тайги. — Там ничего нет. Я ходила туда. Месяц назад… или два… Тоже — в среду, — старушка беззвучно засмеялась.

— Что значит — край? — не понял я её.

— Дорога ведёт-водит, а потом раз — и ты упираешься в Пустоту!

Старушка опять захихикала. Она вела себя как сумасшедшая, но я чувствовал, что это не так.

– Сам скоро убедишься. Сходи за край посёлка, если смелости хватит. Я Светке не говорила, она ещё ребёнок, ей и другого уже хватило с лихвой. Но ты можешь попробовать глянуть. Не свихнёшься, думаю, раз уж сам ко мне подошёл. Да ещё — в первый же день после такой новости и встречи с Шорохом…

Очень интересно, но ничего не понятно… Ладно, попробуем зайти с другой стороны…

— Мария Степановна, а вы знаете, как мы все здесь оказались?

Она опять посмотрела на меня. В её глазах не было безумия. Только бесконечная, выжженная усталость.

— У тебя какой сейчас год?

— Что? — растерялся я. — Что значит — какой? 2023-й, как и у всех…

— Не у всех… Это поначалу у всех 2023 год, а потом, когда просыпаешься и вспоминаешь… И то, что у тебя 2023-й, не значит ничего, ты ж не до конца в себя пришёл… Может оказаться, что ты вообще — с прошлого века! У меня вот — 2014-й…

— Это как? — не понял я.

— А никак! Брехня всё вокруг нас! Но — красивая… Заметил, как здесь хорошо и безмятежно? Ты себя чувствуешь счастливым… Жизнь идёт ровно, никаких скачков, никаких особых проблем… Люди вокруг, ощущение собственной нужности, уют…

К нам подлетел одинокий голубь, и старушка, достав откуда-то из недр своих одёжек ломоть хлеба, принялась крошить его перед собой.

— Голуби — единственные, кто тут настоящие. Какие и были почти сразу. Память у них короткая, не как у нас. Они быстро пришли в себя. И ты придёшь. То, что ты помнишь о том, как попал сюда, как жил здесь — всё ложь, и постепенно начнёт стираться. Будешь помнить, но просто как кем-то рассказанное тебе, а не прожитое. А потом ты вспомнишь своё настоящее прошлое! Тот самый момент, как попал сюда. Как вспомнила я… И как Светка сейчас вспоминает…

Настоящее прошлое? О чём это она?

— Я вроде как приехала сюда к внукам, доживать свой недолгий век. Здесь было так красиво, спокойно… И этот запах от елей — он просто дурманил меня, я словно молодела, когда вдыхала здешний воздух.

Я кивнул, вспомнив, что, когда приехал сюда в конце лета, в первые недели испытал ту же эйфорию. Воздух здесь и правда был волшебный…

— Внуки меня приняли. Помогли с обустройством. Мне дали хороший домик на краю посёлка, с огородом, речка рядом. Красота… Пенсию на дом приносят… Прошло лето, осень, наступила зима… Новый год и Рождество мы справляли вместе, у меня дома. Собрались и внуки — с жёнами, своими малышами. Нарядили ёлку, что у меня прямо в огороде растёт… А потом… А потом прошли праздники, и наступила среда. Январская среда.

Мария Степановна замолчала, достала платок из кармана, быстро, тайком, вытерла слёзы, громко высморкалась, убрала платок обратно.

— И наступил для меня сегодняшний день. Он был простой: просыпалась, топила печь, шла в магазин за капустой и маслом. Покупала, заходила по пути на ФАП, брала свои лекарства сердечные по льготе, шла домой, готовила начинку для пирогов с капустой и ягодой. Вечером смотрела сериал по телевизору, новости, ложилась спать. А утром собиралась встать пораньше, чтобы поставить тесто на пироги, и успеть испечь их к вечеру. Чтобы внуков побаловать. Это был, наверное, один из самых счастливых дней в моей жизни. Но четверг никак не наступал. Ну, я-то и не понимала, дурная! Ходила и ходила в магазин день за днём. Всё готовилась и готовилась… Но так и не испекла ни разу пироги эти…

Старушка сделала паузу. Я не торопил.

— А потом я нашла в погребке матрёшку старенькую, махонькую. Пошарпанную, личико почти стёртое. Разборная, но пустая внутри. У меня в детстве такая же была. А, может, именно она и была, царапинки такие знакомые… Поплакала вспоминая… Поставила перед телевизором. А на следующий день опять нашла. Опять поставила. Потом опять нашла, глядь, а… а точно такая уже стоит у меня! Вот тут у меня и пробуждение началось…

Прямо как у Светы с её ластиками, а у меня — со значком. Правда, у меня он пока один, но… Стоп, Кирилл, ты уже начинаешь всему этому верить?!

— Я первое время всё порывалась по-другому день прожить, — продолжала свой рассказ старушка. — Но все люди вокруг словно сопротивлялись. Вроде и меняются, и слова другие говорят, и откликаются, но не могла я… Как ложка в чашке с густым мёдом ворочалась… Не получалось у меня. К внукам раз сунулась — а нету их, уехали, — говорят соседи. Как уехали? Куда? Не предупреждали же! Странно всё… Второй раз пришла — опять уехали. — старушка покачала головой. — Телефоном-то я так и не обзавелась, не соображаю в них, а дома у меня и обычного даже не было. Зачем? Здесь же всё рядом… А поздно вечером идти у меня силёнок особо не нашлось. Попыталась со своим соседом поговорить, живёт там недалеко от меня старичок-натуралист один, природу на старый фотоаппарат щёлкает. Но он всё своё знай твердит да улыбается. Думает, флиртует с ним бабка. А через два дня память начала возвращаться. И стирать всё то, что как будто бы было... Это было как… Разрушение…

Старушка сделала паузу, опять задумавшись о чём-то своём. Я не торопил её, уже привыкнув к её манере вести разговор.

— Так и стёрло всё, до конца, — вздохнула Мария Степановна. — Помню, конечно, но в пелене словно, как будто какой-то старый и неинтересный фильм вспоминаю… И стало ясно всё мне…

Я напряжённо ждал. То, что говорила сейчас старушка, было очень важно…

— Не жили здесь мои внуки никогда, учитель! Они на самом деле даже в разных городах живут. И вообще не на Дальнем Востоке даже. А я жила в Новосибирске, как старого своего похоронила. И последнее, что я помню из своей настоящей жизни — так это фельдшера, парнишку молодого. Помню, как он мне сердце запускать пытался. Помню холодный металл носилок. И — хлоп. Темнота. А потом — «внуки позвали». Вот такая правда-то моя, а не это всё, — старушка махнула рукой перед собой. — Вот и у тебя это будет, вспомнишь ещё. А то, что тут до этого дня было — серым станет… Потому что не было этого… Придумано оно кем-то, да в головёнки наши засунуто…

Вот оно как… Сложилась картинка. Такая картинка, от которой нестерпимо захотелось немедленно выпить чего-нибудь покрепче чая с ромашкой. Так, получается, я никуда и не увольнялся пять месяцев назад? Я не ехал на поезде, не смотрел в окно на проплывающие мимо города. Не летел самолётом, не ехал стареньким ПАЗиком по таёжным дорогам… Мой «приезд» сюда — это просто стартовая точка. Я очнулся здесь уже с готовым набором знаний о том, как я здесь оказался. И все остальные — тоже. И мне стало страшно…

Я огляделся, поёжившись от неприятного внутреннего холода. Как-то сразу умиротворяющий вид заснеженного посёлка перестал быть таковым. Я почувствовал, как к горлу опять подступает тошнота. Если после разговора со Светой и страшного ощущения Шороха я всё ещё пытался прикрыть зарождающуюся панику обычной житейской формулой взрослого человека: «у всего есть объяснение, надо просто подождать», то сейчас… Сейчас я чувствовал себя очень нехорошо… У меня не было объяснения всему этому! И если бы не собственные воспоминания вчерашней среды, которые теперь стали ещё яснее и точнее, ластики Светы, жуть Шороха и моя звёздочка, я бы просто расхохотался этой старушке в лицо!

Но что тогда это за место такое? Рай? Ад? Или мы все сейчас просто где-то спим, лежим в коме, подключённые к аппаратам искусственной вентиляции лёгких, а наши сознания гуляют по просторам памяти в умирающем мозге? Вот и создалось это ощущение зацикленности дня! И эти ужасы с Шорохом и исчезающим на глазах ластиком тоже из-за этого!

Да, мой разум отчаянно пытался ухватиться за любое логическое объяснение…

Я незаметно от старушки сильно ущипнул себя сквозь штанину брюк. Больно!

— Да не спим мы, учитель! — от пожилой женщины не укрылось моё движение. — Думаешь, я не думала об этом? Лучше бы спали… Во сне хоть конец есть. А здесь — ласковая вечность. И если тебе кажется, что это рай — так это лишь потому, что тебе твою новую жизнь под твой вкус собрали. Хотел ты этого сильно. Тебе — школа, снег, нужность, девочка-фельдшер. Мне — домик, печка, пироги. Ольге твоей — шанс жизнь заново начать. Каждому по конфетке! Только конфетка-то — с иголочкой внутри оказалась...

— И что это тогда за место такое? Как мы здесь оказались?

— Я — всего лишь старуха, которая, как и ты, вдруг поняла, что всё вокруг — не то. Вроде как и настоящее, но неправильное. А как мы здесь оказались, и что это за место — это уже тебе разбираться, если сможешь. И если захочешь…

— И… что мне теперь делать?

— Тебе решать. Думай. Ты молодой, неглупый. Думай, а мы… подождём. И потом решим, надо ли нам это — делать что-то? Может, пусть оно и будет так, как есть…

— А как же остальные? Они могут проснуться, как и мы?

— Почему нет? Наверняка могут. Если найдут свою зацепку к прошлому. Но — захотят ли? Живут себе — и ладно. Тепло, сыто, и никакой боли. Разве это плохо?

— Но это же не жизнь, — сказал я.

— Зато это и не смерть, — отрезала она.

— А этот Шорох — вы с ним тоже сталкивались? — спросил я.

— А то! Каждый день почти в самом начале. Но когда поняла, что своих матрёшек лишаюсь, испугалась. Притормозила коней. И вовремя, у меня на тот момент уже последняя оставалась.

— Шорох… это наказание?

— Не наказание. Это… реакция. Как у тела температура, когда болеешь. Как у зверя оскал, когда ты его дразнишь. Когда ты лезешь туда, куда нельзя, — он приходит. И он забирает якоря. Съедает. Как сегодня, у Светки, съел же?

— Но на следующий день всегда же можно найти новую! Ведь так?

— Если у тебя осталась перед этим хотя бы одна — то да. Найдёшь. А если потеряешь последнюю, то новую уже не найти! Да и искать не пойдёшь…

— Это как? — не понял я.

— А вот так! — грубо отрезала старушка. — Как последнюю зацепку у тебя Шорох заберёт — всё! Уснёшь опять! Только на этот раз — окончательно. Как в Пустоту шагнёшь… И не добудиться тебя будет никак! Как Светка свою мамку будила. Почти все свои ластики на неё спустила, когда та в Пустоту шагнула…

Так вот почему у Светы так мало ластиков осталось! Она маму разбудить пыталась!

— А что это значит — в Пустоту?

— Ты мне прямо допрос сегодня решил устроить? — проворчала старушка. — Ладно… Не знаю я, что такое Пустота, и знать не хочу. Но человек, который уснул, окончательно перестаёт быть собой, чисто на автомате всё делает, как кукла заведённая. Со стороны вроде не особо заметно, но близким и родным хорошо видно. Ни разговоров по душам, ни общих воспоминаний, а чувства всё — словно искусственные…

Мария Степановна пожевала губами, что-то пробурчала и продолжила.

— Любка, мама Светы, позже меня проснулась. Я её сразу заприметила — она здесь со многими поговорить пыталась, даже к старосте ходила, объявления каждый день расклеивала… Всё хотела зараз всех пробудить, дурная! Она эти слова-то и придумала — «нулевая ниша», ну, или взяла откуда-то… Я до неё это место «тихой комнатой» называла… Но я её вовремя перехватила! Объяснила, рассказала, что сама знала тогда. Потом Любка дочке своей помогла справиться со всем этим, когда та свою зацепку получила. Радовалась, что всё получилось! Правда, Шорох её очень потрепал за это… А потом Любка нашла что-то… Нам не сказала, говорила, что проверит сначала. За дочку боялась. Видимо, там что-то важное было, не хотела нас всех под риск подводить.

— Что нашла? Где? — встрепенулся я.

— Да не знаю я! Говорю же — не сказала она нам! А на следующее утро девчонка пришла, вся в слезах. Мол, мама... другой стала. То есть опять — в «рай» соскользнула! И все зацепки Любкины пропали… Не вернуть бабу теперь…

Вот дела-то… И, правда, не позавидуешь девушке, такое пережить! Да ещё жить теперь, каждый день глядя на родного, но при этом — словно чужого человека…

— А почему сейчас к нам Шорох не приходит? — вдруг пришла в голову мысль. — Вы же мне столько всего сейчас рассказали…

— Так мы же с тобой оба проснувшиеся уже! — удивилась старушка. — Что мы сейчас меняем? Ничего. Просто разговариваем. Ты уже почти всё знаешь, я — тоже знаю… Шороху на это плевать. Он больше на действия наши реагирует. Когда мы слишком близко к запретному подходим — спящих или просыпающихся слишком сильно шевелим, ускоряем процесс, события менять начинаем чересчур заметно. Вот тебя, например, Светка и я два раза до сегодняшнего дня пытались расшевелить…

— Когда это? — напряг я память.

— Да не вспомнишь ты! — отмахнулась Мария Степановна. — Обнулился потом. Я перестала пробовать, а Светка всё на своём стояла... Видишь, не ошиблась она, пробудился ты… Но, наверное, не сам до конца, да? Раз Шорох к вам пришёл, Светка постаралась? Ещё один ластик потратила…

— Ну… — смутился я. А что тут скажешь? Ведь и правда, пока Светка мне глаза не открыла, я же всему логическое объяснение нашёл! И не факт, что назавтра вспомнил бы всё…

— Не знаю, чего она в тебе увидела… Но, не ошиблась… Не подведи её!

Не подведи… Понять бы ещё, как это сделать?

— У тебя одна зацепка пока? Одна, одна, знаю… Когда нашёл?

— Вчера вечером, у сараев…

— Значит, и сегодня там же найдёшь! И в то же самое время. Раньше можешь не искать даже! Зацепка всегда в одно и то же время появляется… Ты сегодня осторожней будь. Не рискуй, с одной зацепкой это плохо. Подкопи сначала их… Если умный, поймёшь меня…

— Хорошо, — я кивнул, уже прекрасно понимая, о чём она говорит.

— А сейчас ступай к своей Ольге. — отвернулась старушка. — Она тебя ждёт. Она… она боится четверга…

— Откуда вы… — опешил я. — Но ведь мне нельзя…

Старушка молчала. И тут меня пронзила догадка.

— Оля… тоже — проснулась?!

— Не так, как ты или я… Но — да. — кивнула Мария Степановна. — Она, и ещё один человек, кроме нас с тобой и со Светкой. Но тот тихо живёт, устраивает его всё… Может, ещё кто-то, да не мельтешит, и молчит в тряпочку. Иди, иди, я завтра тут же буду, никуда не денусь. Сам же знаешь… — она снова беззвучно засмеялась.

А вот мне было совсем несмешно… Мне было страшно.

Глава 6. Сложные решения

У дверей ФАПа я замешкался.

На душе было тоскливо и гадко. Если всё, что мне рассказала старушка — правда, то — что я сейчас услышу от Оли? Что все наши встречи, о которых я помню — ложь, а мы с ней друг другу — абсолютно чужие люди? А если она после своего так называемого пробуждения просто вынужденно играла свою роль, не испытывая при этом ко мне никаких чувств, то захочет ли она вообще говорить со мной? Может, будет лучше, если я сейчас развернусь и просто пойду домой, чтобы не вынуждать её врать и изворачиваться? Да, наверное, так и следует поступить! Оля — хорошая, и ни к чему заставлять её терпеть общение с навязанным ей мужчиной…

Приняв решение, я решительно развернулся и стал спускаться крыльца.

— Кирилл? — голос за моей спиной звучал тихо и робко.

Я медленно повернулся и встретился взглядом с Олей. Её глаза смотрели на меня встревоженно.

— Я… я забыл сходить в магазин… — я буркнул первое, что пришло мне в голову. И это прозвучало как самая жалкая отговорка в мире.

— Ты проснулся. — Оля не спрашивала, но я в ответ на её слова коротко кивнул и отвёл взгляд.

Гадство, какая же неловкая ситуация…

— Ну, я, наверное, пойду? — спросил я и внутренне поёжился от своей дурацкой фразы. Ох, Кирилл, ты совсем не умеешь разговаривать с женщинами!

— Если ты в магазин, то купи, пожалуйста, молока.

Я удивлённо посмотрел на Олю.

— Для котёнка, — на лице Оли появилась смущённая улыбка. — Ты всегда покупал ему молоко, и он ждёт тебя… И я жду…

В кабинете Оли было прибрано, пахло спиртом и какими-то травами. На кушетке в углу тихо дремал рыжий котёнок. На моё появление он отреагировал очень бурно. Зевнул, потянулся, спрыгнул с кушетки, потёрся о мою ногу и благодарно мурлыкал, когда я наливал ему молока в принесённую Олей чашку. Принтер, о котором Оля говорила утром, стоял на столе.

Я подошёл к аппарату. Сетевой шнур был не до упора вставлен в гнездо подключения. Обычное дело. Я воткнул шнур, принтер пискнул и затих. Я вопросительно посмотрел на Олю.

— Прости, — Оля смущённо пожала плечами. — С каждым днём сочинять новый повод, чтобы ты зашёл, становилось всё сложнее и сложнее…

— Зачем? Чтобы не ломать алгоритм дня? — я постарался, чтобы мой голос прозвучал как можно безразличней.

— Алгоритм дня? — недоумённо переспросила Оля. — А, ты об этом… И да, и нет…

— Ты уже давно проснулась, Оля… Зачем тебе это всё?

Оля напряжённо посмотрела мне в глаза. В них я увидел целую палитру чувств: изумление, смущение, радость, испуг и… что-то ещё. Она отвела взгляд, не ответив на мой вопрос.

— Я думаю, что нам надо отбросить все эти притворства, и поговорить. Если тебе неприятно, я просто уйду, и всё!

Оля вздрогнула, но продолжила молчать.

— Этот котёнок… — продолжил я, глядя на лакающего молоко зверька, — он ведь каждый день приходит! Один и тот же! И ты каждый день делала вид, что видишь его впервые! Ты каждый день ждала меня, говорила со мной… Но сегодня я тоже проснулся. Так зачем я здесь сейчас? Ты ведь знала, что этот день повторяется, правда?

Я молчал и ждал ответ.

Оля присела на кушетку. Её лицо в полумраке казалось очень хрупким. Она дрожала, и казалось, что вот-вот заплачет.

— Знаю, Кирилл, — прошептала она. — Но я… я боюсь…

— Чего ты боишься? Шороха?

Оля покачала головой.

— Дело не в Шорохе… Я боюсь, что… Что, если я признаю это вслух, начну идти по другому пути, то тогда всё исчезнет. И этот ФАП, и котёнок, и ты… В моей памяти… там, до этого посёлка… было много темноты. Теперь я это точно помню… Я не хочу туда возвращаться. Мне здесь хорошо, — Оля всхлипнула. — Я хочу, чтобы всегда была эта среда!

Я изумлённо молчал. Реакция Оли меня обескуражила.

— Когда это произошло, я сначала думала: с ума сошла. Потом думала: это подарок. Потом — что это наказание. Потом — что это шанс. А потом… — она усмехнулась, коротко и обречённо. — Потом я поняла, что мне уже всё равно, как это назвать. Мне просто стало… не так больно.

— А в той жизни? Что у тебя было там?

Она посмотрела на меня — прямо и открыто.

— В «той» жизни я была педиатром, Кирилл. Хорошая работа в детской больнице. Муж. Дом. Планировали ребёнка. Год. Второй. Третий. Затем — врачи, анализы, обследования. Сначала была надежда. Но потом приговор: бесплодие. И знаешь, что самое мерзкое? — Оля пристально вгляделась в мои глаза. — Не диагноз, а — тишина после него! Вроде и живём в одной квартире, дышим одним воздухом, а вокруг — тишина...

Оля подошла к окну и невидящим взглядом уставилась в него, погруженная в тяжёлые воспоминания.

— Муж ушёл. Не сразу, но ушёл. И я его не виню, потому что он ушёл не от меня, а от той боли, что поселилась в нашей квартире. А я осталась и постепенно стала… — она махнула рукой, — исчезать. Сначала друзья. Потом — я сама. Я начала пить. Сначала по выходным, а потом уже и на работе, прячась в туалете. В итоге меня уволили. Бывшая коллега подсуетилась, определила меня в наркологию. И вот уже оттуда… — Оля замолчала, глаза её наполнились счастьем, — вот оттуда я и «приехала» в этот посёлок. Просто однажды проснулась, но уже не в палате, а — здесь! В этом тихом и спокойном январе. В самом замечательном дне на свете! А в памяти было — что я просто приехала сюда после развода с мужем! И больше никаких плохих воспоминаний! Здорово, правда?

Я не знал, что ей ответить.

— Мне моя бабушка в детстве, когда мне было лет семь, варежку связала. Маленькую, красную. И сказала тогда: «Вторую свяжешь своему ребёнку». Я её всю жизнь помнила, варежку эту. Даже когда уже думала, что мне плевать. А потом я нашла эту варежку здесь, — Оля вытащила из кармана халата маленькую красную рукавичку. — Она лежала в ящике стола. Я ревела как дура. Хотела домой забрать — а в сумке уже лежала такая же. И на следующий день опять нашла. И пробуждение пришло… Она и стала моим якорем.