- -
- 100%
- +
«Как жаль…» — подумал он без надрыва, с тихой, ясной горечью человека, который понял цену упущенного лишь в тот момент, когда и цепляться уже не за что. Она была возможностью другой жизни. Жизни, где он был бы не генералом Ашвингом, а просто Элдаром. Возможно, мужем. Возможно, отцом. Эта жизнь теперь казалась не реальным упущенным шансом, а красивой и печальной сказкой, которую он рассказал сам себе в плену. Было легче думать о ней как о сказке. Так меньше болело.
Дракон внутри спал, подавленный холодным огнём наручей. Лишь изредка, глухо, на уровне смутного чувства, просыпалось первобытное негодование. Ярость существа, рожденного для полёта, обреченного на плаху. Элдар приглушал его, как умел. «Ты — часть меня, — мысленно говорил он тому тлеющему углю в груди. — И мы умрём достойно».
Ночь тянулась. Холод пробирался под мундир. Он не ложился. Спать значило украсть у себя часть этой последней ночи, проспать последние часы бытия. Он сидел, выпрямив спину, глядя в одну точку в темноте. Временами он ментально проверял свой внутренний настрой, как проверял бы караул перед смотром. Ни страха, ни паники. Было холодное любопытство. Что он почувствует в последний миг? Увидит ли вспышку? Услышит ли команду? И — странная, отстраненная мысль — станет ли его дракон в момент смерти освобожденным духом или просто погаснет?
Он не молился. Он уже совершил всё, что мог. Теперь он просто ждал.
Серость за щелями постепенно стала теплеть, сизая мгла отступать. Рассвет.
Он встал. Суставы затекли и остро заныли, но он выпрямился, встряхнул головой. Размял плечи, почувствовав привычную тяжесть наручей. Он сгрёб в ладонь пригоршню холодной воды из бочки у входа, провёл по лицу, затылку. Встряхнулся. Капли, холодные как сталь, скатились за воротник. Он поправил мятую ткань мундира, насколько это было возможно.
Он был готов.
Лёгкая полоска света под дверью стала золотистой, потом ярко-жёлтой. Солнце поднялось над частоколом. Где-то запел петух, послышались обыденные утренние звуки: скрип колодца, приглушённые голоса. Время казни, назначенное на рассвет, прошло.
Элдар нахмурился. Он подошёл к двери, посмотрел в щель. Никого. Ни конвоя, ни стражников. На плацу, залитом утренним солнцем, мирно прогуливались двое обозных солдат, таща телегу с бочками.
Недоумение, острое и колючее, вонзилось в выстроенный за ночь душевный бастион. Что это? Проволочка? Новое решение двора? Издевательство?
Он сделал шаг назад, прислушался. Сердце, до этого бившееся ровно и медленно, вдруг глухо стукнуло где-то в горле. Он заставил себя дышать глубже.
«Держись. Что бы это ни было, оно не должно тебя сломать. Ты уже принял смерть. Всё остальное лишь детали».
Прошёл час. Солнце поднялось выше, луч через щель в крыше упал прямо на то место, где он стоял, осветив клубящуюся в воздухе пыль. В бараке стало душно. Он снял мундир, остался в простой походной рубахе. Кожа наручей, прогретая телом, казалась ещё более чужой и постыдной.
Он начал ходить. От двери к дальней стене и обратно. Ровными, мерными шагами. Как часовой. Но часовой на посту знает, когда его сменят. У него не было смены.
Мысли, до этого такие упорядоченные, начали путаться. Готовность к немедленному финалу сменилась лихорадочным, выматывающим ожиданием. Каждый скрип за дверью, каждый отдалённый окрик заставлял его вздрагивать внутренне, собираться, готовиться выйти навстречу. И каждый раз — ничего. Звенящая пустота продолжалась.
«Они забыли?» — мысль была абсурдной. Казнь генерала-дракона, герцога, не забывают. «Передумали? Испугались мести семьи?» Возможно. Но тогда почему не пришли сказать? Оставить его гнить в этом бараке, в подвешенном состоянии между жизнью и смертью — это была пытка куда более изощрённая, чем простой расстрел.
К полудню жажда и голод дали о себе знать. Он подошёл к бочке, зачерпнул воду, выпил. Вкус был затхлым, с привкусом древесины. Еды не было. Он не просил. Просить означало признать, что он ещё жив, что правила игры изменились, а он не понимал новых правил.
К вечеру первого дня ожидания в нём что-то надломилось. Холодная отрешённость сменилась ледяной, беззвучной яростью. На палачей. На себя. На эту нелепую ситуацию. Он, Элдар Ашвинг, дракон из рода Ашвингов, готовился умереть как воин, а его заставили ждать, как провинившегося ученика. Унижение, острое и свежее, жгло сильнее, чем любое физическое страдание.
Когда дверь наконец открылась, он уже не стоял по стойке смирно. Он сидел на лавке, спиной к двери, уставясь в стену. Шаги были лёгкими, невоенными.
Вошедший был не солдатом и не министром. Это был пожилой слуга в простой, но чистой ливрее, с подносом в руках. На подносе стояла миска с дымящейся, ароматно пахнущей похлебкой, ломоть белого свежего хлеба и кружка воды.
Слуга молча поставил поднос на лавку рядом, кивнул и развернулся, чтобы уйти.
— Стой, — голос Элдара прозвучал хрипло, он не пользовался им целый день. — Что это значит? Где конвой? Когда казнь?
Слуга обернулся.
— Мне было лишь велено отнести вам пищу, — сказал он просто, нахмурившись. — Я спрошу у Ее Величества по поводу казни. А пока ешьте, пока тёплое.
И он вышел. Щеколда снова упала, но звук её был уже иным — не окончательным приговором, а дверью в камеру неизвестности.
Элдар посмотрел на пар, поднимающийся над миской. Запах был простым, наваристым. Жизнь, в её самом базовом проявлении, настойчиво протягивала ему руку. Рот наполнился слюной, а желудок сжался от голода. Он сжал кулаки. Раздражённый дракон внутри слабо шевельнулся.
Он не тронул еду. Лишь снова сел, глядя сквозь пар, поднимающийся над миской, будто пытаясь разглядеть в нём контуры своей новой, абсурдной участи. Казнь откладывалась. Его оставили в подвешенном состоянии, как меч в ножнах, который забыли вынуть для удара.
Он даже не услышал первых быстрых, беспорядочных, не в такт шагов снаружи. Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену, и в проёме, залитом косыми лучами заходящего солнца, возникли две знакомые фигуры.
Рыжеватый министр и его высокий, аскетичный коллега. Но теперь в них не было и тени холодной официальности. Одежда была в лёгком беспорядке, у одного съехал набок воротник камзола, у другого растрепаны обычно безупречные волосы. Лица были бледными, запыхавшимися, а на лбу рыжеватого выступали крупные капли пота.
Они остановились, переводя дух, и их взгляды, полные тревоги упали на Элдара. На нетронутый поднос. На его спокойную, выжидающую позу.
Высокий министр откашлялся, пытаясь вернуть себе хоть толику достоинства, но голос его срывался на хрипоту.
— Генерал Ашвинг… — начал он, и Элдар отметил про себя отсутствие «ваша светлость».
Рыжеватый, не выдержав, перебил, слова вылетали пулемётной очередью:
— Казнь отменена! Приказ Её Величества!
В бараке воцарилась тишина, в которой звенело их прерывистое дыхание. Элдар медленно поднял взгляд, но не встал. Просто позволил молчанию растянуться, ощущая, как внутри, под грудью, что-то тяжёлое и ледяное начинает медленно, со скрипом, сдвигаться с места.
— Объяснитесь, — сказал он тихо.
Министры переглянулись. Высокий сделал шаг вперёд, собравшись с духом.
— Её Величество… получила донесение о положении пленных. И о вашей участи. Она сочла казнь бессмысленной жестокостью, не соответствующей духу закона и достоинству короны.
Он говорил гладко, но глаза его бегали. Рыжеватый не выдержал и добавил, понизив голос до сдавленного шёпота, словно боялся, что стены услышат:
— Мы… мы должны принести вам извинения. За задержку и за то, что не известили сразу. Это лишь досадное недоразумение.
«Досадное недоразумение». Слова повисли в воздухе. Элдар посмотрел на них, на их испуг, на их попытку сохранить лицо. И всё встало на свои места.
Они хотели его помучить. Сломать. Оставить в неведении, в ожидании, чтобы последние часы стали пыткой надеждой, которую сам же и вырвешь с корнем. Чтобы генерал-дракон, герцог, унизился до дрожи в пустом бараке. Возможно, это была их маленькая, никём не санкционированная месть. Или просто чиновничья подлость, основанная на уверенности, что о пленнике, обреченном на смерть, никто не вспомнит.
А потом пришёл слуга. И доложил куда следует. Королю. Королеве.
И теперь эти двое, получив свою выволочку — Элдар почти физически видел её в их вытянутых лицах, в дрожании рук, — примчались сюда, чтобы загладить вину. Из страха перед гневом монарха, который, очевидно, был не в курсе их мелкой, жестокой игры.
Элдар медленно поднялся с лавки. Наручи звякнули, но звук этот теперь казался иным — не символом бессилия, а напоминанием о том, что даже в них он остался опасен.
Он подошёл к министрам на расстояние, с которого можно было видеть, как дрожит веко у рыжеватого.
— Я понимаю, — сказал Элдар. — «Досадное недоразумение». Слуга доложил во дворец. Видимо, Её Величество, а возможно, и Его Величество, не были проинформированы, что я не знаю об отмене казни. И поэтому вы сейчас здесь.
Рыжеватый министр побледнел ещё сильнее. Высокий попытался возразить:
— Генерал, вы неверно толкуете…
— Я всё толкую верно, — перебил Элдар, и в его глазах, наконец, вспыхнул тот самый холодный огонь, который не мог выпустить дракон. — Вы пришли потому, что получили приказ исправить оплошность. Без него ноги бы вашей здесь не было, а я еще долго оставался в неведении. И потому что боитесь, что я не приму ваших извинений.
Он повернулся, отошёл к подносу, взял кружку с водой. Выпил медленно, одним долгим глотком. Ставя кружку обратно, сказал уже через плечо, тихо, но так, чтобы каждое слово отпечаталось в тишине:
— Ваши извинения я принимаю. Но знайте — я не забуду сегодняшний день. Как урок о том, как здесь обращаются с пленными, когда думают, что на них не смотрят.
Он обернулся к ним снова. Лицо его было спокойным, почти бесстрастным.
— Что теперь? Если Её Величество отменила казнь, каков мой статус?
Министры, оглушённые его прямой, лишённой всякой игры речью, замерли. Потом высокий, собравшись, выдавил из себя:
— Вы остаётесь военнопленным. Вас переведут в столицу. Вам предоставят жильё и… работу. Надзирать будут, но содержание будет достойным. Ваша семья… ваша семья уже уведомлена об изменении условий.
— Хорошо, — Эльдар кивнул. — Когда отправляемся?
— Завтра на рассвете, — поспешно ответил рыжеватый, явно радуясь возможности говорить о практических деталях. — Вам принесут чистую одежду, пищу. Поедите вместе с остальными нашими солдатами.
Элдар снова кивнул. Затем взгляд его упал на нетронутую похлёбку.
— Скажите тому слуге, что был днем…— он на секунду запнулся, — скажите, что генерал Ашвинг благодарит его за своевременный доклад.
Не дожидаясь ответа, Элдар повернулся спиной к ним и подошёл к маленькому оконцу, глядя на угасающий день. Жест был ясен: аудиенция окончена.
За его спиной несколько секунд царило молчание, потом послышались шаркающие шаги и тихий, торопливый шепот. Дверь закрылась. На этот раз щеколда упала беззвучно.
Элдар стоял у окна, глядя, как последний луч солнца догорает на частоколе. Гнев, холодный и острый, ещё клокотал внутри. Но поверх него уже нарастало настороженное, хищное любопытство.
Королева отменила казнь. Народная королева, как поговаривали даже в его лагере. Та, что одна могла снять эти наручи.
Странная мысль. О королевском дворе Интеррегнума они не знали почти ничего. Ни о короле, ни о королеве. Да и о самом королевстве сведений было немного — тихое, замкнутое государство где-то за горами на западе, не участвовавшее в крупных союзах и конфликтах. Ни торговых споров, ни территориальных претензий. И с чего их король решил объявить войну королевству, которое вообще никого не трогало? На памяти Элдара — да и в летописях, которые он изучал — такого вообще никогда не случалось. Война началась внезапно, будто с неба упала, и так же стремительно была проиграна.
Он попытался представить себе это королевство, о котором так мало слышал. Интеррегнум. «Междуцарствие»? Странное название. А двор? Он закрыл глаза, пытаясь выстроить образ из обрывков слухов и собственных догадок. Старый, консервативный, опутанный церемониями, как паутиной? Или молодой, едва сформировавшийся после недавней смены власти? Почему приказ об отмене казни исходил именно от королевы? Где был король? Болен? Безвольная фигура? Или его просто не существовало, и на троне сидела женщина, что в его родных землях было бы немыслимо?
Его собственная королева, которой он служил, была тенью за тяжелым парчовым занавесом, голосом, вещающим через герольдов. А здесь… «Народная королева». Он слышал слухи от своих солдат, что общались с теми немногими пленными, которых удалось захватить. Что их королева спокойно выходит из дворца в город, общается с простым народом. Немыслимо! И за каждого, каждого своего пленного солдата, которых было правда всего пару десятков, она, в отличие от их короля дала щедрые откупные. Та, чье вмешательство спасло его от пули или топора палача. Почему? Милосердие? Расчет? Желание показать силу, даровав жизнь тому, кого все уже считали мертвецом?
Вопросы жужжали в голове, как пчелы в разоренном улье. Ответов не было.
Передвигаться вместе с солдатами было бы удобно. Не в карете под усиленной охраной, а в обозе, среди рядовых. Он услышит их разговоры, уловит интонации, непринужденные реплики о своей правительнице, о столице, о жизни здесь. Солдатская правда редко бывает лестной, но она всегда честна. Возможно, перед самым приездом в столицу, в последние дни пути, он сможет узнать что-то. Собрать кусочки мозаики, которая нарисовала бы ему картину этого странного места, этой незнакомой власти, что теперь держала его жизнь на ладони.
Он повернулся от окна. В бараке уже почти стемнело. На лавке по-прежнему стоял нетронутый поднос. Запах похлебки стал едва уловимым, призрачным. Элдар медленно подошел, взял ложку. Еда была уже холодной, жир застыл плёнкой на поверхности. Он зачерпнул и поднес ко рту. К Армину гордость! Ему понадобятся силы в дороге. И может быть… может ему удастся убедить королевский двор отпустить его. Со временем. А для этого нужно остаться живым.
Глава 3
Утро принесло с собой пронзительную свежесть и шум сборов. Элдар вышел из барака под конвоем двух молчаливых стражников. Ему выдали простую, но чистую одежду из грубого полотна — темные штаны, серая рубаха, просторный плащ-накидка, скрывавший наручи. Ни мундира, ни знаков отличия. Теперь он был не генералом, а просто одним из многих.
Его провели через лагерь к главным воротам, где уже формировался обоз. Повозки, груженные припасами и снаряжением, выстраивались в длинную, неторопливую колонну. Пешие солдаты, человек пятьдесят, стояли кучками, курили, перебрасывались шутками. Увидев его, разговоры стихли на секунду, и десятки любопытных, настороженных, безразличных глаз скользнули по его фигуре, задержались на плотно застёгнутых манжетах плаща, скрывавших кожаные браслеты. Потом, будто по команде, все отвернулись, предпочитая его не замечать.
Элдара поставили в середину колонны, между двумя повозками с зерном. Конвоир, молодой сержант с усталым лицом, кивнул на пустое место на доске у задка передней телеги.
— Садитесь тут, Ваша Светлость. Не болтайте. С телеги до остановки тоже вставать не советую. Понятно?
Элдар молча кивнул и устроился на указанном месте. Дерево было холодным, шершавым. Он огляделся. Людей было действительно мало для сопровождения обоза такого размера. Лишь небольшая охрана, да пара десятков пеших, скорее для вида, чем для реальной защиты. В центре колонны, за двумя крытыми фургонами с ценными трофеями, тянулась неказистая, но прочная карета. Деревянная, выкрашенная в темно-зеленый цвет, без гербов и позолоты. Окна затянуты плотными шторами из темной ткани. Карета для важных персон, но без помпы. «Министры» - решил Элдар. Те самые.
Раздалась негромкая команда, колонна тронулась. Сперва медленно, преодолевая инерцию груженых повозок, потом ровнее, под мерный скрип осей и глухой топот копыт. Лагерь остался позади, уступив место холмистой, поросшей жухлой травой равнине. Дорога была наезженной, но разбитой, и телегу регулярно подбрасывало на ухабах.
Элдар сидел, прикрыв глаза, делая вид, что дремлет, но все его чувства были настороже. Он слушал. Сперва только привычные звуки дороги: скрип, лошадиное фырканье, переклички возниц. Потом, постепенно, до него начали доноситься обрывки разговоров солдат, шагавших неподалеку.
— ...а Реми вчера опять всех магов обходила, у кого резерв на нуле был. Восстанавливала. Испен говорит, что разговаривала, как простая...
— Ну и что?
— Да не в том дело... Тут... А вдруг кто из наших напился бы, да под юбку полез?!
— Дурак. К ней пьяный не подойдет. Её каждый знает. Тронь — весь полк на защиту встанет. Чего ей тут бояться, все свои?
Элдар чуть приоткрыл глаза, наблюдая за говорящими. Двое пеших, один постарше, коренастый, второй — молодой, долговязый. Спорили беззлобно, по-домашнему. О какой-то Реми.
— Говорят, с тем драконом... с пленным, значит... Ее Величество разговаривать будет, — понизил голос молодой, кивнув в сторону Элдара, не глядя прямо.
— Откуда знаешь?
— Дядя в дворцовой охране. Слышал, она приказала в городе ему место подобрать, работу. Не в каземат, понимаешь? Странно.
— Расчет, — отмахнулся старший. — Семья у него могущественная. Держать как заложника — умно. Убивать — глупо. Месть потом будет страшная.
— Может, и так... А может, просто... жалость.
— Жалость? У королей? Ты еще сказки рассказывать будешь.
Разговор перекинулся на другие темы — на жалованье, которое задержали, на новых рекрутов, на цены в столичных тавернах. Элдар снова прикрыл глаза, переваривая услышанное. Жалость? Расчет? Оба варианта были возможны.
День клонился к полудню. Солнце стояло высоко, разгоняя утренний холод. Колонна остановилась у мелкого ручья, чтобы напоить лошадей и дать людям передохнуть. Элдар слез с телеги, размял затекшие ноги. Ему принесли краюху хлеба, кусок сыра и кожаную флягу с водой. Отнеслись без особого интереса, но и без унизительной жалости. Хотя за время дороги он уже не раз ловил на себе и откровенно неприязненные взгляды.
Он отошел в сторонку, сел на камень, начал есть. В этот момент зеленая карета поравнялась с ним и остановилась чуть впереди. Окно со стороны Элдара было закрыто шторой, но второе, с противоположной стороны, приоткрылось. И в этой щели Элдар увидел лицо. Пожилое, с умными, внимательными глазами и аккуратной седой бородкой. Тот самый слуга, что приносил ему похлебку в барак.
Слуга о чем-то оживленно беседовал с кем-то внутри кареты, слегка наклонив голову. Его губы двигались, он жестикулировал одной рукой, держа в другой какую-то небольшую книгу или блокнот. Элдар не слышал слов, но выражение лица слуги было не раболепным, а скорее почтительно-настойчивым, как у старого, опытного управителя, докладывающего хозяину о делах.
Затем слуга кивнул, сказал еще что-то и отодвинулся. Штора на окне со стороны Элдара на мгновение дрогнула, будто от движения внутри. Сквозь плотную ткань ничего нельзя было разглядеть, только смутный контур второго сидящего человека. Но Элдар понял, что за этой шторой сидел не просто министр. Манера слуги, сама атмосфера этого тихого, делового разговора... Это был кто-то выше. Кто-то, кто не стал бы ехать в простой карете посреди обоза просто для сопровождения пары чиновников.
Министры, испуганные и униженные вчера, наверняка ехали бы впереди, с почетом, а не здесь, в гуще солдат и повозок. И слуга докладывал не им.
Мысль была странной, почти неправдоподобной. Но она засела в сознании, как заноза. Что, если... Нет. Безумие. Никто из королевской семьи не поедет инкогнито с обозом трофеев и припасов. Это абсурдно.
Окно захлопнулось. Слуга исчез из виду. Через несколько минут раздалась команда к выступлению. Элдар вернулся на свое место на телеге. Карета тронулась, продолжая путь в центре колонны, неприметная и молчаливая, как и прежде.
Путь до столицы занимал несколько дней. На второй день их небольшой обоз нагнал, а затем и влился в основной поток возвращающихся войск, напоминавших триумфальный марш.
Дорога превратилась в широкую, утоптанную тысячами ног тропу, по которой нескончаемой рекой текли солдаты Интеррегнума. И впервые Элдар увидел их не на поле боя, а вблизи.
Они шли бодро, но без лишней бравады. Некоторые пели песни. Разговоры были негромкими, больше о доме, о том, что ждет в столице. Но в их глазах читалось глубокое, тихое удовлетворение. Они возвращались домой.
Именно тогда он разглядел их снаряжение. И почти у каждого солдата и офицера, от рядового пехотинца до конного офицера, на груди поверх кольчуги или камзола блестело серебристое, размером с ладонь, кольцо металла. Оно было тонким, изящным, с едва видимой резьбой, и лежало точно над сердцем.
Элдар узнал их. На поле боя эти блестки превращались в смертельный блеск для его солдат. Защитное поле, которое формировал этот артефакт, было невидимым, но его присутствие ощущалось как легкая рябь в воздухе. Пробить его в ближнем бою было почти невозможно. Мечи и копья соскальзывали, теряя силу, стрелы замирали в сантиметре от кожи и падали. Маги Эльхарии месяцы бились над созданием клинков, способных рассечь эту магическую броню. И когда, наконец, отковали первые партии, было уже поздно — армия Интеррегнума стояла у самых границ королевства.
Но больше всего его поразило другое. Среди солдат он увидел много женщин. Они шли в строю наравне с мужчинами, без выделения в отдельные отряды. Носили ту же простую, но добротную форму, лишь слегка скорректированную под женские фигуры. Никто из солдат-мужчин не бросал в их сторону косых взглядов, не отпускал шуток. Отношение было спокойным, деловым, как к равным боевым товарищам. Для Элдара, выросшего в мире, где женщина на поле боя была редчайшим исключением, и чаще служила в качестве лекаря либо повара, это зрелище казалось ему диким.
Присмотревшись, он понял: почти все женщины в рядах были магами. Их руки были свободны для жестов, лица сосредоточены, но не напряжены.
И тогда в памяти Элдара всплыли картины последних сражений. Он не видел ни одного мага Интеррегнума в ближних рядах. Никто из них не бросался врукопашную, не водил в атаку отряды огненными клинками. Они оставались на дальних флангах, на возвышенностях, за линиями щитов, куда заклятия его собственных магов едва долетали, теряя силу и точность.
Даже одно мощное заклятие, брошенное на такое расстояние, требовало от мага Эльхарии колоссальных затрат энергии и долгой подготовки. Маги его армии, после трех-четырех таких ударов опустошались, их приходилось отводить в тыл, поить эликсирами.
Но с другой стороны заклятия летели беспрерывно. Они метали их одно за другим: ледяные шипы, кинетические удары, сгустки ослепляющей энергии. И пока одни атаковали, другие поддерживали те самые щиты, что защищали строй, или подзаряжали артефакты на груди у солдат, чьи камни начинали мигать, предупреждая о истощении.
Всё это было безумием. Противоречило всем законам магии, которые он знал. Резерв не бесконечен. Истощить его до дна — рисковать здоровьем, рассудком, жизнью.
И тогда его взгляд уловил деталь, которую он раньше не замечал или не придавал ей значения. Почти у всех на среднем пальце правой руки было кольцо. Серебряное, простое. Но в его оправе сиял камень, цвет которого менялся. От белого, почти прозрачного, он мог перелиться в ярко-синий, изумрудно-зеленый или теплый янтарный. Цвета пульсировали в такт их тихому разговору или в момент, когда они на ходу поправляли что-то в своей амуниции.
Артефакт усиления? Возможно. Но такие артефакты лишь направляли и фокусировали собственную силу мага, делали заклятья эффективнее. Они не создавали магию из ничего. Они не наполняли опустошенный колодец.
А что, если колодец никогда не пустел?
Мысль ударила его, как обухом по голове. Он отогнал её. Ерунда. Такого не бывает. Даже драконы, эти природные резервуары магии, нуждались в подзарядке. Бесконечная магия — это сказка для детей.
Но доказательства маршировали рядом с ним. Сотни доказательств в походных сапогах, с кольцами на пальцах и без признаков магического истощения на лицах.
Вопросов было больше, чем ответов.
Вечером третьего дня армия раскинула огромный походный лагерь у подножия синих гор, уже видневшихся на горизонте. Столица, как объяснил кто-то из возчиков, была всего в двух переходах. Элдара разместили в небольшом отдельном тентe под усиленной, но ненавязчивой охраной. На ужин ему принесли уже не баланду, а тушёное мясо с овощами и свежий хлеб. И снова тот самый слуга в ливрее лично пришёл проверить, все ли в порядке.