Киллер для Белой ведьмы

— Анна Сергеевна! — наперебой заголосили мужики, — Мы же не знали, что вы так быстро вернетесь! Ей богу, после зарплаты мы бы все возместили!

Она молча, смотрела на них теплыми радостными глазами, добрая улыбка змеилась на слегка прикушенных губах.

Такого ужаса они не переживали уже давно.

— Нам Сережа сказал, что вы худеть уехали! — шепнул Серденьков, безжалостно сдавая остолбеневшего от такой подлости Сергея Николаевича. — Ну, мы и подумали, что же добру пропадать! Жара, он ведь и растаять может, траты для вас!

— Вы вернете? — большие голубые глаза с холодной иронией обшарили сотрудников убойного отдела, — Кто пообещал на восьмое марта мне лампу настольную подарить? Где лампа? Водки за мой счет нализались, а лампу в магазине забыли?

Мужики пряча глаза и морщась, неловко забормотали

— Так зарплату же задержали! Мы ей богу купим!

— Июнь во дворе, а вы все женский день отмечаете! — нехотя отмахнулась она, и коротко приказала

— Где Николаев? Найти и привести!

Стажера Николаева, заканчивающего Томский университет, и проходящего практику в Вальцовском РОВД, нашли спрятавшимся в курилке. Тот идти не хотел, на уговоры не реагировал, мычал и упирался. Вести пришлось силой и под конвоем.

— Анна Сергеевна! — фальшиво всплеснул руками стажер, оказавшись в поле зрения майора Дрободенковой, и сладко запричитал, — Как вы похудели, помолодели! Выглядите лет на тридцать!

Она, не мигая, смотрела на него, сияющая улыбка медленно сползала с его лица.

— Мне двадцать семь! Рановато ты меня состарил. Но не об этом речь. Ты не знаешь, милый, как это Баширов мог так быстро меня найти? Какой гад ползучий и подлый предатель мог рассказать ему, где меня искать? Понимаешь, Лешик, милый, я неделю питалась проросшей пшеницей, неделю пила талую воду — и все это к черту из–за какого-то урода болтливого.

— Ужас! — поежился Лешик и зло подумал, — Две недели не жрала, теперь ее, факт, на человечину потянуло. Что, что, а людей ты лопать умеешь, кобра жидовская!

— Я тебе не кобра и не жидовка, а твой непосредственный начальник, — сверхъестественная способность майора Дрободенковой читать чужие мысли всегда вгоняла в дрожь окружающих. Коллеги даже утверждали, что она видит сквозь стены, и заключали многочисленные пари. — Что случилось, что меня решили извлечь из архива?

— Серия у нас, Анна Сергеевна, — спас стажера Васильев, — Жуть, гора трупов, из области звонили, пресса воет, даже Москва в курсе. Баширов на людей кидаться начал.

— Серия? — нахмурилась Анна Сергеевна, — Маньяк, значит, объявился! Рассказывайте, с материалами я позже познакомлюсь.

— Да почти сразу и началось, как вы овес кушать уехали! Убили трех гадалок. Все ничего, но две из них, оказывается сильно известные, их даже в Москве знают. Очень большие люди заволновались. Баширов даже телефон отключил, трубку оборвали. Все орут, грозят, прессу московскую ждем.

Изучив материалы следственного дела, Анна Сергеевна отложила в сторону бумаги и задумалась. Старший следователь по особо важным делам майор Дрободенкова отличалась не только крайне стервозным характером, она обладала живым и холодным аналитическим умом и потрясающей интуицией. Коллеги шептались, что все ее решения и догадки приходят к ней во сне. Она и сама в это верила, потому и вспоминала этот жуткий кошмар, привидившийся ей, когда она наслаждалась горячей травяной ванной в модной лечебнице, куда удалось устроиться по блату, чтобы сбросить лишний вес и очистить от шлаков свое никому не нужное, кроме ее самой, тело.

Сон был странный, похожий на бред наяву, образы были четкие и красочные.

Снилось ей, что она шла по тайге, пели птицы, ветер шумел в вершинах деревьях. Странный это был ветер, он играл листьями, а трава стояла не шелохнувшись. Стремительно летели по кроваво-красному небу черные облака, угрожающе выглядывало лохматое солнце, как каменная, замерла одна зеленая трава, которая казалась колючей и острой. И вдруг лес кончился. Черная выжженная земля была перед нею. Страшно вскинули вверх кривые мертвые руки погибшие деревья. Их обгорелые скелеты странно и жутко вырисовывались на фоне бешеного неба. Земля была покрыта черным горячим мертвым пеплом. Из — под засохшей корки били под давлением ее ног темные сухие фонтанчики, обжигая кожу ядовитой гарью. Потрясая своей безжизненностью, причудливым уродливым силуэтом виднелась среди унылой пустоши странная часовня. С кривых полуразрушенных стен, угрюмо каркая, слетела стая ворон. Безнадежный детский плач, пронизанный неизбывным горем, доносился со стороны часовни. Она бежала к невидимому малышу, задыхаясь от сажи и черного пепла. От горького отчаяния болело сердце и не хватало воздуха. В стенах обгорелой часовни, причудливо завывая, гулял ветер. Плач усилился. На сырой свежей могиле сидел мальчик года три. Хватая тонкими детскими руками комья ржавой земли, он тихо и жалобно плакал, маленькое тело сотрясали безутешные горькие рыдания. Острая жалость пронзила ее сердце. Она подошла к нему, бережно и ласково обняла за худенькие вздрагивающие плечи. Тело было твердым, как камень, и теплым. Мальчик замер под ее рукой, медленно, очень медленно повернулась кудрявая черная головка. Ребенок был удивительно красив. Вились черные кудри, из-под густых черных ресниц сияли влажным блеском омытые слезами чудные черные глаза. Лицо дышало детской непосредственностью и открытостью. Радостно и с надеждой он протянул к ней испачканные ладошки. Вдруг прекрасную мордашку исказила странная уродливая гримаса. Женщина с ужасом увидела, как растут, тянутся бледные, гладкие, мерзкие, как глисты, его руки, покрытые бурой слизью, как уродливо искажаются тонкие детские пальцы, отрастают и загибаются желтые жуткие ногти. Она в ужасе отшатнулась. Руки ребенка, пухлые очаровательные губы были в крови, кровь капала из его рта, тоненькой струйкой стекала по мягкому подбородку. Злобно и жадно сверкнули прекрасные глаза, смерть, жуткая и мучительная, глянула через бездонную глубину темных зрачков. Мальчик повернул лицо к небу, и вдруг невероятно тоскливый вой вырвался из его рта. Где-то далеко, из глубины тайги, донесся такой же жуткий, похожий на крик, вой. Кто-то услышал странный призыв, и отвечал малышу захлебывающимся, искаженным невероятным страданием и болью воплем, многократно усиленным гулким эхом. Лицо ребенка стало быстро и жутко меняться, вытянулось, шерсть лезла из белой нежной кожи, покрывая тело густым покровом, удлинялись мелкие белые зубы, превращаясь в желтые уродливые клыки. Прекрасные черные глаза провалились, страшно блеснули белыми сумасшедшими белками. Чудовище завизжало, прыгнуло в сторону, и на четвереньках метнулось в глубину черной выжженной пустыни, оставив после себя сгустки крови на развороченной могиле.

— Вервольф! — возник в угасающем сознании Анны Сергеевны незнакомый сочувствующий голос. Ударило по нервам и растаяло незнакомое чужое слово.

— Оборотень, — догадливо подал синхронный перевод тот же голос. Она хотела бежать и не могла, противная мелкая дрожь охватила ее, леденящий страх сковал каждую клеточку тела, замораживая кровь. Злой пугающий вой со стороны тайги прозвучал совсем близко. Непонятное страдание было в нем. Она понимала, что там, в глубине лесных буреломов, затаилась страшная опасность и не только для нее, для всех, судорожно искала что-то на груди у себя. Тонкий серебряный крестик на тонкой веревочке впился в кожу. Ей было жутко, страшно, больно. Оборотень несся к лесу. На другой стороне поляны возникла закутанная в черное женская фигура. Исступленно блеснули из-под надвинутого капюшона темные глаза без зрачков. Страх и боль были в них. Высокий тонкий голос позвал, поманил. Оборотень оглянулся, стремительно остановился в пугающем летящем прыжке, и, обернувшись черным пушистым котенком, бросился к неподвижно стоящей женщине.

Анна Сергеевна очнулась в холодном липком поту, теплая и мягкая вода показалась ей вязкой и мерзкой, стоя под душем, она не могла смыть с себя невидимую слизь и до боли ободрала себе кожу жесткой мочалкой.

— Ужас! Мистика какая-то! И реализм с диалектическим материализмом не спасут от ночных кошмаров, если жрать одну овсянку на воде и проросшую пшеницу, — натягивая мягкий халат и постепенно успокаиваясь, подумала майор Дрободенкова. — Вернусь домой, куплю копченый окорочок и сожру!

Арабский писатель Джебран сказал: «Верьте снам, ибо в них скрыты врата в вечность!» И вот пожалуйста, теперь она расследует дело об убитых ведьмах. Не насмешка ли это судьбы? Но если их убила не молния, не карающая рука господа нашего, то убийцу мы постараемся найти. Баширов шкуру спустит. На него опять столица вышла, а ему это хуже горькой редьки. Ни тебе рыбалки, ни шашлычков, ни охоты на уток, ни умных разговоров за костерком под коньячок или водочку. Сплошная головная боль. Ей уже не новость было жизненное кредо умного, ироничного и очень себя любящего начальника: « Никуда не лезть, не высовываться, не портить, по возможности, жизнь ни себе, ни людям». Это, если его не злить. Обозленный Башир Омарович был человеком, мягко сказать, опасным. Но работать с ним было интересно.

В этих странных убийствах никому не нужных безобидных шарлатанок, обдирающих попавших в беду или в трудные обстоятельства суеверных людей, было что-то странное, за всем этим она чувствовала какую-то ускользавшую от видимости связь, пока не поддающуюся логическому объяснению. Заключение экспертизы ее просто потрясло. Прямо роман. Согласно мнению экспертов, у мертвых ведьм была большая потеря крови. При этом следов крови в их квартирках, где они творили свои зловещие обряды, найдено не было. Умерли все они от остановки сердца, инфаркт, значит, хватил. Переживали сильно. Еще бы, пообщайся с дьяволом! Запереживаешь тут! Он дядька гадостный. При этом вначале отключился мозг, затем остановилось сердце. Прелесть! Так это же просто массовое самоубийство! Психоз. Мы то, бедные при чем? При чем тут бедные менты, начисто лишенные романтического воображения, циничные и не верящие ни в какие мистические штучки? Но самое замечательное — это дальше. Уже мертвую колдунью острой бритвой по горлу. А на бритвах, в одном магазине купленных, пальчики этих самых жертв. Вот как! И это все так, все бабушки -ведьмы так коньки откинули! Ну и дела! А тогда где же кровь? Крови-то должно быть от такой процедуры жуть. А ее как раз и нету. Тю-тю кровушки! Они там, эксперты — криминалисты эти, совсем спятили? Допился Карамышев. Нахлестался опять денатурата, и как до сих пор живой?

Вздохнув, она по привычке сунула руку в ящик стола и долго шарила в нем, пока не вспомнила, что весь шоколад зажевали эти ненасытные прорвы, которых не могли накормить их несчастные жены. Купят опять ей плитку слащавого Альпенгольда, подавиться им легче. Она ела только горький натуральный шоколад, на который эти жмоты, не жалеющие денег только на пиво и сигареты, сроду не разорятся. Чертыхнувшись, отправилась к криминалистам. Все жертвы были найдены со страшной резаной раной на горле. На бритве, которая валялась тут же, остались только их пальчики. Выходило, что они, уже мертвые, с остановившимся сердцем и отключившимся мозгом, сами себя порезали. Если бы одна, то вполне сошло бы за самоубийство, но где же кровь? Кровь где? И ведь как сговорились, все одинаково как дубль. Кровопотеря, отключается мозг, останавливается сердце, режется рана. Она остановилась, как вкопанная. Среди подписей в заключении она не помнила фамилии Карамышева, известного своей неуступчивостью и невероятной зловредностью, но которого все и не без оснований считали классным и умным специалистом. Она его обожала за невероятный злой юмор и сарказм, с которым смотрел на мир старый алкоголик. Он ее очень развлекал и забавлял своим умением посмотреть на мир и известные предметы в совершенно невероятном ракурсе.

— Где Карамышев? — остановила она спешащего по коридору дежурного.

— Карамышев? — удивленно посмотрел он на нее, — А, вы же не знаете!

— Чего я не знаю? — нахмурилась Анна Сергеевна, сердце у нее тревожно екнуло и заныло тоненько и больно от недоброго предчувствия, — Что случилось? Что с ним? Заболел?

— Так он же в психушке, У него крыша поехала с перепою, уже две недели там сам с собой беседует. Ужас, такого мужика скрутило, а ведь ведро мог выпить, и ничего, только умнее становился. Это ж надо додуматься, у мертвяков головы отрезать. Представляете? — и побежал дальше, оставив ее переваривать полученную информацию.

Вернувшись к себе, она еще раз полистала материалы. Очень, очень странные и любопытные выводы напрашивались у Анны Сергеевны, когда она отложила в сторону пухлые папки и уставилась в окно, за которым густо синел вечер и вспыхивали огни супермаркета.

Во — первых, было совсем непонятно, как у них оказались все четыре дела. Убитые женщины жили в разных концах города, были совершенно незнакомы, никто никогда не видел их вместе. А интерес к ним был как к звездам эстрады. У них жила только одна. Почему же Баширов, который терпеть не мог всего, что связано с оглаской и прессой, взял к себе остальные три, вместо того, чтобы биться насмерть, открещиваясь от дел, грозивших невероятным скандалом? Следуя логике Васильева, грамотно и умно собравшего неоспоримые доказательства, мы имеем дело с массовым самоубийством. Каждое из них, взятое отдельно выглядело как неоспоримый суицид. Никто не видел, чтобы кто-то входил к ним, в богатых квартирах не взяли ничего, а одни иконки тянули на очень приличную сумму, валюту хранили в стеклянных салатницах в шкафу, золото горстями в ящиках под постельным бельем. На теле никаких следов насилия, ни пятнышка, ни синяка, ни царапины. На бритвах, найденных возле трупов, следы пальчиков убитых. Васильев подобрал и убедительно доказал самоубийство. Парень поработал грамотно и умно. Она тщательно просмотрела материалы дела и не нашла изъянов. И вместо того, чтобы прикрыть эту контору и отправиться на рыбалку пить коньячок, Баширов переворачивает все вверх дном и находит ее. А это значит только одно. За этим стоит кто-то, кто знает, что это не самоубийство и мальчику нашему восточному велели попку поднять и побегать. А поскольку он отказаться не может, то это значит, что велели ему очень, очень сильненькие дяди, потому что послал бы их всех Баширов далеко на благородном русском наречии, доставшемся нам в нетленном виде от славных предков. А, может, у полковника какой-то неведомый ей интерес в этом деле, личный интерес. Смешно, конечно, но все может быть. Только, если это не суицид, то стопроцентный глухарь. Имея такие доказательства найти убийцу нельзя. Она это гарантирует. Убили их всех днем в течение какой-то недели. Тетки были близки к цивилизации. У всех компьютер с подключением к Интернету, очень чистенький, даже в корзине пусто. Из дома никуда не ходили, сутками торчали в квартирах, уставленных современной бытовой техникой и буквально напичканных антиквариатом. Прием вели плотный. Клиенты сновали туда- сюда, как мураши перед дождем. Но друг на дружку не налетали и в очереди не стояли. Значит, им всем было назначено. Те, кто сподобился попасть на прием, слюнями давились от восторга. Насколько она поняла, прейскурант услуг тоже был одинаковый. Лечили от сглаза, порчи, испуга, заговаривали от грыжи, находили людей по фотографиям, гадали на картах, кофейной гуще. Выходили только за продуктами. Изредка одиноко сидели на скамейке в парке, в пятницу посещали церковь. Наверное, просили у бога индульгенцию за общение с нечистым. И во всем этом они были похожи, тетки эти, обнаружившие в себе паранормальные способности в зрелом возрасте, как близнецы. Не внешнее, нет. Образом жизни, привычками, мебелью в квартире. Деньги за услуги не брали. Отказывались наотрез. Но периодически получали переводами такие суммы, от которых она чуть не облезла. В дни гибели тетки- близняшки принимали мамочек с детками, лечили от испуга. Васильев постарался, проверил всех и вся. Чисто. Полный и красивый глухарь. При таком раскладе найти убийцу нельзя. Теперь надо подумать, как всеми этими умными, почти гениальными версиями поделиться с начальством.

С этой непростой задачей и пришла Анна Сергеевна к Начальнику Вальцовского РОВД Баширу Омаровичу Баширову. В приемной было тихо и пусто. На месте секретаря сидело бесполое бледное существо в смешном и жалком парике, с ярко красными на пол-лица губами, неестественно выдвинутой вперед верхней челюстью и огромных, в алой пластмассовой оправе очках. Довершал картину совершенно нелепый, длинный до пят неопределенного цвета балахон, благодаря которому все мужики в милиции решили, что она, по меньшей мере, кривобокая. Они изощрялись в подозрениях, что у девицы кривые и волосатые ноги, развито плоскостопие. Что она носит подкладную грудь и одно плечо у нее короче другого.

Это была новая секретарша начальника Наталья Ивановна. На попытки назвать ее просто Наташей, существо не реагировало, объявив всем сотрудникам, что ее зовут Наталья Ивановна и никак иначе. Это рыженькая жена начальника удружила муженьку, новая сотрудница была ее племянницей. Оставлять же такого красивого мужика, как Башир, на произвол судьбы было просто недальновидно со стороны далеко не глупой Елены Александровны. У Анны Сергеевны на счет секретарши было особое мнение, которым она, во всяком случае, ни с кем делиться была не намерена. Однажды у нее завис компьютер, подаренный одним из ее бывших клиентов. Подключение к Интернету было только у Баширова. Она и попросила Наталью Ивановну пустить ее на компьютер. Та, наклонив голову, внимательно выслушала ее, скучно поинтересовалась, какого рода информация нужна. А когда Анна Сергеевна пришла, ей передали в руки грамотную и умно подобранную информацию на современнейших электронных носителях, которых просто не могло быть у занюханной секретарши. Она уже молчит, что часть информации была получена на сайтах, где без знания английского языка и еще корейского, и делать было нечего. Это свое неоформившееся мнение Анна Сергеевна оставила при себе, но с тех пор девушка очень интересовала ее.

— Мне к Баширову, доложи, может, примет меня? — усаживаясь на неудобный новый стул, попросила она Наталью Ивановну.

Та согласно кивнула головой и, боком выбравшись из-за нового офисного стола, вползшего в приемную за время недолгого отсутствия майора Дрободенковой, окинула ее взглядом из — под огромных затемненных очков, за которыми совершено не было видно ее глаз. Тем не менее, Анна Сергеевна почувствовала, что здесь должным образом были оценены перемены, внезапно произошедшие в ней. Это странно ей польстило.

Поднявшийся ей навстречу мужчина был очень красив, не зря так волновалась его стареющая жена. Но на нее, Анну Сергеевну, он никогда не тратил своего знаменитого обаяния. Их короткие встречи носили сугубо деловой характер, разговоры были краткими и только по существу. Показалось ей, или нет, что в прекрасных черных глазах Баширова мелькнула искра чисто мужского интереса, во всяком случае, было что-то в нем, что доставило ей еле заметное удовлетворение, которое она тут же подавила.

— Как дела? — коротко спросил он, — Сегодня мне уже несколько раз звонили из области, нужен кому-то очень сильно маньяк наш. Трясут как трясогузку. Что нового?

Анна Сергеевна молчала. То, что она хотела ему сказать, было глупостью и наглостью высшей пробы. Но без этого их разговор не имел никакого смысла.

Баширов принял ее очень неохотно.

— Версия самоубийства меня не устраивает, -выслушав ее, дернулся он, — это не самоубийство!

— Башир Омарович! — тихо сказала она, — Кто заказал дело? Почему мы роем вслепую? И в чем Ваш интерес?

— Не берите на себя много! — неожиданно жалко, срываясь на визг, закричал полковник, — Ваша задача найти убийцу, а не устраивать мне сцены из вульгарных детективов! Тоже мне Каменская два!

Она молча смотрела на него.

— Башир Омарович! — пополз холодной скользкой змеей по кабинету ее голос, влез на стол к полковнику и заглянул ледяным немигающим взглядом в глаза, — Вы можете меня лишить премии, забрать дело, попытайтесь даже уволить, но ни в коем случае вы не можете на меня орать.

— Не понял! — зло дернулся Баширов, — Пугаешь меня что ли? Есть чем пугать?

— Да, — просто сказала она, — И не тычьте мне. Я не член вашей семьи и не ваша любовница.

— Ладно, — подавившись невысказанными комплиментами, сказал начальник, взяв себя в руки, — Будем считать, что я очень сильно испугался. Так что вы хотели узнать?

— Кто попросил Вас взять дела эти к себе, и какие факты мы не знаем. Что думает по поводу убийства тот, кто хочет, чтобы мы раскрыли дело?

Баширов молчал. Он очень надеялся, что не подвело его чутье на этот раз. Молодая женщина с холодными глазами была его последней надеждой распутать этот невероятный клубок, конец которого упорно затягивался на его шее. Ишь, умная какая! Все ей расскажи! А если правда рядом со смертью ходит, и смерть эта ему лично в лицо дышит и в глаза заглядывает? Тогда как?

— Мы государственное учреждение, а не частные детективы, — наконец твердо сказал он, — И служим закону. Мы расследуем убийство. Три дела передали нам, потому что они связаны друг с другом.

— Чем связаны, Башир Омарович? — она и не думала отступать, — Кто их связал? Васильев доказывает суицид. Вас это не устраивает. Из того что мы имеем, убийцу не найдем. Нужны новые факты, версия. Я ее не вижу. Есть еще один вариант. Найти психа или отморозка и повесить на него все. Но тогда вам нужна не я, и Васильев, думаю, тоже не годится.

— А вы мне не советуйте, — грубо отрезал подполковник, — У вас очень интересное отношение к закону, майор, он у вас как резиновый.

— Кто заказал дело? — зло и коротко сказала Анна Сергеевна, — или вы мне рассказываете все, или я иду на больничный.

— Я не могу вам сказать, — вдруг сказал он, неловко морщась и глядя на ее подбородок, — Отнеситесь к делу предельно серьезно. Но это не самоубийство. Их убили. Меня попросили взять эти дела, предупредив, что это не суицид. Больше ничего не скажу. Я просто ничего не знаю. Вы поняли, чем занимались убитые? Это важно.

— Да, — ошеломленно сказала майор Дрободенкова, — Этого только не хватало! МЫ что дьявола в образе человека ищем?

Баширов молчал. Не нравилось это все ему. Ох, как не нравилось. как-то он спросил свою жену, работавшую врачом — психиатром, почему один человек боится другого, если на это нет никаких причин. Елена Александровна умненько объяснила, что есть люди, которые с помощью гипноза действуют на определенные участки головного мозга, контролирующие выделения адреналина в кровь. Вот это и вызывает страх. Анна точно умела это делать. Иначе чем объяснить, что ее так боялись в Вальцовском РОВД!

— Я сам не знаю, что думать и кого искать. Дело нелепое до крайности. Васильев с этим не справится. Не уверен, что дьявол в подобных случаях пользуется бритвой. Убийца вполне реален. Ищите, майор.

Она остановилась уже у самой двери.

— Кстати говоря, Башир Омарович, вы меня упрекнули в свободном отношении к закону, — медленно и тихо сказала Анна Сергеевна, — А вы, вы кому служите? Закону или людям, в чьих руках закон? Это не одно и то же, господин полковник.

И, не дожидаясь ответа от онемевшего от ее наглой выходки Баширова, вышла.

Она ушла, а хозяин кабинета задумчиво смотрел ей вслед. А ведь она и правда его напугала. Они как — то расследовали дело о шантаже. Деликатное дело. И сидя в этом кресле, дамочка, которой не мешало бы сбросить килограмм пять лишнего веса, методично разложила на составные части все, что знала про шантажиста, нашла слабые места, собрала компромат, и при нем прикидывала, как больнее и жестче ударить, чтобы человек очухаться не мог. И при этом ее не интересовало, правда ли то, что было в материалах, которыми давил один упырь другого. Безжалостность, черный цинизм этой такой приятной внешне женщины потряс его. Такую тронь. Отползет в сторону, затаится, наблюдая за тобой неподвижными как у змеи глазами, а тогда, когда и не ждешь, ужалит в самое больное место. И в тоже время было в ней что-то надежное и крепкое, внушающее доверие, а в его случае это последняя надежда. Если не она, то кто?

— Может, — вдруг вслух сказал Баширов, — рассказать ей все? Вдруг поймет его.

Он бросил комок бумаги в мусорницу, подумал и, достав обратно, изорвал на мелкие кусочки. Береженого бог бережет.

— Нет, слишком нелепой, несуразной и дикой была правда. В его ситуации все было против него и могло кончиться очередным крахом, под обломками которого сдохнет все его нынешнее благополучие. И если бы знал хотя бы примерно, кто стоит за всем этим, что происходит вокруг него, то именно она, Анна Сергеевна, была бы последним человеком, к которому он обратился бы. Когда ее бывший негласный шеф пристроил Анечку к Баширову, подвыпив, на вопрос, почему ее отпускает, если она такая замечательная, вдруг сказал: «А ты бы хотел иметь в доме комнатную кобру? Так вот Анька такая и есть. Имей это в виду. По дружбе говорю». А Коротков в людях разбирался. И не только в людях. Так что пусть все идет своим чередом. Нет у него выбора. В сорок семь лет начинать жизнь сначала совсем не радостно. Да и дадут ли ему этот шанс начать все заново?