Киллер для Белой ведьмы

Анна Сергеевна шла по коридору. Разговор с начальником ничего не дал. Он уже не первый раз пытается на нее наехать. Дудки! По-хорошему поговорим, а орать — ори на жену. Чему научил ее Коротков, так это собирать на людей компромат. Опасное хобби, но как без него защититься в этой жизни слабой женщине без мужа, связей и особых денег?

И все — таки, что — то ускользало из ее внимания, что-то, лежащее на виду.

Это ощущение не давало ей покоя, мучило и ело как ржа железо. Она вернулась в пустой кабинет и уставилась в окно, за которым собиралась гроза. В углу делал вид, что очень занят важными государственными делами Кузнецов, по непонятным причинам еще не ушедший домой

— Сережа, кто из наших был на всех убийствах серии? — задумчиво спросила Анна Сергеевна. Какое впечатление оставили эти непонятные события на подготовленного человека? Может, было что — то, не отраженное в протоколах и заключениях экспертизы?

— Васильев был на всех, — с готовностью отозвался обрадованный парнишка. — Сейчас позову.

Высокий красивый спортивный мужик, сидящий перед нею на продавленном старом стуле, в глаза ей не смотрел, и на нее не смотрел. Выразительные печальные глаза в черных густых ресницах упрямо смотрели в угол. Жесткий волевой подбородок с лукавой ямочкой, которую наверняка любили целовать его многочисленные любовницы, был гладко выбрит. Насмешливо морщились четко очерченные твердые губы.

Совершенно нечего было делать ему в милиции, и уж тем более в убойном отделе, где работала тягловая скотинка. Васильев после смерти дядюшки в далекой Америке стал очень богатым человеком. У него был свой большой дом с великолепным садом, в котором он недавно сделал евроремонт, и где гуляли на все праздники его нищие коллеги, самая дорогая в городе машина и, по слухам, очень приличный счет в банке. Спрашивается, что делать такому крутому парню, в которого была влюблена каждая вторая знавшая красавца девица, на скудной зарплате мента? Анна Сергеевна терпеть его не могла. За красивой внешностью скрывалась жестокость, цинизм и совершенно мерзкое отношение к женщинам. Они для него были чем-то вроде домашних животных. Краем уха слышала его некоторые фразы, от которых мурашки по коже. Ну и дрянной же придурок! Аннушка пыталась от него избавиться, но неожиданно уперся Баширов, обычно легко шедший ей на уступки.

— Ну, знаете, Анна Сергеевна! Это уже слишком, — он с неприязнью смотрел на нее, — У парня высшее юридическое образование, и не туфта современная, а настоящее, диплом красный. Спортивный, умный, не пьет, почти не пьет, — поправился он, — А что богатый, так это же замечательно, значит, работает из идейных принципов и взяток брать не будет. Даже не просите.

— Тебя это тоже касается, — выходя из кабинета, зло думала Дрободенкова, — На рублики, сэкономленные Еленой Александровной, ты домик двухэтажный в центре строишь! Оборотень в погонах!

Но начальства плохого, как известно, не бывает, оно или хорошее, или очень хорошее. Баширов тянул на очень хорошего. Пришлось терпеть.

Она чувствовала, как под блузкой твердеет и наливается грудь, соски уперлись в твердую ткань и тревожно заныли. Васильев насмешливо глянул на нее. Он словно чувствовал, что с нею происходит. В его прозрачных желтых глазах мелькнуло что-то непонятное. Красивые губы насмешливо и зло скривились. Сидящий перед нею человек ее ненавидел нисколько не меньше, чем она его, если не больше. Они все ее не очень то жаловали, но здесь был особый случай. Эта тяжелая волна злобы и еле сдерживаемой агрессии шла на нее от спортивной поджарой фигуры с широкими плечами, от неприятной привычки разговаривая с нею, не смотреть в глаза, а равнодушно шарить ими по кабинету, упорно не желая ее замечать, от светлых с радужной оболочкой глаз. В чем-то она сильно его задевала. Знала в чем. Не желал вальяжный красавец признавать в ней равного, упорно хотелось ему видеть в начальнице всего лишь бабу, у которой он точно знал, что где находится, а уж то, что она умнее и старше по званию, а значит, и приказы ее для него обязательны, его вообще выбивало из колеи. Ну, а если тебе, милый, так уж неприятно, что тобой баба командует, то шел бы восвояси и не портил воздух в отделе.

Он как–то раз попытался зажать ее в углу. Ни слова не говоря, прижал к стене, стиснул железными руками и начал задирать юбку, по — хозяйски шаря по телу горячими умелыми руками. При этом хоть бы слово, что ли, про любовь или ее красоту неземную, или обаяние соврал. Не считал нужным, гаденыш. Сроду не забыть ей поднявшегося в ней ледяного бешенства. Она так шибанула его коленом, что он не одну минуту возле мусорницы отлеживался, пастью воздух ловил. Неделю после этого на больничном сидел. Не лезь без спросу. С тех пор его ненависть к ней была такой густой и плотной, что заряжала воздух в кабинете не хуже электричества. Слава богу, что занятые собой и работой сотрудники отдела не замечали их полной несовместимости и по-прежнему возлагали на Васильева определенные надежды. Она знала точно, что этот красавчик, за киношной внешностью которого скрывалась жестокость и агрессия, при подходящих обстоятельствах с огромным удовольствием изобьет ее и изнасилует. Изредка Анна Сергеевна ловила на себе его странный прозрачный и недобрый взгляд. Но не рассказывать же об этом Баширову?

С Васильевым она не горела желанием беседовать. Но работа есть работа, и личные симпатии здесь не при чем. Теперь, когда у него забрали дело и отдали ей, он и вовсе взбесится. Спокойно глядя в красивые кошачьи глаза, она слушала его неторопливый рассказ, умный, грамотный и дельный. Это в нем было, что уж тут душой кривить, специалист был классный. Убийства были похожи друг на друга невероятно, совпадали даже в мелочах, ни о какой случайности и речи быть не могло. И его тоже удивило почти полное отсутствие крови на месте происшествия.

— Причина может быть одна, убивали не здесь, а в другом месте, — задумчиво сказала, словно про себя.

— Нет, уверенно сказал капитан, — здесь они умерли. У одной чайник электрический горячий был, у другой в духовке курица сгорела, третья чай пить собиралась, столик накрыла для одной себя. И соседи перед этим видели их. Не хватило бы времени убить и привезти тело в квартиру. Никто не видел, чтобы они куда-то уходили.

— Тогда как же вы это объясняете? У вас есть свое понимание того, что там случилось?

Васильев подумал и нехотя ответил?

— Я думаю, что потеря крови была гораздо раньше, они вернулись домой уже готовыми, а убили они себя сами. Это самоубийство, Анна Сергеевна. Уверен.

— Без крови что ли? Это как же они добрались до дома? У них были силы курицу сунуть в печь и чай согреть, а одна из них даже термобигуди поставила на печь, они расплавились, на запах и вонь прибежали соседи.

Он равнодушно пожал плечами.

— Объяснение, скорее всего самое простое, но в том, что они сами себя порезали, я железно уверен.

— Скажите, Васильев, — задумчиво сказала она, — Было что-нибудь странное, что бросилось в глаза?

Капитан наконец-то посмотрел на нее.

— В сейфах я видел вот что, — и он выбрал фото, — Мешочек черный со шнурочком, а в мешочке шесть камней, очень крупных. Стоили больших денег. Пять подделок. Очень хорошая работа. И стразы высокого качества. Все делал один мастер. На первый взгляд не отличишь. Эксперты установили. Один настоящий. Такие были у всех. И набор камней одинаковый. Но настоящие камни разные. У одной сапфир, у другой бирюса, у третьей изумруд. Вы ведь ищите что-то общее? Их убили одинаково, примерно в одно и тоже время, у всех вот такие камешки, которые убийца не тронул, как не взял ничего ценного, периодически они получали очень большие переводы и на пальце у всех след от укола острым предметом. Такой остается после того, как возьмут кровь на анализ из пальца. И на шее в области вены два округлых темных пятна то ли от укола, то ли от укуса. И еще эксперты отличают большую потерю крови. Все! Это все! О чем-нибудь вам это говорит?

— А Карамышев? Что произошло с ним? Почему на экспертном заключении нет его подписи? Что за история?

— Спросите у кого-нибудь. Спятил старик. Запился совсем.

— Уходя из ее кабинета, он на минуту задержался у двери.

— Анна Сергеевна, — обернувшись к ней точеным профилем, сказал он, — У меня день рождения в воскресенье, я вас приглашаю.

И, не дожидаясь, ответа вышел. Это хорошо, что отвечать не пришлось. Никуда она, конечно, не пойдет. Знает, какие он вечера с девочками устраивает для сотрудников. От их похотливых рож потом неделю тошнит. А ей он мальчика по вызову пригласит или себя любимого на десерт, а может, ее вместо проститутки использовать решил? Так она комплекцией для таких развлечений не вышла.

И она снова до боли почувствовала свое одиночество. Вот сволочь Карамышев, это надо же какую подлянку ей приготовил, взял и спятил не вовремя. Гад!

Васильев, еле сдерживая клокочущее в нем бешенство, спускался по лестнице. Это надо же какая сука! Снизошла до разговора с ним. Одолжение сделала. Полчаса с нею проговорил, а у него руки дрожат, и колени не гнутся. Смотрит своими рыбьими глазами, не моргнет, а из них холод презрительный так и сочится, и насмешка ядовитая как бичом стегает. Будто он ей пацан или шестерка вонючая. Высосала из него все силы, и трахаться не надо.

Капитан вышел на улицу, от свежего ветра, пахнувшего ему в лицо, стало легче. Он позвонил по сотовому и был рад сообщению, что абонент занят. Эта разъевшаяся корова, амеба с тупыми рыбьими глазами, думала, что нравится ему? Он, когда схватил этот мешок с жиром, думал, что дело сделано, не первый раз бабу держал, она так и заиграла в его руках. А потом его словно палкой железной огрели, или об бетонный столб шарахнуло. Она его чуть инвалидом не сделала, дрянь. Он когда пришел в себя от боли, сидел возле грязной мусорницы рядом с обмусоленными окурками и плевками. А сука эта стояла возле стены, у нее даже бровь не шевельнулась, цвет лица не изменился и смотрела на него удивленно и равнодушно. Он потом понял, что значил ее этот странный взгляд. Только лучше бы не понимал. Она удивилась только потому, что мужика в нем не видела, он для нее пустое место, таракан в погонах. И спросила еще спокойно и сочувственно: Я, — говорит, не больно вас ударила, может, врача вызвать?

И не дергалась, не насмешничала, как бабы делают, это бы он понял, а именно сочувствовала, словно щенка бродячего нечаянно задела. Мол, кто это под ногами мельтешит? Вот этого он ей простить не мог. Никому не позволял капитан Васильев себя унижать, и бабе тем более. Их как грязи, любую на заказ. И все точно знают, в каком месте у бабья мозги. А потом, не глядя на него, достала зеркальце, волосы причесала и губки подкрасила. Вышла, а он, каменея от невероятного унижения, так и остался сидеть возле заплеванной мусорницы. С появлением в их учреждении этой чертовой бабы сам не свой ходит, и не успокоится, пока не укажет ей ее настоящее место. Стерва. Вывернуть бы ей руки и ноги, так, чтобы завопила от боли, растянуть на полу, чтобы просила прощения, чтобы в ногах ползала, жидовка. Ничего, он дождется, когда она пожалеет, что на свет родилась. Придет еще его час, а он подождет, удача приходит терпеливому. Крупные капли дождя звонко ударили по тротуару, резкий порыв ветра закружил брошенную у мусорницы обертку от конфет. Где-то далеко, за новыми девятиэтажками, там, где небо было окрашено в багровый дрожащий цвет, глухо громыхнул гром. Начиналась гроза. Измученные жарой люди облегченно вдыхали ставший четким и резким аромат тайги, кольцом окружившей город.

— Он вскрытие делал, мы обедать ушли, был нормальный он и не сильно пьяный, — объясняли Анне Сергеевне коллеги спятившего эксперта, — Приходим, а он сидит, белый весь, трясется, а рядом головы отпиленные валяются. Он головы им отрезал. Баширов велел молчать. Представляете, какой скандал! Тут же черт знает что начнется. Мы заключение, что он подготовил, подали, но роспись его, сами понимаете, откуда возьмется? И то хорошо, что у убитых не оказалось родных, хоронили чужие люди. А им какая разница?

— А кому он головы отрезал? — собираясь уходить, равнодушно спросила Анна Сергеевна. — По какому делу трупы были?

Вот взбесился Баширов, который не выносил никогда сора из избы и за своих стоял горой, оставляя право вершить суд над подчиненными за самим собой. Конечно, тут пахло невероятным скандалом. О последствиях даже думать страшно.

— Так по вашему же делу, — удивились криминалисты, — Ведьмам он головы отпилил!

Она остолбенела. Вот это новость! Зачем же скептику и цинику, наделенному самым трезвым умом из всех известных ей людей, отрезать головы покойницам? Спятил, конечно, старый дурень. Ей было мучительно жаль его, к горлу подступил тугой комок. Теперь она осталась здесь совсем одна, и поговорить не с кем. Как же будет ей не хватать его черного злого юмора, свежего и острого взгляда на мир и на людей, его невероятной, вывернутой наизнанку философии! Что-то во всем этом было неправильное, нелогичное, что-то не складывалось, не сходилось. Что человек может вот так вдруг, сразу, ни с того ни с сего спятить?

Свидание в психушке

С утра Анна Сергеевна отправилась в психиатрическое отделение местной больницы, прозванное с ее легкой руки палатой номер шесть.

Психиатрическое отделение располагалось в старом ободранном бараке, густо окруженном стеной лебеды, пыльной крапивы и репейника. Крышу недавно отремонтировали, и она неожиданно радостно сверкала красной новенькой черепицей. Маленький неухоженный дворик был обнесен высоченным серым бетонным забором с колючей проволокой и железными штырями, обращенными остриями вверх. Посередине двора торчали вырезанные из старых колес и беленные года два назад клумбы с жалким подобием цветочков неизвестной породы. Тротуарчик провалился, мощные стебли пырея победно рвались на воздух и волю сквозь трещины в асфальте. На окнах красовались железные решетки, кое-где крашенные в ядовито — зеленый цвет.

Вадим Петрович Карамышев, маленький, худой и грустный, сидел на кровати, привинченной к свежевыкрашенному полу. В желтых прокуренных пальцах он бережно держал замученную летней жарой и пылью ромашку и, не отрываясь, любовался играющим на стене солнечным зайчиком.

Анна Сергеевна молча смотрела на него, горькие спазмы сжали горло. Не хватало только разрыдаться у спятившего старика на груди. Зря сюда пришла. Чего спрашивается от него хочет? Слышала где-то, что люди, сошедшие с ума, начинают жить в другом измерении, видят мир и себя иначе, из этого неведомого здоровым людям мира они слышат голоса, видят то, о чем мы и не подозреваем, и боль их мучает особая, страшнее зубной и сердечной — боль искалеченной души. Не придумали пока доктора лекарства от этого. Вот и глушат анаболиками и прочей гадостью. Что же увидел или услышал Карамышев в своей мертвецкой, что заставило его сделать то, что сделал он?

Старик поднял голову, радость осветила серое измученное лицо.

— Анна Сергеевна? Так я и знал, что навестите старого больного человека! — с улыбкой пошел он навстречу, — Голубушка моя, ходили смутные слухи, что морили себя голодом в поисках неземной красоты? Не надо. Таких, как вы, необходимо на особом государственном пайке держать и внести в генофонд нации. А вы мучаете себя. — Он пошарил в кармане полосатой больничной пижамы и достал плитку темного пористого горького шоколада, ее любимого. — Для вас берегу. Аннушка, ко мне по делу?

— Вадим Петрович, что с экспертизой по делу о ведьмах? — прямо спросила она с наслаждением откусывая большой кусок. Что ломаться и валять дурака, любое мнение заслуживает того, чтобы его выслушали, даже если его высказывает безумец. На Руси считали, что устами сумасшедшего говорит бог. Почему правы мы, а не они? Тем более, у нее нет никакой версии.

— Что там такое? Мне можно это услышать?

— Значит, Баширов всё-таки не послушал меня и нашел Вас. Не пожалел. Вы ведете это дело. Это очень, очень плохо. Не ожидал я такого от него. А всегда считал добрым человеком, несмотря на замашки восточного вельможи.

— И что? Обычное дело. Не в первый раз дергают. Все в их конторе знают: не успел удрать в недоступную для начальства дыру — пеняй на себя. Выдернут из отпуска.

— Аня, нехорошее это дело. Я так радовался, что никто не знает, где ты. Может, уедешь?

— Что за чушь несешь? — пожала она плечами, — Знаешь же, я геройская дама. Рассказывай, ты меня заинтриговал.

— Видите ли, моя дорогая, я считаю, что смерть наступила не оттого, что им порезали горлышко. Это всего лишь часть ритуала, последний аккорд.

— Тогда от чего? — набивая рот шоколадом, спросила Анна Сергеевна. Знала она, что смерть наступила раньше — остановка сердца. У всех ведьм сердечный приступ. Не связывайтесь с нечистым, девочки! Это чревато дурными последствиями!

— Не знаю, как вам и сказать, — задумчиво сказал Карамышев, — Вы не решите, что я сошел с ума или у меня белая горячка?

Вот это он дает! Прелесть, да и только. Мы где разговариваем? В терапии, или он почки лечит?

— Не решу! — отрезала она, — Ты сроду нормальным не был. По тебе кроватка эта давно скучала. Давай, колись. Я тебя давно знаю. Что там надумал?

— Да, Анька, стерва ты была, стервой и осталась! — грустно вздохнул криминалист, — Я больной человек, ко мне особый подход нужен, ты должна изо всех сил не показать, что перед тобой ненормальный, а в тебе ни такта, ни гуманности.

— Я клятву Гиппократа не давала, мы с тобой из другого ведомства. Так что там было?

— Все они погибли от большой потери крови! — важно сказал Карамышев и торжествующе посмотрел на Анну Сергеевну.

— Ты совершенно не оригинален. Васильев уверен, что это массовое самоубийство. Сами себя порезали. Это покруче будет. Вадим Петрович, где кровь? Там же все должно быть в крови. Если это так.

Карамышев загадочно смотрел на нее.

— Ладно, наконец, решился он, — расскажу. Только Баширов не поверил, может, ты умнее окажешься?

Он все это помнил точно и пусть не говорят, что он просто спятил.

В тот памятный день, когда коллеги подались на обед, Карамышев никуда не пошел. У него в шкафу давно была припрятана бутылочка чистого медицинского спирта, а бутерброд с салом и огурчиком красиво и тихо притаился в папке с документами. Три покойницы, прикрытые клеенками, лежали и никому не мешали. Удобно устроившись между столами, Карамышев отхлебнул глоток, другой, куснул бутерброд и приготовился расслабиться. И как раз в этот момент он почувствовал, как кто-то сзади настойчиво потянул его за халат. Вадим Петрович знал точно, что в кабинете никого нет и такого просто быть не может, потому осторожно отхлебнул еще глоточек, насторожено прислушиваясь к своей спине, по которой ни с того ни с сего побежали орды ледяных мурашей. Халат не отпустили, продолжали тянуть в сторону и даже нервно потеребили. Более того, ему показалось, что он слышит тихий злорадный смешок. Он повернул голову. Мутные, много на своем веку повидавшие глаза старого криминалиста медленно вылезали из орбит, три волосины пегого цвета, красиво уложенные на круглой лысине стали перпендикулярно затылку. За ним, лениво облокотясь на стол, полулежала недавно еще мертвая ведьма. Свободной рукой она тянула Карамышева за халат, неодобрительно кивая на бутылку

— Пить — здоровью вредить! — нравоучительно и строго сказала она

Заветная бутылка упала на пол и разлетелась вдребезги. Звон от разбитой посудины прервал мертвый сон еще одной покойницы. Она приподнялась на своем ложе и с интересом стала разглядывать остолбеневшего криминалиста одним глазом. Другой куда-то подевался.

— Старый, больной алкоголик и маразматик, — цинично оскорбила тетка Карамышева, — И урод к тому же.

Она наклонилась, пошарила под столом и вставила на место выпавший глаз.

Карамышев тихо и грустно завизжал.

— Коновал, сволочь, — оскорбил криминалиста голос из-под клеенки у окна. Она отлетела в сторону, две бледные ноги с замазанной биркой свесились со стола. Мертвая ведьма пальцами раздвинула веки и сердито посмотрела в сторону мягко заблеявшего Карамышева, — Ноготь зачем сломал?

Она посмотрелась в металлическую дверку и загрустила:

— Кошмар, как я выгляжу, век бы не видеть.

— Не ной, и хватит его обижать, — заступилась соседка, не отпускавшая халат, — Другого все равно не будет.

Длинные худые руки стремительно вытянулись в сторону уныло вывшего Вадима Петровича и пригладили три волосинки, любовно разложив их на лысине.

Карамышев тихо и грустно визжал на одной унылой высокой ноте.

— Сильно его не пугайте, — ласково попеняла товаркам третья ведьма, — Пригодится еще. А то спятит не вовремя. Давайте срочно решать.

— Может, не надо, — засмущалась та, что помоложе, — Это так не эстетично. Вдруг это просто суеверие или предрассудки? Представляете, как мы после этого будем выглядеть?

— Ты и сейчас не красотка, — отрезала одноглазая, — А вдруг это правда? Ты хочешь так жить?

— Решайтесь, — прошипела нетерпеливо соседка криминалиста и сильно дернула его за халат. Карамышев горько всхлипнул. Он почувствовал, как что-то не больно хрустнуло у него в голове, и мир окрасился в багрово — черные тона. Какой-то внутренний голос подсказал его угасавшему сознанию, что он спятил.

— Вот тогда, — сурово глянул на бывшую подружку Вадим Петрович, — они и попросили меня сделать это. Иначе быть им вампирами. Отказаться, я, сама понимаешь, не мог, они у меня первого кровушку бы выпили.

Анна Сергеевна с интересом слушала приятеля.

— Говорила я тебе, что не доведут до добра твои ужастики, — ядовито сказала она, — Я ведь знаю про твою коллекцию ужасов, и про хобби твое тоже знаю.

— Про какое еще хобби? — подозрительно покосился на нее Вадим Петрович.

— Про то, что ты, напившись до поросячьего визга, включал кассеты с фильмами ужасов и беседовал с героями, советы им давал, рекомендации. Сама слышала.

— Тупая корова! — завизжал Карамышев, — Я же о тебе думаю, пропадешь! Не понял меня Баширов, и дураком назвал. А сам испугался!

Старик хитро глянул на нее:

— Испугался, я видел! Бледнел весь и пятнами пошел.

— Васильев тоже считает, что это самоубийство и про потерю крови он мне сказал.

Нет, нет! — замахал руками старик, — Речь не об этом. Ты фотографии захватила? С собой ведь принесла? Я покажу. Поверь, это надо видеть. Вот смотри сюда. Видишь?

Он указал ей на несколько темных пятнышек у основания шеи на вене.

— Они умерли вот от чего.

— Похоже на укус, — с интересом сказала она, — Я обратила внимание, но они давно зажили, укус или укол нанесен недели за две до смерти. И никаких следов яда или посторонних элементов.

— На укус, говоришь? Это и есть укус. И какой странный укус! — загадочно посмотрел на нее Карамышев, — Прямо-таки загадочный укус! И крови потеря почти смертельная. Понимаете? Обрати внимание, что эти ранки глубиной и точностью напоминают хирургические надрезы. Я бы сказал, что женщины погибли от потери крови. А знаешь, голубушка моя, почему нет крови в квартире? Умница Васильев этого тебе не сказал? У них кто-то высосал половину крови!

— Как это высосал? — остолбенела Анна Сергеевна.

— А вот так! Вы гранат как едите?

— Обыкновенно, как все. Снимаю кожуру и обсасываю зернышки, — еще не понимая, сказала она, — А гранат — то при чем здесь?

— Неправильно едите. Гранат надо помять, чтобы он выделил сок, потом проделать дырочку и высосать сок через нее. В этом весь фокус. Вот так из этих несчастных высосали кровь. — Он вытянул губы трубочкой и противно зачмокал, с силой всасывая в себя воздух.

Она молчала, с трудом вникая в смысл сказанного.

— И что из этого вытекает? — спросила тихо, холодея от немыслимой разгадки.

— Наш маньяк-убийца, моя дорогая, — вампир, вурдалак или, в простонародье, упырь. Живой мертвец, питающийся человеческой кровью, — наслаждался впечатлением Карамышев.

— Ну, дядя Вадик, — Анна Сергеевна с трудом пришла в себя, — У тебя, правда, проблемы с головой.

— Э нет, это, милочка, у тебя проблемы. Ты крестик носишь? Советую прикупить, и желательно серебряный.

— А ведь ты опять пьян. Кто носит тебе пойло, Вадим Петрович? Не много ли ты пьешь? -задумчиво спросила спятившего коллегу майор Дрободенкова. — Может, хватит? У тебя глюки. Допился.

— Знаешь, Аннушка, после своих, как ты говоришь, глюков, пью не переставая. Кто носит, не скажу. Своих не сдаем. Только, понимаешь, не пьянею совсем. — Он поднял на нее покрасневшие, бесконечно усталые, умные и ироничные глаза. — Видишь ли, я старый человек и алкоголик со стажем, но если ты, солнышко мое, у меня мертвого такие пятнышки увидишь, то вспомни все хорошее и доброе, что сделал тебе придурковатый доктор, и забей в мой гроб осиновый кол. Я после смерти не хочу людей пугать, на моей совести и так грехов хватает.

— Дядя Вадик, — тихо спросила Анна Сергеевна, — Головы им ты зачем отрезал?