Трактами заблудших. Том 1

— Эй, ты замаралась, дурёха! — любуясь своим стягом и отчасти подружкой, вдруг рявкнул зыза и покраснел от гнева.

Едва не выронив флаг, Душка взялась себя суетливо оглядывать, желая отыскать грязь. Оная сыскалась на рукаве, который прелестница живо оторвала и швырнула чумичке. Поймав клочок, Смрадушка вытерла им своё немытое лицо и после натянула на правую лодыжку.

«Ну, Албезвих все небылицы в слякоть бесстыже похерил!» — по обличью Гиргельма пролегла косая усмешка. В сказаниях именно Смрадушка рядится в шелка да бархат, натирается маслами, но ей то совсем не помогает! Ибо, возжелав неземной власти, остолопка отдалась смердейшему, жрецу Эшарга, и с той поры сама стала источать смрад. А вот Душка, как бы её жизнь ни марала, напротив, стала благоухать, ибо однажды спасла прелю´бую, служительницу Цветовласой Иаланы.

Воспользовавшись сумятицей, он отдалился на пару шагов и намеревался ещё отойти, как его отступление приметил Албезвих:

— Мы с тобой не закончили, хмурзик!

Отступника подмывало отозваться фразочкой: «Храм вечен: не тебе начинать и заканчивать, дурик!» — но Кислый лишь невнятно ухмыльнулся.

— Храм богат! По слухам, богат до безобразия!.. Он же не заметит потери пары сундуков?

«О, пошла занятная беседа! — отметил про себя сын Ирбелхага. — Уж не ведаю, чем всё окончится, но тут главное — не спугнуть…»

— Будь сыт слухами, а далее не дерзай! — фыркнул бывший неофит, рассчитывая, что отказ многих токмо распаляет.

— Что? — хлыщ едва не подавился куском лепёшки. — Накорми слухами моих бойцов, хмурзик! Пожалуй, я бы глянул на сие зрелище! Кой-какие «особы» обглодают даже твою протухшую ручку…

Его девицы захихикали. Душка подошла ближе и, приподняв кубок, предложила тот Гиргельму. Оный не шевелился, чуя каверзу, но молодка, сблизившись, поднесла чашу прямо к его рту. Губ коснулась пряная кисловатая влага. Наклонив голову, он отхлебнул. Вино было слабым, даже разбавленным, но иного не предлагали… Он глотнул ещё, стараясь вобрать побольше питья, как чаша дёрнулась от резкого толчка. Её содержимое разлилось по роже сорника.

— Какая ты неловкая с нашим гостем, Душка! — отозвался Албезвих с показным неудовольствием.

Его шлюшка насмешливо кивнула и отшвырнула кубок в ближайшую лужу. Побрезговав его поднимать, она потянулась к ручке небольшого кувшина.

— Ты проведёшь меня в сокровищницу храма, или не сносить тебе головы, хмурзик!

— Не страшишься мести храма? — облизываясь, точно зверь, вопросил Гиргельм.

— Я съеду подальше от здешней тоски, — помедлив, отозвался сумасброд. Помотав куском вяленого мяса, признался: — Знаешь, до Эшарга наскучила вонь! Что бы я ни съел или выпил — всюду поганый душок!..

«Понимаю, — безмолвно согласился сорник с гниющей десницей. — Хотя ты даже не представляешь, что такое сущая вонь!.. И, кстати: тогда почто ты хочешь замок брата?»

— Эшарг достанет всюду! — выдавил беглый отступник, стараясь не содрогнуться от своих же словес.

— Он не разнюхает! Уж я, Албезвих Неимоверный, всё обстряпаю, как надобно…

Его тощее бледное лицо избороздила гадкая, точно Разлом, улыбка. Кислый сдержал свою, не менее мерзкую, усмешку. А после пробормотал что-то невнятное, кое подходило бы случаю, кабы на месте отщепенца оказался истинный жрец Эшарга.

— Подумай, покуда я милостив, хмурзик… — изрёк хлыщ и лениво махнул дланью, дозволяя оставить его до поры до времени.

Сын Ирбелхага отошёл в сторонку и, прихрамывая, чуть спустился по склону. Под приглядами сторожей, присел на обросший лишаём камень. Отсюда, из ложбинки, было немного чего видно, но нынче, из-за натёкшей пелены, замок было не разглядеть и с самого гребня. Зато скудный обзор должен был хорошо сказаться на размышлениях. А пораздумать пленнику было о чём!..

Как надлежит далее беседовать с Албезвихом?

Стоит ли хранить верность Игленбольде?

Как миром разойтись с былыми собратьями по ватаге?

Однако не успел сорник даже толком почесать всклокоченную голову, как к нему пожаловал нежданный гость.

— Я был их главой четыре мочёных года! И, знаешь, протянул бы ещё столько же… Откуда тебя нахрен надуло, Кислый?

Тщетно похлопав по месту, где должен был висеть кинжал, Гиргельм неспешно повернул голову. В него, посверкивая стальным взором, вперился Цабервихль. Коли не считать оттирающихся поодаль разбойников, атаман был один. И на виду оружия заметно не было. Впрочем, всякий душегуб должен чётко знать, когда следует вовсю грозить острой сталью, а когда оную лучше до поры утаить!..

— Про какой день вопрошаешь?

— Про любой. Он становится тухлым из-за твоей тоскливой рожи!..

Сын Ирбелхага смолчал, не обмолвившись, что морда Цабервихля — вряд ли лучше.

— Ты из кожи вон лез, лишь бы подсидеть меня! — злобно проскрежетал атаман, грозя заросшим рыжим волосом кулаком. — И знаешь, я бы с тем даже — где-то в глубине потрохов — смирился, кабы не был уверен, что ты сведёшь «Могильщиков» прямиком в могилу!

— Откуда такие сопливые уверения, Старикан? Кто из нас двоих заводил татей в беду?! Кто не раз едва не угробил половину шайки?

…Однажды главарю донесли, что по Тухлому тракту пройдёт стоящий обоз. Оный якобы будет нагружен ценными мхами, сырой древесиной да болотными ягодами с грибами (всем, чем богаты Сорные края), но на деле станет скрывать куда более любопытные вещи! Дорогие ткани, слитки отменного железа и даже серебра. Как любой из нищих сорников, Цабервихль не мог не заинтересоваться сей весточкой! Он измыслил и подготовил стоящую засаду. Часть ватаги должна была напасть открыто и, мнимо отступая, увести большую часть ратников прочь от обоза, а второй половине банды предстояло заняться кое-чем более увлекательным, а именно лёгким грабежом. Возглавлявший передовой отряд Гиргельм выполнил всё, как было обговорено: засыпая снарядами, напал на вереницу телег, затеял потасовку со стражами, но будто не рассчитал сил и посему, «огрызаясь», пустился в бегство… Дабы за татями погнались, желая тех добить, сын Ирбелхага «сглупил» напоказ и повёл преследователей в самые скверные места окрест, к Болтливым трясинам. Там он думал немного поводить врагов топкими тропками и дождаться череда, когда до защитников дойдёт слух, что их обоз грабят — тогда те сами развернуться и оставят разбойников в покое. Замысел был хорош: купцы обворованы, их вояки одурачены, а «могильщики» целы и невредимы… но одно пошло не так, как задумывалось! Стражи увлеклись погоней и никак не получали знака, что их одурачили. Посему они висели на хвосте, а Кислый прилежно не торопился, дразня их камнями из пращей (для луков было слишком сыро, дождливо). Так и добегался до самого лиха: добрался до зыбунов, через кои не ведал прохода. Оставалось лишь дать стражам обоза неравный бой. Токмо боем то позорище язык назвать не гнулся: недругов было больше, и вооружены они были лучше — большинство татей живо перерезали, как свиней, а прочие утопли, пытаясь спастись. Уцелели разве что сын Ирбелахага да ещё пара душегубов — им удалось притвориться убитыми и утянутыми трясиной.

Позже выяснилось, что стражи не возвращались к обозу, поскольку оный никто и не грабил! Цабервихль в последний миг обнаружил, что телеги принадлежали не купцам «Вонючей Кучки» (как ему донесли), а аромарону Варлбагену Проклятому. Тому тропку атаман переходить не желал и посему, едва напав, повелел разбойникам отступить. А о том, что отряд Гиргельма оказался в беде, атаман поначалу и не помыслил…

…— Я, верно, не лучший вожак, но я — грязь среди грязи — хотя бы свой! А ты — всего лишь упал да замарался — презираешь нас, Кислый, ибо хочешь сызнова стать чистеньким! Да не больно выходит — вон ты уже подгниваешь…

Гиргельм вспыхнул: огрызнувшись гаволком, стиснул в гневе кулаки. Его порченая десница предательски тряслась — в ней не жила сила.

— В том немало твоей любезной заботы, Старикан, — хрипло выдавил сорник, когда осознал, что обречён проиграть любую ратную стычку. — Сознайся, покуда мы наедине, что продал меня в храм!

То, что к мерзкой сделке причастен рыжий ублюдок, было прекрасно известно и без слов оного. В самом храме из того тайны не делали. Всего лишь брало любопытство: тлела ли в поганце хоть крупица отваги? Или он давно не главарь, а просто трусливый, подъедающий отбросы швакал?!

Цабервихль странно усмехнулся и, ничего не молвив, передёрнул широкой рожей.

— Почему Эшаргу? Почему?.. — едва не крикнул первенец Ирбелхага, и его затрясло от негодования.

Эшарг — самый мерзкий из всех ведомых богов! Разве что владыка смерти Белоокий Энгил тут может поспорить… Прочие вершители судеб не столь отвратны. Даже сама ночь, Тёмнокрылая Маренхла не чета своему Смрадному супругу. Коли попал бы к Мечерылому Фрогару, так Гиргельм не серчал бы: знай себе творил то, что и без того делал долгие годы — махал клинком да пускал ручьями кровь! Познал бы привычки да язык диких тварей, кабы судьба определила бы в святилище Церволлуса Зверодержца. Либо забавлялся бы, окручивая дураков (глупых и тех, что мнят себя умными), если стал бы подручником Грязнопалого Свезгуса. А ежели очутился бы в сладкой юдоли Трёхустой Иаланы иль Дурманящего Йоупа — благословлял бы Цабервихля каждый день от сладкой, полной неги, страсти и хмеля, жизни!..

Но нет, Старикан продал его самому гадкому божеству! Отправил в смрадную гниль!..

— Мы где, безмозглый обмокрыш? В сраных Сорных краях! Тут на один другой храм — десяток вотчин Смрадного! И ближайший — тоже его… — растолковывая, главарь широко раскинул руки. Горько вздохнув, прибавил: — Да и вообще, негоден ты, Кислый, для иных…

«Негоден? — едва не задохнулся от возмущения сорник и шуйцей нащупал острый осколок булыжника. — Да тебе и твоим "Могильщикам" повезло, тать, не свидеться со мной, покуда мои братцы не спятили в тухлый туман!..»

— И вообще, Кислый, ты всё не с теми мокнешь! Был бы умным, так послужил бы Проклятому! Уж он бы тебя оценил…

«Он не оценил меня с того полузабытого дня, когда я должен был стать рыцарем!» — бегло припомнил Гиргельм.

Тогда случился поединок с Кехбергом, оруженосцем Варлбагена. Охотников — двое, но звание — всего одно! Схватка была равной, и ни один не мог взять верх. Тогда Варлбаген схитрил, посулив отдать сыну Ирбелхага свои латы, меч и дочь в супружницы. Тот отвлёкся, и Кехберг нанёс удар, что признали решающим. Стоит ли каркать, что от Проклятого были получены одни насмешки. Особо «удалась» та, где поганец, дабы не прослыть лгуном, удочерил уродину…

Обида, хоть нынче (после всех злоключений) и мнилась пустячной, засела нутряным комком. Нарывала сердце, не давала себя забыть. И дело вовсе не в клятом звании, а в том, что последовало далее...

Вот!.. Вот, он первый поворот не туда!

— А он уже оценил! — криво оскалился отпрыск аромарона. — Особливо, когда я столкнул его хвалёную сотню «Ублюдков» в мутные воды Чумазищи и, считай, покончил с ними. Шрангорц Хваткий, коему я тогда служил, даже расплакался от умиления, чего с ним никогда доселе не случалось.

— Так пососи его проклятый хрен, Кислый — авось, он простит? Токмо сперва чёрный туман из себя выкашляй!.. — рассмеялся рыжий бородач. — Ну, может, вдобавок стоит возглавить его новую «Сотню»?

Простит? Меж ними, двумя, мокло слишком много кровавого дерьма! Не до прощения, когда такая вонь...

— Ты припёрся давать вшивые советы, Старикан? Уж коли хочешь прикончить — нечего впустую капать!.. — Отступник Эшарга воздел порченую десницу и погрозил ею. Сам же тайком стиснул обломок камня — если атаман сунется, так сухим из драки не выйдет!

— Вот ей что ли, — указав на хворую руку, молвил главарь, — ты поверг многих воев? Сопливы же твои недруги, Кислый! Я не из их числа… — Он гоготнул и, явив чумазые пустые ладони, убрался вон.

— Она ещё послужит!.. — прохрипел сын Ирбелхага напоследок и перевёл взор на свою ужасную длань. Оная чернела: зараза неумолимо расползалась, отвратной коркой покрывая больше и больше плоти. Надлежало поторапливаться, иначе все его потуги не стоили ни тёмного завитка Хмурляйн. Ни завитка её скверны...

Он повернул голову. Лохмотья рыжевато-серой пелены, накатывая от смердящего бойней ветра, накрывали видневшуюся верхушку башни. Выше завеса бледнела и истончалась, местами проглядывали прожилки синеватой выси. Но Оком Ирсии было не полюбоваться: размываясь в свалке грузных туч, в одном месте колебалось призрачное сияние. Ниже оного, по гребню холма, расхаживал Албезвих Неимоверный: тот не примечал, как, размахивая кубком, плескался вином. За господином, высунув язык и пытаясь поймать хмельную капель, на карачках ползала снявшая шлем Смрадушка; привязанный верёвкой меч неуклюже бил её по прикрытым обносками ногам, отчасти смахивая на нелепый хвост.

— …славно, что у меня остался самый последний братец: благодарение Пряхе, что один сгинул в малолетстве, а другой парой зим позже — в битве. Что бы мне такое с ним сотворить? Чудное? Дабы моё славное имя благоухало!.. — вопросил Албезвих самого себя и почесал тощий подбородок. — Казнить? Отрубить голову?

Смрадушка одобрительно тявкнула и зубами легонько подёргала за краешек лазурного плаща хозяина.

— Да так тут поступают все, блошиная башка! — он раздражённо фыркнул и пнул девицу по ребрам. Оная, тихо заскулив, отскочила к разряженной товарке.

— Отшибить голову? Набить голову? Златом набить? — гадал знатный чудак, картинно (так и сяк) изгибая тёмные брови, сужая то синий, то зелёный глаз.

Отозвавшись звонким смехом, Душка даже подскочила от воодушевления. Вино из кувшина брызнуло вниз: широко распахнув рот, чумичка подалась под дурманящую морось. По её грязной мордашке размазались багровые капли.

— Дорого же, златом, глупенькая! — поправив съехавшую шляпу, воскликнул Албезвих. — А вот жратвой набить вполне себе можно! Да, раскормить нюню, как отца! Два кабана, но судьба у них одна!..

Сочтя, что измыслил нечто крайне затейливое, сумасброд решил за то выпить. Прежде обнюхав питьё, он поморщился, но запрокинул надо ртом ржавую чашу. К хозяину без промедления присоединилась Душка: едва пригубила, как о её ногу потёрлась чумазая подружка. Косясь на господина, красавица чуть пригнулась и хлебнула ещё вина. Подержав оное во рту, малость раскрыла уста и бережно, дабы не испачкаться, пустила вниз тоненькую струйку. Смрадушка с довольным урчанием приподнялась и, раскрыв прореженный от зубов рот, ловко поймала стекающую хмельную влагу Йоупа. Их лица сблизились, оказавшись одно под другим. Гиргельм прищурился: ему почудилось, что их обличья крайне похожи, разве что мордашка Смрадушки — более исхудалая, измождённая, а носик Душки — слегка курносый. Быть может, они и вправду родные сестрицы? Вспомнилось, что хоть в большинстве сказок девицы не выносили друг дружку... в одной старой легенде они всё же как бы породнились. Несносная дочурка аромарона хватила лишку и пошла строить козни супротив отца. Прознав правду, оный выгнал злодейку из замка прямо под дождь; сам же приютил Душку, благодаря коей вскрылось коварство родной кровинушки. Однако Смрадушка не погибла: о ней, воспылав жалостью, стала тайком заботиться новая дщерь владыки. Смрадушка же осталась Смрадушкой: помощь принимала, но ярилась на свою благодетельницу пуще былого...

— Кто таков, коли поразмыслить, родной брат? — продолжил внимать самому себе Неимоверный. — Неприкосновенный (протухни его потроха!) недруг, чью вонь я годами обязан сносить! Вонь? — в смущении повторил он, и его худая рожа просветлела даже под сенью шляпы. — Да, вонь!..

Некое время зыза токмо загадочно улыбался, настаивая откровение, и провозгласил, лишь когда две его девицы все извертелись в нетерпении:

— Родную вонь — вон в Разлом! Отдать его Эшаргу! Пусть отдаст должок… Я сущий гений сих лживых крайних краёв! — Щёголь выпил залпом и не приметил, как замарал рубиновыми пятнами складки выпирающей тоги.

Албезвих рассмеялся и велел опять наполнить себе кубок. Глядя на отчасти скрытую текучей хмарью твердыню решился на очередную дурость. Верно, подразумевая, что орошает замок кровью, взялся плескаться вином.

— Ещё часок, и замок будет мой! Тебе некуда деться, мой милый братец: ты окружён, загнан в угол! Перевес на моей стороне! На каждого твоего защитника — трое моих бойцов! К тебе явились одни «Канальи», и они скоро уканают отсюда. У меня же, помимо своих воинов, полно наймитов! «Костегрызы», «Могильщики», «Скоты», «Милашки», «Сучьи Мужи»…

Об авторе.

Раньше писал в дубовый стол, но тот не перенёс глумления и дал дуба! Хотя кое в чём вру... Не пишу книги. Ибо пишут художники, а я не люблю повторяться. С книгами я воюю и одолеваю их в нелёгкой борьбе! Так что ждать от меня многого не стоит...

Считается, что писатели — ворчливые, заносчивые, нелюдимые люди. Не совсем верно: такие мы, лишь когда у нас хорошее настроение!.. Хотя опять вру: людского во мне немного. Я больше кот, притом кот-в-кубе.

Работаю в жанрах мрачного фэнтези (реалистическое, тёмное), но порой не прочь раскрасить их иными тонами. Наиболее распространённая манера изложения (уж простите, так по некоторым причинам вышло!): под старину (а-ля «Волкодав» Семёновой). Невзирая на тяжкий нрав, буду рад откликам. Не обижу даже «троллей». Хотя, может, снова вру?..

https://vk.com/fairyxpers