Влесова книга: что дальше? Феномен, текст, миф

Пока в эмигрантских кругах шли споры о подлинности «Влесовой книги», а Сергей Лесной в одиночку пытался привлечь к ней внимание западных ученых, в Советском Союзе о существовании загадочных дощечек практически ничего не знали. Железный занавес надежно отделял страну не только от политической, но и от интеллектуальной жизни эмиграции. Журнал «Жар-птица», выходивший в Сан-Франциско микроскопическими тиражами, был недоступен советским читателям; книги Лесного, издававшиеся в Виннипеге и Париже, оседали в спецхранах крупнейших библиотек и выдавались лишь по особым разрешениям узкому кругу проверенных специалистов.

И все же информация просачивалась. История проникновения «Влесовой книги» в Советский Союз — это история о том, как маргинальная гипотеза, рожденная в среде русской эмиграции, постепенно обретала плоть и кровь на родине, как первые робкие сигналы тревоги, поданные академической наукой, тонули в нарастающем гуле общественного интереса, и как в конечном счете текст, признанный специалистами грубой подделкой, начал свое победное шествие по умам миллионов.

3.1. Информация о «сенсации» в советской научной среде

Первые сведения о существовании «Влесовой книги» проникли в Советский Союз еще в конце 1950-х годов, но тогда они стали достоянием лишь узкого круга специалистов. Эмигрантские издания, в которых публиковались материалы о дощечках, поступали в библиотеки Академии наук, где их изучали единицы — преимущественно те, кто профессионально занимался историей русского зарубежья или древнеславянской письменностью.

Реакция этих немногих специалистов была, мягко говоря, сдержанной. Слишком многое в истории находки вызывало вопросы: отсутствие самих дощечек, непрофессионализм публикаторов, фантастичность содержания. Однако до поры до времени все это оставалось внутренним делом академической среды — никаких публичных дискуссий не возникало, статьи в научных журналах не появлялись.

Ситуация изменилась в начале 1960-х годов, когда Сергей Лесной предпринял решительную попытку пробить стену молчания и вынести «Влесову книгу» на суд советской академической науки. Этот шаг имел далеко идущие последствия, хотя и совсем не те, на которые рассчитывал энтузиаст из Австралии.

В 1960 году Лесной направил в Комитет славистов АН СССР фотографию одной из дощечек — той самой, которая впоследствии получила условный номер 16. Это был, по-видимому, единственный имевшийся в его распоряжении фотоснимок, да и тот, как вскоре выяснилось, представлял собой не фотографию подлинной дощечки, а снимок с прориси — то есть с рисунка, выполненного Миролюбовым. Вместе с фотографией Лесной прислал и свои комментарии, в которых излагал историю находки и обосновывал ее подлинность.

Материалы попали к академику Виктору Владимировичу Виноградову — крупнейшему советскому филологу, председателю Комитета славистов, человеку, чье имя было синонимом высочайшего научного авторитета. Виноградов отнесся к обращению со всей серьезностью: он поручил провести тщательную экспертизу снимка двум специалистам — палеографу и языковеду Лидии Павловне Жуковской.

3.2. Обращение С. Лесного в Комитет славистов АН СССР

Лидия Павловна Жуковская (1920—1994) была одним из ведущих советских специалистов по древнеславянской письменности, автором фундаментальных трудов по палеографии и лингвистическому источниковедению. Ее экспертиза, выполненная в апреле 1959 года (само обращение Лесного датируется 1960 годом, но, судя по документам, работа над заключением велась и ранее), стала первым профессиональным анализом текста «Влесовой книги» и во многом определила отношение к нему академической науки на десятилетия вперед.

Условия, в которых работала Жуковская, были далеки от идеальных. В ее распоряжении имелась лишь одна фотография, на которой читалось всего около десяти строк текста. Никаких дополнительных материалов — ни описаний дощечек, ни сведений об обстоятельствах их находки, ни тем более самих оригиналов — у эксперта не было. Тем не менее, даже этот скудный материал позволил сделать принципиально важные выводы.

Первое, что бросилось в глаза Жуковской, — характер самой фотографии. Снимок был сделан, по всей видимости, не непосредственно с дощечки, а с прориси, то есть с рисунка, который Миролюбов сделал с оригинала. Более того, изображение подверглось ретуши: линии букв были подведены, контрастность усилена, некоторые детали, вероятно, дорисованы. Это уже само по себе исключало возможность научной палеографической экспертизы: работать можно было не с подлинным памятником и даже не с его точной фотографией, а с изображением, прошедшим через руки переписчика и ретушера.

Но главные открытия ждали впереди. Анализируя язык тех десяти строк, которые можно было разобрать на снимке, Жуковская обнаружила нечто поразительное: в тексте сочетались такие языковые черты, которые не могли сосуществовать ни в одном реальном славянском языке — по крайней мере, в языке восточнославянской группы, на отражение которого претендовала «Влесова книга».

Что именно увидела Жуковская? Она заметила, что в тексте смешаны разновременные и разно диалектные явления. Формы, характерные для древнейших славянских памятников, соседствовали с формами, возникшими много веков спустя. Черты, свойственные одним славянским языкам (например, польскому или сербскому), переплетались с чертами, присущими другим. Это был не живой язык, развивавшийся по своим внутренним законам, а искусственный конструкт — палимпсест, собранный из разрозненных элементов.

Вывод Жуковской был краток и недвусмыслен: «Рассмотренный материал не является подлинным». Иными словами, перед нами — подделка.

Когда это заключение стало известно Лесному, его реакция была одновременно предсказуемой и симптоматичной. Он не стал вникать в существо лингвистических аргументов, не попытался оспорить конкретные наблюдения Жуковской. Вместо этого он заявил, что «соображения эксперта не имеют основания, поскольку „он этого языка не знает“». Лесной, будучи биологом и историком-любителем, искренне полагал, что его собственное «чутье» и многолетнее погружение в текст дают ему право судить о языке «Влесовой книги» с не меньшей компетентностью, чем профессиональному лингвисту.

Этот эпизод оказался глубоко символичным. В нем впервые проявился тот разрыв между академической наукой и энтузиастами-любителями, который впоследствии станет характерной чертой всей истории «Влесовой книги». Лесной и его последователи восприняли заключение Жуковской не как научный аргумент, подлежащий рациональному обсуждению, а как проявление предвзятости, идеологического заказа, «заговора» официальной науки против подлинной истории славян. Так начала формироваться конспирологическая версия, которая в дальнейшем обретет множество сторонников.

3.3. Реакция академического сообщества: первые сигналы тревоги

После экспертизы Жуковской и ее публикации в научной печати (статья вышла в 1960 году в журнале «Вопросы языкознания») «Влесова книга» на долгие годы исчезла из поля зрения советских ученых. Казалось, вопрос закрыт: подделка идентифицирована и разоблачена, ажиотаж вокруг нее должен улечься сам собой. Однако жизнь распорядилась иначе.

В 1970 году о «Влесовой книге» вспомнил поэт И. Кобзев. Впрочем, как отмечают исследователи, сведения его были крайне скудны и путаны: он полагал, например, что дощечки были обнаружены в Австралии. Публикация Кобзева не вызвала широкого резонанса, но она обозначила важный сдвиг: тема начала перетекать из узконаучной сферы в сферу общественного интереса, становилась достоянием не только специалистов, но и широкой читающей публики.

Настоящий взрыв интереса произошел в 1976 году. В мае этого года еженедельник «Неделя» (популярное приложение к газете «Известия», выходившее миллионными тиражами) опубликовал статью В. Скурлатова и Н. Николаева под интригующим названием «Таинственная летопись».

Статья была выдержана в осторожных, вопросительных тонах, но общая ее направленность сомнений не вызывала. Авторы явно склонялись к мысли, что «Влесова книга» — подлинный памятник, открывающий совершенно новые страницы в истории славян. Редакционное предисловие к статье гласило: «Содержание ее (Влесовой книги) столь необычно, что не укладывается в рамки существующих представлений о древности славянской письменности. И, может быть, поэтому недоверие было первой реакцией некоторых ученых».

Обратим внимание на эту формулировку: «первой реакцией». Она имплицитно предполагает, что за первой реакцией (недоверием) могла последовать и вторая, более благожелательная. И далее: речь идет о реакции «некоторых ученых» — значит, есть и другие ученые, которые отнеслись к книге иначе, с доверием? Так в первой же массовой публикации о «Влесовой книге» был заложен тезис о расколе в научном сообществе, о существовании двух равноправных точек зрения на подлинность памятника. Тезис этот, как убедительно показывают исследователи, не имел под собой никаких оснований: абсолютное большинство специалистов, знакомых с текстом, считали и считают его подделкой. Но для широкого читателя, не посвященного в тонкости академических дискуссий, намек редакции звучал убедительно.

Содержание статьи Скурлатова и Николаева представляло собой пересказ основных сюжетов «Влесовой книги» — о праотцах Богумире и Оре, о переселениях славян из Азии в Подунавье, о битвах с готами и гуннами, о трех гибелях и трех возрождениях Руси. Авторы не просто пересказывали — они явно сочувствовали тексту, подчеркивали его «необычность» и «оригинальность». Особенно показательным был пассаж о происхождении славян: «Оригинальна версия о степном центральноазиатском происхождении наших предков. В трудах недавно умершего Г. В. Вернадского и других историков-„евразийцев“ допускается эта возможность».

Для читателя, не знакомого с историографией, эта ссылка выглядела как солидное научное обоснование. На самом деле, как объясняли впоследствии специалисты, школа «евразийцев» (с ее откровенно антисоветской политической платформой) к тому времени уже давно не имела последователей даже в западной науке, а упоминание Вернадского в данном контексте было чистой воды спекуляцией.

В том же 1976 году в «Неделе» появилась еще одна подборка материалов о «Влесовой книге», включавшая выступление писателя В. Старостина. Старостин внес в дискуссию новый, эмоциональный, нюанс: «…для меня и в маленьких отрывках, но большой смысл открылся. Одни имена уже неподдельны и неподражаемы: Богумир, Славуна, а вместо Рюрика — Ерек; дивно прекрасен оборот „прибежищная сила“ — все это мог создать только народ. А найдись бы творец да сотвори все это пусть и в недавние времена единственно из сердца своего — значит, такой человек безмерно даровит. И в том и в другом случае „Влесова книга“ бесценный дар, и недопустимо замалчиванием отстранять от нее читателей и писателей».

Здесь мы видим принципиально новую аргументацию. Старостину, по сути, все равно, подлинна книга или нет. Если подлинна — слава народу, ее создавшему. Если поддельна — слава гениальному мистификатору. В любом случае это «бесценный дар», который нельзя замалчивать. Такая позиция открывала путь к легитимации «Влесовой книги» независимо от ее научного статуса — путь, по которому вскоре пойдут многие.

Публикации в «Неделе» произвели эффект разорвавшейся бомбы. Тысячи читателей впервые узнали о существовании загадочной летописи, которая, если верить авторам, могла перевернуть все представления о древней истории славян. В редакцию хлынул поток писем, в библиотеках спрашивали «Влесову книгу», энтузиасты начинали собственные изыскания.

Академическое сообщество было встревожено. Статья в массовом еженедельнике означала, что идеи, которые специалисты считали давно и убедительно опровергнутыми, выходят за пределы узкого круга и начинают овладевать умами широкой публики. Нужно было срочно давать ответ.

В 1977 году в журнале «Вопросы истории» (одном из самых авторитетных советских исторических изданий) появилась статья, подписанная тремя авторами: академиком Борисом Александровичем Рыбаковым, доктором исторических наук Виктором Ивановичем Бугановым и доктором филологических наук Лидией Павловной Жуковской. Статья называлась «Мнимая „древнейшая летопись“».

Авторы начинали с констатации: публикации последнего времени, вводящие в оборот так называемую «Влесову книгу», вводят читателей в заблуждение. Никакой «древнейшей летописи» не существует; есть текст, который при внимательном анализе обнаруживает все признаки подделки.

Далее следовало изложение истории вопроса — от находки Изенбека до публикаций в «Жар-птице» и работ Лесного. Авторы подчеркивали, что все лица, причастные к истории «дощечек», были в науке людьми случайными, дилетантами, не имевшими необходимой квалификации. О Лесном говорилось жестко: «Дилетантизм С. Лесного в гуманитарных науках, псевдонаучность и крайне низкий уровень его трудов в этой области давно отмечены советскими учеными».