Влесова книга: что дальше? Феномен, текст, миф

- -
- 100%
- +
Однако гораздо более значительной была реакция скептиков. Причем скептицизм исходил не столько от профессиональных историков (они в массе своей просто игнорировали публикации Лесного, считая их недостойными внимания), сколько от людей, которые, подобно самому Лесному, интересовались историей, но сохраняли критическое мышление.
В эмигрантской прессе стали появляться критические замечания. Оппоненты Лесного указывали на множество нестыковок и противоречий в его построениях. Они обращали внимание на то, что никто, кроме Миролюбова, самих дощечек не видел. Что фотография единственной дощечки вызывает сомнения. Что язык текста подозрительно напоминает смесь разных славянских языков. Что содержание слишком явно отвечает на споры, которые велись в эмигрантской среде (об опасностях ассимиляции, о необходимости сохранения национальной идентичности, о борьбе с норманнской теорией).
Сам Лесной болезненно реагировал на критику. В своих работах он неоднократно жаловался на то, что профессиональные историки игнорируют его труды, не желают вступать в дискуссию и «замалчивают» важные открытия. В десятом выпуске «Истории руссов в неизвращенном виде» (1960) он писал, что публикаторы «Влесовой книги» Миролюбов и Кур упорно не допускают к текстам ученых, что публикация странно прервалась и «все попытки выяснения подробностей пресекаются». Он требовал передать тексты и фотокопии в Русский музей в Сан-Франциско, довести публикацию до конца, но его призывы остались без ответа.
Показательно, что Лесной весьма критически оценивал работу своего соратника по публикации — А. А. Кура (Куренкова). Работы Кура по изданию «Влесовой книги» в «Жар-птице» Лесной называл «совершенно дилетантскими». Это важное свидетельство: даже главный апологет памятника признавал низкий научный уровень первых публикаций и пытался дистанцироваться от наиболее сомнительных интерпретаций.
В 1963 году Лесной предпринял попытку вынести обсуждение «Влесовой книги» на международный уровень. Он подготовил тезисы доклада для V Международного съезда славистов в Софии и разослал их участникам. Однако сам он на съезде не присутствовал (вероятно, из-за отсутствия средств и сложностей с поездкой из Австралии), и его доклад так и не был заслушан.
Тем временем важнейшее событие произошло в 1959 году. Лесной, стремясь получить авторитетную научную оценку, отправил фотографию одной из дощечек (точнее, фотографию с прориси, сделанной Миролюбовым) в Комитет славистов СССР. Фотография попала к академику Виктору Владимировичу Виноградову, крупнейшему филологу, который поручил провести экспертизу палеографу и языковеду Лидии Павловне Жуковской.
Заключение Жуковской было однозначным: представленный материал является подделкой. Вывод этот основывался на комплексном анализе. Во-первых, Жуковская установила, что фотография сделана не с дощечки, а с прориси (то есть с рисунка) и к тому же подвергнута ретуши — что уже исключало возможность научной экспертизы как палеографического памятника. Во-вторых, и это главное, анализ языка текста показал, что в нем соединены черты разных славянских языков и разных исторических эпох, что невозможно в подлинном древнем памятнике. «Если по палеографическим данным (хотя они и вызывают сомнение) нельзя прямо судить о подделке, то данные языка свидетельствуют, что „рассмотренный материал не является подлинным“», — таков был вердикт.
Лесной был возмущен. В ответ на заключение Жуковской он писал, что «соображения эксперта не имеют основания, поскольку „он этого языка не знает“». Он не мог (или не хотел) понять, что критика основана не на непонимании, а как раз на глубоком понимании закономерностей развития славянских языков. Как позднее объяснял филолог О. В. Творогов, вывод Жуковской базировался не на отдельных «странных» формах, а на том, что в тексте сочетаются разновременные языковые факты, которые не могли сосуществовать в каком-либо реальном славянском языке.
Это был первый, но далеко не последний случай, когда аргументы профессиональных лингвистов разбивались о глухую стену недоверия со стороны энтузиастов. Лесной и его последователи восприняли заключение Жуковской не как научный аргумент, а как проявление идеологической предвзятости советской науки. В их глазах советские ученые просто выполняли заказ партии, стремясь скрыть правду о великом прошлом славян, которая не укладывалась в официальную историческую доктрину. Так начала формироваться конспирологическая версия, которая станет неотъемлемой частью мифа о «Влесовой книге».
2.3. Формирование круга сторонников подлинности
Несмотря на скептицизм профессиональных историков и филологов, вокруг «Влесовой книги» постепенно складывался круг людей, готовых принять ее подлинность. Сергей Лесной сыграл в этом процессе ключевую роль — именно его книги стали тем каналом, через который информация о загадочных дощечках проникала в более широкие круги читателей.
Первоначально этот круг ограничивался эмигрантской средой. Люди, покинувшие Россию после революции и Гражданской войны, острее других чувствовали потребность в связи с утраченной родиной. Многие из них с болью воспринимали то, что они считали пренебрежением к русской истории и культуре со стороны Запада. В этом контексте «Влесова книга» с ее пафосом древности и самобытности славянства попадала на благодатную почву.
После смерти Сталина и особенно в 1960-1970-е годы сведения о «Влесовой книге» начинают проникать и в Советский Союз. Это происходит по нескольким каналам: через эмигрантские издания, которые попадали в спецхраны крупных библиотек и становились доступны ограниченному кругу специалистов; через «самиздат» — перепечатанные на машинке тексты ходили по рукам; через упоминания в советской прессе.
Одним из таких упоминаний, сыгравших важную роль в популяризации «Влесовой книги» в СССР, стала статья В. Скурлатова и Н. Николаева, опубликованная в 1976 году в еженедельнике «Неделя» (приложении к «Известиям») под названием «Таинственная летопись». Статья эта, написанная в осторожных, вопросительных тонах, тем не менее явно склонялась к признанию подлинности памятника. Авторы писали, что «следствие» о «Влесовой книге» еще не закончено и окончательный приговор не вынесен, но по сути они воспроизводили аргументацию Лесного и его единомышленников.
Вот как описывали эту публикацию советские историки В. И. Буганов, Л. П. Жуковская и Б. А. Рыбаков в своей ответной статье «Мнимая „древнейшая летопись“», вышедшей в журнале «Вопросы истории» в 1977 году: «Содержание же статьи показывает, что В. Скурлатов и Н. Николаев склонны считать „таинственную летопись“, написанную на „дощечках“, источником достоверным, подлинным. Поскольку содержание ее „необычно“, „не укладывается в рамки существующих представлений о древности славянской письменности“, постольку, многозначительно замечается во вводных словах к статье, „недоверие было первой реакцией некоторых ученых“».
Статья Скурлатова и Николаева произвела эффект разорвавшейся бомбы. Тысячи читателей впервые узнали о существовании загадочной летописи, которая, если верить авторам, могла перевернуть все представления о древней истории славян. Начался поток писем в редакцию, запросов в библиотеки, поисков дополнительной информации.
Советские историки были встревожены. Публикация в массовом еженедельнике означала, что идеи, которые они считали давно и убедительно опровергнутыми, выходят за пределы узкого круга специалистов и начинают овладевать умами широкой публики. Ответная статья Буганова, Жуковской и Рыбакова была попыткой вернуть дискуссию в научное русло и остановить распространение, как они считали, опасных заблуждений.
Но было уже поздно. Машина была запущена. В 1970-е и особенно в 1980-е годы интерес к «Влесовой книге» в СССР только рос. Она стала частью того мощного движения «национального возрождения», которое зарождалось в недрах позднесоветского общества и которое вскоре, после распада СССР, выплеснется наружу.
Сергей Лесной до триумфа своего детища не дожил. Он скончался 22 сентября 1967 года в Канберре в возрасте 72 лет. Он умер в уверенности, что открыл миру величайший памятник славянской культуры, и в горечи от того, что мир этого открытия не принял. На его могиле, если она и сохранилась, нет памятника от благодарных потомков. Но дело его жило.
Труды Лесного, изданные микроскопическими тиражами на другом конце света, разошлись по всему миру. Они попали в библиотеки, в архивы, в руки энтузиастов. И когда в 1990 году в России впервые была опубликована «Влесова книга» (в научном издании О. В. Творогова, а затем в миллионных тиражах А. И. Асова), фундамент для ее восприятия был уже заложен. Сергей Лесной, скромный энтомолог из Австралии, стал крестным отцом текста, которому суждено было обрести вторую, гораздо более яркую и противоречивую жизнь на родине, которую он покинул навсегда.
К моменту публикации книги Асова в 1990-е годы сложился уже достаточно широкий круг людей, готовых принять «Влесову книгу» как подлинную. В него входили:
— Прямые последователи Лесного — те, кто читал его книги и разделял его убеждения.
— Читатели «самиздата» — люди, познакомившиеся с текстом еще в советское время через нелегальные копии.
— Представители зарождающегося неоязыческого движения — для них «Влесова книга» стала долгожданным священным текстом, который они могли противопоставить христианской Библии.
— Люди, просто интересующиеся альтернативной историей — те, кто разочаровался в официальной науке и искал «тайное знание» о прошлом.
— Националистически настроенные читатели — видевшие в книге подтверждение величия и древности славянского народа.
Эти группы были очень разными по составу, образованию, мотивации. Но их объединяло одно: готовность принять «Влесову книгу» как подлинную, несмотря на все аргументы ученых. Сергей Лесной, сам того не желая и не предвидя, стал не просто исследователем древнего текста, но и одним из основателей нового религиозно-мифологического движения, которому предстояло развернуться в постсоветской России.
Источники к главе 2
1. Лесной, Сергей. Материалы Википедии
2. proza.ru: Смысловая война (цитаты из работ С. Лесного)
3. Велесова книга: различия между версиями (Википедия)
4. Что думают ученые о «Велесовой книге» (сборник, фрагменты)
5. Большая российская энциклопедия: «Велесова книга»
6. Фундаментальная электронная библиотека: Парамонов С. Я.
7. Электронная библиотека «Куб»: Лесной Сергей
8. Буганов В. И., Жуковская Л. П., Рыбаков Б. А. Мнимая «древнейшая летопись»
9. LiveLib: Сергей Лесной — о писателе
Глава 3. Проникновение в Советский Союз и первые отклики
Пока в эмигрантских кругах шли споры о подлинности «Влесовой книги», а Сергей Лесной в одиночку пытался привлечь к ней внимание западных ученых, в Советском Союзе о существовании загадочных дощечек практически ничего не знали. Железный занавес надежно отделял страну не только от политической, но и от интеллектуальной жизни эмиграции. Журнал «Жар-птица», выходивший в Сан-Франциско микроскопическими тиражами, был недоступен советским читателям; книги Лесного, издававшиеся в Виннипеге и Париже, оседали в спецхранах крупнейших библиотек и выдавались лишь по особым разрешениям узкому кругу проверенных специалистов.
И все же информация просачивалась. История проникновения «Влесовой книги» в Советский Союз — это история о том, как маргинальная гипотеза, рожденная в среде русской эмиграции, постепенно обретала плоть и кровь на родине, как первые робкие сигналы тревоги, поданные академической наукой, тонули в нарастающем гуле общественного интереса, и как в конечном счете текст, признанный специалистами грубой подделкой, начал свое победное шествие по умам миллионов.
3.1. Информация о «сенсации» в советской научной среде
Первые сведения о существовании «Влесовой книги» проникли в Советский Союз еще в конце 1950-х годов, но тогда они стали достоянием лишь узкого круга специалистов. Эмигрантские издания, в которых публиковались материалы о дощечках, поступали в библиотеки Академии наук, где их изучали единицы — преимущественно те, кто профессионально занимался историей русского зарубежья или древнеславянской письменностью.
Реакция этих немногих специалистов была, мягко говоря, сдержанной. Слишком многое в истории находки вызывало вопросы: отсутствие самих дощечек, непрофессионализм публикаторов, фантастичность содержания. Однако до поры до времени все это оставалось внутренним делом академической среды — никаких публичных дискуссий не возникало, статьи в научных журналах не появлялись.
Ситуация изменилась в начале 1960-х годов, когда Сергей Лесной предпринял решительную попытку пробить стену молчания и вынести «Влесову книгу» на суд советской академической науки. Этот шаг имел далеко идущие последствия, хотя и совсем не те, на которые рассчитывал энтузиаст из Австралии.
В 1960 году Лесной направил в Комитет славистов АН СССР фотографию одной из дощечек — той самой, которая впоследствии получила условный номер 16. Это был, по-видимому, единственный имевшийся в его распоряжении фотоснимок, да и тот, как вскоре выяснилось, представлял собой не фотографию подлинной дощечки, а снимок с прориси — то есть с рисунка, выполненного Миролюбовым. Вместе с фотографией Лесной прислал и свои комментарии, в которых излагал историю находки и обосновывал ее подлинность.
Материалы попали к академику Виктору Владимировичу Виноградову — крупнейшему советскому филологу, председателю Комитета славистов, человеку, чье имя было синонимом высочайшего научного авторитета. Виноградов отнесся к обращению со всей серьезностью: он поручил провести тщательную экспертизу снимка двум специалистам — палеографу и языковеду Лидии Павловне Жуковской.
3.2. Обращение С. Лесного в Комитет славистов АН СССР
Лидия Павловна Жуковская (1920—1994) была одним из ведущих советских специалистов по древнеславянской письменности, автором фундаментальных трудов по палеографии и лингвистическому источниковедению. Ее экспертиза, выполненная в апреле 1959 года (само обращение Лесного датируется 1960 годом, но, судя по документам, работа над заключением велась и ранее), стала первым профессиональным анализом текста «Влесовой книги» и во многом определила отношение к нему академической науки на десятилетия вперед.
Условия, в которых работала Жуковская, были далеки от идеальных. В ее распоряжении имелась лишь одна фотография, на которой читалось всего около десяти строк текста. Никаких дополнительных материалов — ни описаний дощечек, ни сведений об обстоятельствах их находки, ни тем более самих оригиналов — у эксперта не было. Тем не менее, даже этот скудный материал позволил сделать принципиально важные выводы.
Первое, что бросилось в глаза Жуковской, — характер самой фотографии. Снимок был сделан, по всей видимости, не непосредственно с дощечки, а с прориси, то есть с рисунка, который Миролюбов сделал с оригинала. Более того, изображение подверглось ретуши: линии букв были подведены, контрастность усилена, некоторые детали, вероятно, дорисованы. Это уже само по себе исключало возможность научной палеографической экспертизы: работать можно было не с подлинным памятником и даже не с его точной фотографией, а с изображением, прошедшим через руки переписчика и ретушера.
Но главные открытия ждали впереди. Анализируя язык тех десяти строк, которые можно было разобрать на снимке, Жуковская обнаружила нечто поразительное: в тексте сочетались такие языковые черты, которые не могли сосуществовать ни в одном реальном славянском языке — по крайней мере, в языке восточнославянской группы, на отражение которого претендовала «Влесова книга».
Что именно увидела Жуковская? Она заметила, что в тексте смешаны разновременные и разно диалектные явления. Формы, характерные для древнейших славянских памятников, соседствовали с формами, возникшими много веков спустя. Черты, свойственные одним славянским языкам (например, польскому или сербскому), переплетались с чертами, присущими другим. Это был не живой язык, развивавшийся по своим внутренним законам, а искусственный конструкт — палимпсест, собранный из разрозненных элементов.
Вывод Жуковской был краток и недвусмыслен: «Рассмотренный материал не является подлинным». Иными словами, перед нами — подделка.
Когда это заключение стало известно Лесному, его реакция была одновременно предсказуемой и симптоматичной. Он не стал вникать в существо лингвистических аргументов, не попытался оспорить конкретные наблюдения Жуковской. Вместо этого он заявил, что «соображения эксперта не имеют основания, поскольку „он этого языка не знает“». Лесной, будучи биологом и историком-любителем, искренне полагал, что его собственное «чутье» и многолетнее погружение в текст дают ему право судить о языке «Влесовой книги» с не меньшей компетентностью, чем профессиональному лингвисту.
Этот эпизод оказался глубоко символичным. В нем впервые проявился тот разрыв между академической наукой и энтузиастами-любителями, который впоследствии станет характерной чертой всей истории «Влесовой книги». Лесной и его последователи восприняли заключение Жуковской не как научный аргумент, подлежащий рациональному обсуждению, а как проявление предвзятости, идеологического заказа, «заговора» официальной науки против подлинной истории славян. Так начала формироваться конспирологическая версия, которая в дальнейшем обретет множество сторонников.
3.3. Реакция академического сообщества: первые сигналы тревоги
После экспертизы Жуковской и ее публикации в научной печати (статья вышла в 1960 году в журнале «Вопросы языкознания») «Влесова книга» на долгие годы исчезла из поля зрения советских ученых. Казалось, вопрос закрыт: подделка идентифицирована и разоблачена, ажиотаж вокруг нее должен улечься сам собой. Однако жизнь распорядилась иначе.
В 1970 году о «Влесовой книге» вспомнил поэт И. Кобзев. Впрочем, как отмечают исследователи, сведения его были крайне скудны и путаны: он полагал, например, что дощечки были обнаружены в Австралии. Публикация Кобзева не вызвала широкого резонанса, но она обозначила важный сдвиг: тема начала перетекать из узконаучной сферы в сферу общественного интереса, становилась достоянием не только специалистов, но и широкой читающей публики.
Настоящий взрыв интереса произошел в 1976 году. В мае этого года еженедельник «Неделя» (популярное приложение к газете «Известия», выходившее миллионными тиражами) опубликовал статью В. Скурлатова и Н. Николаева под интригующим названием «Таинственная летопись».
Статья была выдержана в осторожных, вопросительных тонах, но общая ее направленность сомнений не вызывала. Авторы явно склонялись к мысли, что «Влесова книга» — подлинный памятник, открывающий совершенно новые страницы в истории славян. Редакционное предисловие к статье гласило: «Содержание ее (Влесовой книги) столь необычно, что не укладывается в рамки существующих представлений о древности славянской письменности. И, может быть, поэтому недоверие было первой реакцией некоторых ученых».
Обратим внимание на эту формулировку: «первой реакцией». Она имплицитно предполагает, что за первой реакцией (недоверием) могла последовать и вторая, более благожелательная. И далее: речь идет о реакции «некоторых ученых» — значит, есть и другие ученые, которые отнеслись к книге иначе, с доверием? Так в первой же массовой публикации о «Влесовой книге» был заложен тезис о расколе в научном сообществе, о существовании двух равноправных точек зрения на подлинность памятника. Тезис этот, как убедительно показывают исследователи, не имел под собой никаких оснований: абсолютное большинство специалистов, знакомых с текстом, считали и считают его подделкой. Но для широкого читателя, не посвященного в тонкости академических дискуссий, намек редакции звучал убедительно.
Содержание статьи Скурлатова и Николаева представляло собой пересказ основных сюжетов «Влесовой книги» — о праотцах Богумире и Оре, о переселениях славян из Азии в Подунавье, о битвах с готами и гуннами, о трех гибелях и трех возрождениях Руси. Авторы не просто пересказывали — они явно сочувствовали тексту, подчеркивали его «необычность» и «оригинальность». Особенно показательным был пассаж о происхождении славян: «Оригинальна версия о степном центральноазиатском происхождении наших предков. В трудах недавно умершего Г. В. Вернадского и других историков-„евразийцев“ допускается эта возможность».
Для читателя, не знакомого с историографией, эта ссылка выглядела как солидное научное обоснование. На самом деле, как объясняли впоследствии специалисты, школа «евразийцев» (с ее откровенно антисоветской политической платформой) к тому времени уже давно не имела последователей даже в западной науке, а упоминание Вернадского в данном контексте было чистой воды спекуляцией.
В том же 1976 году в «Неделе» появилась еще одна подборка материалов о «Влесовой книге», включавшая выступление писателя В. Старостина. Старостин внес в дискуссию новый, эмоциональный, нюанс: «…для меня и в маленьких отрывках, но большой смысл открылся. Одни имена уже неподдельны и неподражаемы: Богумир, Славуна, а вместо Рюрика — Ерек; дивно прекрасен оборот „прибежищная сила“ — все это мог создать только народ. А найдись бы творец да сотвори все это пусть и в недавние времена единственно из сердца своего — значит, такой человек безмерно даровит. И в том и в другом случае „Влесова книга“ бесценный дар, и недопустимо замалчиванием отстранять от нее читателей и писателей».
Здесь мы видим принципиально новую аргументацию. Старостину, по сути, все равно, подлинна книга или нет. Если подлинна — слава народу, ее создавшему. Если поддельна — слава гениальному мистификатору. В любом случае это «бесценный дар», который нельзя замалчивать. Такая позиция открывала путь к легитимации «Влесовой книги» независимо от ее научного статуса — путь, по которому вскоре пойдут многие.
Публикации в «Неделе» произвели эффект разорвавшейся бомбы. Тысячи читателей впервые узнали о существовании загадочной летописи, которая, если верить авторам, могла перевернуть все представления о древней истории славян. В редакцию хлынул поток писем, в библиотеках спрашивали «Влесову книгу», энтузиасты начинали собственные изыскания.
Академическое сообщество было встревожено. Статья в массовом еженедельнике означала, что идеи, которые специалисты считали давно и убедительно опровергнутыми, выходят за пределы узкого круга и начинают овладевать умами широкой публики. Нужно было срочно давать ответ.
В 1977 году в журнале «Вопросы истории» (одном из самых авторитетных советских исторических изданий) появилась статья, подписанная тремя авторами: академиком Борисом Александровичем Рыбаковым, доктором исторических наук Виктором Ивановичем Бугановым и доктором филологических наук Лидией Павловной Жуковской. Статья называлась «Мнимая „древнейшая летопись“».
Авторы начинали с констатации: публикации последнего времени, вводящие в оборот так называемую «Влесову книгу», вводят читателей в заблуждение. Никакой «древнейшей летописи» не существует; есть текст, который при внимательном анализе обнаруживает все признаки подделки.
Далее следовало изложение истории вопроса — от находки Изенбека до публикаций в «Жар-птице» и работ Лесного. Авторы подчеркивали, что все лица, причастные к истории «дощечек», были в науке людьми случайными, дилетантами, не имевшими необходимой квалификации. О Лесном говорилось жестко: «Дилетантизм С. Лесного в гуманитарных науках, псевдонаучность и крайне низкий уровень его трудов в этой области давно отмечены советскими учеными».



