Попаданка: Знахарка для его Величества!
- -
- 100%
- +
Хрусть.
Громкий, сухой, тошнотворный звук ломающейся кости разорвал напряженную тишину комнаты. Одно из нижних ребер Ярополка не выдержало моего усердия. Типичное осложнение при агрессивной реанимации.
- Она ломает ему кости! - истошно завопил лекарь, в панике пятясь к стене и осеняя себя крестным знамением. - Ведьма добивает его высочество! Смертоубийство!
Гавриил сделал резкий шаг вперед, его пальцы сжались на рукояти кинжала. Я боковым зрением видела, как напряглись скулы на лице Всеволода. Его брат буквально хрустел под руками какой-то сумасшедшей бабы. Еще секунда - и меня просто снесут с этой кровати одним ударом стали, навсегда закончив мою вторую жизнь.
- Стоять! - прорычала я, не смея прерывать массаж ни на мгновение. Адреналин бурлил в крови, вымывая остатки страха и оставляя только чистую, концентрированную злость. - Дыши, черт бы тебя побрал! Дыши!
Двадцать девять. Тридцать.
Я перестала замечать происходящее вокруг. Перестала чувствовать холод, стертые колени и боль в спине. Существовал только этот багровый человек подо мной, которого я отказывалась отдавать смерти. В моей прошлой реальности я потеряла собственную дочь, потому что не смогла купировать шок. Здесь, в этом застывшем во времени средневековом аду, я не собиралась сдаваться.
Раз. Два. Три. Четыре.
Очередной жесткий толчок в сломанное ребро.
И вдруг под моими онемевшими ладонями произошло неуловимое, но тектоническое изменение. Тело Ярополка судорожно, страшно выгнулось дугой, словно через его позвоночник пропустили мощный электрический разряд. Я едва успела отдернуть руки.
Княжич широко распахнул глаза, полные слепого, животного ужаса. Его рот открылся, втягивая в себя ледяной воздух из разбитого окна с громким, свистящим, булькающим хрипом. И тут же зашелся в мучительном, лающем кашле. Лицо исказила жуткая гримаса боли - сломанная кость немедленно дала о себе знать.
- Пульс, - прохрипела я самой себе, вцепившись грязными пальцами в его влажную шею.
Под подушечками моих пальцев билась упругая, частая, сумасшедшая живая волна. Сердце запустилось. Вишневый оттенок кожи начал медленно, но верно бледнеть, сменяясь мертвенной, серой, но абсолютно естественной бледностью живого человека.
Он дышал. Сам. Вдох за вдохом.
В ту же секунду мой мозг официально зафиксировал победу, и адреналиновая блокада рухнула, оставив после себя лишь выжженную пустоту.
Резервы чужого тела оказались исчерпаны до самого дна. Мышцы Серафимы мгновенно превратились в бесполезную воду. Перед глазами поплыли темные круги, а в ушах зазвенело. Я не смогла удержать равновесие на мягкой перине. Мои колени предательски подогнулись, я беспомощно скользнула по шелковой простыне и с глухим, некрасивым стуком свалилась с высокой кровати.
Каменный пол показался обжигающе ледяным. Я больно ударилась плечом, но сил подняться, сесть или даже пошевелиться не было. Я так и осталась сидеть на полу у подножия кровати, привалившись ноющей спиной к резной деревянной ножке, тяжело, со свистом втягивая в себя морозный воздух. Руки тряслись мелкой, неудержимой дрожью. На грубом сукне моего изодранного платья темнели неряшливые пятна чужой слюны и моей собственной крови. Я выглядела не как спасительница, а как кусок выброшенного на берег мусора.
В покоях повисла звенящая, плотная тишина, нарушаемая только завыванием февральского ветра в разбитом окне и сдавленными стонами приходящего в себя Ярополка. Никто не смел произнести ни единого слова. Они только что своими глазами видели, как мертвец задышал после того, как ему методично ломали грудную клетку.
Я медленно, с огромным физическим трудом подняла тяжелую голову.
Прямо передо мной возвышался Всеволод Бронзов. Он стоял совершенно неподвижно, глядя на меня сверху вниз. В его потемневших глазах не было ни ожидаемой монаршей благодарности, ни священного религиозного трепета. Только холодный, безжалостный, препарирующий интерес умного хищника к пугающей аномалии, с которой он только что столкнулся. Он изучал меня так, словно я была не человеком, а неизвестным, смертельно опасным механизмом, внезапно заработавшим прямо в его покоях.
Я сглотнула вязкую слюну, чувствуя мерзкий металлический привкус на корне языка. Мои пальцы, перепачканные сажей, пылью и кровью, безвольно лежали на ледяном камне.
- Жить будет, - мой голос сорвался на глухой, каркающий сип, больше похожий на кашель сухоточного больного. Я заставила себя не отводить глаза и выдержать этот давящий, тяжелый взгляд государя. - Если ваши слуги снова не заделают раму и не закроют печную заслонку. А сломанное ребро... кости срастутся.
Лекарь в углу тихонько заскулил, зажимая рот дрожащими ладонями. Гавриил у дверей шумно выдохнул, и звук возвращаемого в ножны клинка показался оглушительным в этой напряженной тишине.
Я ждала приказа. Ждала, что меня сейчас стража подхватит под руки и швырнет обратно в сырой подвал дожидаться окончательного решения, или, что было бы еще более нелепо, государь начнет осыпать меня золотом и титулами, как спасительницу княжеской крови.
Но Всеволод Бронзов не произнес ни единого слова.
Он продолжал стоять надо мной, неподвижный, как вытесанный из серого гранита истукан, слушая свистящее, но самостоятельное дыхание своего брата. В его долгом, нечитаемом молчании не было прямой угрозы, но в нем крылся окончательный приговор.
Казнь на рассвете отменялась. Это был медицинский и политический факт. Однако в эту самую секунду, сидя на ледяном полу в грубом суконном мешке у ног чужого правителя, я предельно ясно осознала одну вещь. Из одной тесной, темной темницы я только что, своими собственными реанимационными усилиями, перевела себя в другую. И выбраться из нее будет гораздо сложнее.
Глава 3. Взгляд Государя (Всеволод)
от лица Всеволода
Чудес не бывает. Мой жизненный опыт, щедро оплаченный кровью, предательствами и бессонными ночами, неопровержимо доказывал одну простую истину: любое внезапное чудо - это либо ловкий фокус уличного скомороха, либо хорошо замаскированная угроза.
Я смотрел на женщину, сидящую на ледяном каменном полу у подножия кровати моего брата, и пытался понять, с чем именно столкнулся.
Она не была похожа ни на святую заступницу, ни на коварную отравительницу. Жалкое, физически истощенное существо. На ней болтался грубый суконный мешок, в который наряжали смертников перед плахой. Ткань на плече порвалась при падении, обнажив острые, выпирающие ключицы. Рассеченная губа запеклась неряшливой темной коркой. Ее пальцы, перепачканные сажей, пылью и чужой слюной, безвольно лежали на камне, а плечи мелко, безостановочно тряслись от дикого мышечного перенапряжения. Она выглядела как кусок выброшенного на берег мусора, который по какой-то нелепой случайности оказался в покоях высшей знати.
Но все это жалкое впечатление разбивалось вдребезги о ее взгляд.
Она подняла на меня глаза, и в них не было ни капли рабского, первобытного страха, который я привык видеть у приговоренных к смерти. Никакого подобострастия. Никакой мольбы о пощаде. Это был тяжелый, абсолютно спокойный и препарирующий взгляд человека, который только что голыми руками починил сложный механизм и теперь придирчиво оценивает качество своей работы. Так смотрел хороший кузнец на выкованный клинок. Так смотрел опытный полководец на выигранное поле боя.
Она только что хладнокровно сломала ребро княжичу, чтобы заставить его сердце биться. И сейчас она диктовала мне условия, заявляя, что Ярополк будет жить, если мои слуги снова не запрут «мертвый воздух» в комнате.
- Убрать отсюда эту падаль, - сухо приказал я, не отрывая взгляда от знахарки, но указывая пальцем на скулящего в углу лекаря, который все еще сжимал свой бесполезный ланцет для кровопускания.
Стражники мгновенно подхватили седого старика под мышки и бесцеремонно вышвырнули за двери. В покоях стало дышать чуть свободнее, несмотря на морозный ветер, завывающий в разбитое окно.
Я перевел взгляд на Гавриила Казакова, замершего у входа. Глава моего тайного сыска был бледен, его рука все еще инстинктивно покоилась на рукояти кинжала.
- Ярополка переложить на сухие меховые шкуры, - мой голос звучал ровно, как заведенная пружина. - Окно завесить плотным гобеленом, чтобы княжич не замерз насмерть, но оставить щель в ладонь толщиной. Ему нужен воздух. А эту...
Я сделал паузу, оценивая женщину на полу. Ее веки начали тяжело опускаться, организм явно сдавался после запредельного выброса сил.
- Эту поднять, - закончил я. - И отвести не в подземелье, а в теплую караульную клеть при сыскном приказе. Дать ей чистой воды и горячей похлебки. И чтобы ни один волос с ее головы не упал, пока я не отдам отдельный приказ.
Гавриил коротко кивнул. Я видел, как расширились глаза стражников, когда им велели не тащить ведьму-отравительницу волоком по ступеням, а почти бережно поднять ее под руки. Женщина даже не сопротивлялась. Ее тело обмякло, она впала в то самое спасительное забытье, которое наступает, когда угроза смерти временно отступает.
Я развернулся и вышел из покоев в коридор, чувствуя, как адреналин медленно покидает мою собственную кровь, оставляя после себя свинцовую тяжесть в затылке. Анфилада встретила меня привычным холодом и запахом пыльных ковров. Гавриил вышел следом, плотно прикрыв за собой тяжелые створки дверей. Его сапоги ступали почти бесшумно.
- Государь, - тихо, но предельно жестко произнес глава сыска, поравнявшись с моим плечом. - Мои люди только что осмотрели слугу, который спал в покоях Ярополка у новой печи.
Я повернул голову к Гавриилу.
- И?
- Мертв, - Казаков поджал губы. - Холодный как лед. Никаких следов борьбы, крови или пены у рта. Просто уснул и не проснулся. Но его лицо... оно багрово-вишневого цвета. В точности как у Ярополка час назад.
Я стиснул зубы так, что желваки отозвались тупой болью. Значит, знахарка была абсолютно права. Моего брата убивал не яд в кубке, не наемный убийца, подосланный продажными боярами, а простая печная заслонка и иноземная кладка. Невидимый, лишенный запаха мертвый воздух.
- Скорее всего, обычная человеческая глупость, - констатировал я непреложный факт, но тут же добавил: - Но найди и допроси с пристрастием того истопника, кто именно закрывал заслонку. Глупость отлично маскирует злой умысел.
- Исполню, государь. Но дозволь сказать прямо, - Гавриил перегородил мне дорогу, нарушая субординацию, на что имел право только в моменты крайней опасности. Его темные глаза лихорадочно блестели в неровном свете настенных факелов. - Эта женщина. Это не Серафима Плотникова.
Я вопросительно выгнул бровь, требуя продолжения.
- Я допрашивал ту деревенскую бабу вчера на закате, - быстро заговорил Казаков. - Она была обычной забитой девкой. Скулила, рыдала, ползала в ногах, клялась всеми святыми, что травы безобидные. А та, что сейчас ломала ребра княжичу... Вы же сами видели ее глаза, Всеволод. В ней нет страха. Она смотрела на меня в камере так, словно это я сижу на цепи, а не она. Она назвала симптомы удушья газом, даже не выходя из подвала. В ней сидит чужой разум. Или бес, или опытный иноземный соглядатай, обученный убивать и спасать.
Я усмехнулся. В этой кривой усмешке не было веселья - только голая, вымороженная прагматика правителя, которому изо дня в день приходится держать свое княжество над пропастью.
- Мне плевать, Гавриил, - медленно произнес я, чеканя каждое слово. - Пусть это будет бес, оборотень или сам сатана в юбке. Мои хваленые лекари, на которых казна тратит пуды серебра, собирались выпустить Ярополку кровь и тем самым гарантированно вогнать его в гроб. А эта грязная баба заставила его дышать. Если ее разум способен видеть смерть насквозь - этот разум будет служить мне.
Я сделал шаг вперед, заставляя главу сыска отступить.
- Подними всех своих ищеек. Подними церковные книги. Выверни наизнанку всю жизнь этой Серафимы. С кем говорила, у кого служила, кто мог ее подменить или натаскать. Мне нужна каждая крупица ее прошлого. Но саму ее пальцем не трогать.
Оставив Гавриила переваривать приказ, я вернулся обратно в покои брата. С момента чудесного воскрешения прошло около получаса, и мне нужно было лично убедиться, что кризис действительно миновал.
Картина внутри была далека от тех благостных исцелений, о которых так любят слагать лживые баллады площадные певцы. Ярополк лежал на сухих шкурах. Его лицо потеряло жуткий вишневый оттенок, сменившись землистой, нездоровой серостью. Он тяжело, со свистом втягивал воздух сквозь стиснутые зубы. Рядом с кроватью стояла медная лохань, от которой несло кислой рвотой. Организм княжича мучительно избавлялся от последствий тяжелейшего отравления.
Услышав мои шаги, Ярополк попытался приподняться на локтях, но тут же рухнул обратно на подушки с глухим стоном. Его лицо исказила гримаса неподдельной агонии.
- Лежи, дурак, - негромко сказал я, подходя к постели. - Кость сломана. Будешь дергаться - порвешь легкое обломком, и тогда тебе уже никто не поможет.
- Брат... - голос Ярополка походил на шелест сухой листвы. Он сглотнул вязкую слюну, пытаясь сфокусировать на мне мутный взгляд. - Что это было? Моя голова... словно чугунный колокол. Раскалывается.
Я сел на край тяжелого дубового стула, внимательно изучая его состояние. Зрачки реагируют, речь связная, хоть и слабая. Мозг не пострадал необратимо. Династический кризис, который мог бы разорвать княжество на части в случае его смерти, отменялся.
- Вино горчило? - задал я единственный важный вопрос, хотя уже знал ответ. - Или еда за ужином имела странный привкус?
- Нет, - Ярополк судорожно выдохнул, схватившись рукой за перебинтованный бок. - Вино как вино. Я просто лег в постель... потом затылок сдавило свинцом. А потом тьма. И жуткий холод в груди.
Я кивнул. Все сходилось в идеальную, нерушимую линию.
- Твоя новая печь, Ярополк. Заслонку закрыли слишком рано. Твой постельничий уже в морге. Тебе крупно повезло, что одна деревенская знахарка оказалась умнее всех столичных лекарей вместе взятых. Отдыхай.
Не дожидаясь его пространных излияний и жалоб на боль, я покинул покои. Мне предстояло принять окончательное решение, и делать это нужно было с холодной головой.
Мои личные покои встретили меня абсолютной, звенящей тишиной и запахом дорогого воска. За узкими окнами, затянутыми слюдой, уже начала брезжить неуверенная серая полоса зимнего рассвета. Тот самый рассвет, на который была назначена казнь Серафимы Плотниковой.
Я подошел к столу, стянул с себя тяжелый кафтан из плотной темной шерсти и бросил его на сундук. Остался в одной тонкой льняной рубахе, мгновенно почувствовав, как ледяной воздух замка кусает кожу. Мышцы плечевого пояса, привыкшие к постоянному ношению жестких доспехов и плотной одежды, стянуло тугим, болезненным узлом. Я налил ледяной воды из серебряного кувшина прямо в кубок, залпом выпил, наслаждаясь тем, как холод проясняет мысли.
Затем я опустился в кресло, выдвинул верхний ящик стола и достал небольшой кусок сухой липы и короткий нож с идеально заточенным лезвием.
Мерное, ритмичное срезание древесной стружки всегда помогало мне упорядочить хаос в голове. Лезвие мягко, с тихим шелестом входило в податливую липу, снимая тончайшие светлые полосы. Я думал о государстве.
Мое княжество задыхалось. Не от вражеских осад, а от собственной дремучей серости. Бояре цеплялись за старые обычаи, лекари лечили лихорадку молитвами и кровопусканием, унося в могилы сотни крепких мужиков и женщин, которые могли бы работать и рожать новых воинов. Я пытался завозить иноземцев, но большинство из них оказывались алчными шарлатанами, жадными до золота.
А теперь в самом сердце моей крепости сидит женщина без роду и племени. Она не просила золота. Она просила разбить окно в мороз. Она действовала агрессивно, жестоко, нарушая все мыслимые законы человеческого и божественного порядка, но она добивалась результата.
Лезвие ножа срезало последнюю лишнюю стружку. Я отложил гладкий кусок дерева в сторону. Решение кристаллизовалось, обретя четкую, беспощадную форму.
Я придвинул к себе лист плотного пергамента, обмакнул перо в чернильницу и начал писать быстро, размашисто, не оставляя места для двойных толкований.
Казнь отменялась. Это был первый пункт. Серафима Плотникова признавалась невиновной в злом умысле против княжеской крови.
Вторым пунктом я переводил ее в прямое подчинение короне. Отныне она лишалась статуса вольной простолюдинки и становилась моей личной пленницей, приписанной к Аптекарскому приказу. Ей запрещалось покидать территорию дворца под страхом смерти, но внутри этих каменных стен она получала полномочия лечить так, как посчитает нужным.
Я взял массивную бронзовую печать, поднес палочку красного сургуча к пламени свечи. Дождался, пока густая, горячая капля сорвется на пергамент, и с силой вдавил в нее герб государя. Сургуч быстро затвердел, намертво скрепляя судьбу одной странной женщины с судьбой моего двора.
Я прекрасно понимал, что делаю. Я только что впустил в закрытую, годами выстроенную экосистему своего окружения неконтролируемый, взрывоопасный элемент. Бояре взвоют, лекари начнут плести интриги, а церковь наверняка попытается обвинить ее в колдовстве. Но если эта женщина действительно знает, как отодвигать смерть, я заставлю ее работать на мое государство. И мне придется держать эту колючую, жесткую знахарку на очень коротком поводке.
Я откинулся на спинку кресла, глядя на подписанный приговор, который даровал ей жизнь. Игра началась, и правила в ней теперь буду устанавливать я.
Глава 4. Бактерии и мракобесие
- Шевели ногами, знахарка. Государь велел дать тебе место, а не нести на руках.
Я молча проглотила последний кусок жесткого ржаного хлеба, который мне сунули в теплой караульной клети вместе с кружкой мутной воды. Глюкоза уже начала поступать в кровь, медленно разгоняя гипогликемический туман в голове. Мышцы спины и плеч мелко, противно дрожали после запредельной физической нагрузки непрямого массажа сердца, а рассеченная о собственные зубы губа стянулась неприятной зудящей коркой. Но я шла сама. Грубое сукно арестантского мешка, в который меня нарядили перед отмененной казнью, привычно натирало ключицы при каждом шаге, а босые ступни сводило от ледяного холода каменных плит.
Я не обращала внимания на дискомфорт, потому что мой статус кардинально изменился. Буквально пару часов назад я была расходным материалом, безымянным куском мяса для плахи. Теперь, согласно сухому указу Всеволода, который мне зачитали стражники, я стала государственным имуществом, официально приписанным к Аптекарскому приказу. А казенное имущество просто так не уничтожают. Это давало мне тонкую, но вполне осязаемую броню и пространство для маневра.
Анфилада коридоров закончилась тяжелой дубовой дверью, обитой потемневшим железом. Конвойный толкнул ее сапогом, втолкнул меня внутрь, окатив напоследок тяжелым, суеверным взглядом, и засов за моей спиной с глухим стуком закрылся.
Я огляделась. Мой внутренний клинический фармаколог едва не взвыл от профессионального ужаса.
Помещение княжеского Аптекарского приказа больше напоминало жилище выжившего из ума старьевщика, чем место, где должны спасать человеческие жизни. Узкие слюдяные окна едва пропускали тусклый зимний свет. В углах колыхалась вековая, жирная от копоти свечей паутина. Вдоль стен громоздились тяжелые стеллажи, уставленные мутными глиняными горшками, пучками гниющих кореньев и тушками сушеных летучих мышей. Воздух был спертым, он откровенно смердел плесенью, мышиным пометом и сладковатым тленом. Идеальный, хрестоматийный инкубатор для синегнойной палочки, стафилококка и столбняка.
У массивного стола, заваленного грязными ступками, стоял щуплый, сгорбленный старик в засаленном многослойном балахоне. Его редкая седая бородка тряслась от негодования. Местный служитель медицины.
- Прислали на мою голову, - прошамкал он, неприязненно разглядывая мой грубый наряд. - Сказывают, ты демонов из княжича голыми руками выгнала. Бесовство это все. У нас тут порядок заведенный, вековой. Лечим по луне, как предки завещали. Травы луговые с навозом конским мешаем, дабы жар вытягивать. А ты, девка, в мои котлы не лезь.
Я медленно подошла к столу. Провела пальцем по деревянной столешнице. На коже остался толстый, маслянистый слой грязи.
- Как твое имя? - мой голос прозвучал тихо, сухо и абсолютно безжизненно. Тот самый интонационный прессинг, которым я обычно сообщала старшим медсестрам в реанимации об их неполном служебном соответствии.
- Фролом кличут, - старик гордо выпятил впалую грудь. - Третий десяток лет при аптеке служу, государю зелья варю.
- Слушай меня внимательно, Фрол, - я оперлась обеими руками о грязный стол, глядя прямо в его слезящиеся, выцветшие глаза. - С этой минуты твой вековой порядок окончен. Если хоть один человек в этих стенах умрет от гнилой крови из-за твоей паутины, государь Всеволод лично велит повесить тебя на крепостной стене. Ты видел его глаза сегодня утром? Как думаешь, он будет долго разбираться в фазах твоей луны?
Упоминание имени Всеволода сработало лучше любого мистического заклинания. Фрол побледнел, его морщинистый кадык судорожно дернулся. Авторитет правителя в этом времени был абсолютным, непререкаемым монолитом, раздавливающим любые возражения.
- Значит так, - я начала отрывисто, жестко чеканить приказы, выстраивая новую экосистему. - Всех сушеных жаб, мышей, амулеты и прочий оккультный мусор - немедленно в печь. Сжечь дотла.
- Да как же... это ж от лихорадки вернейшее средство! - пискнул старик, хватаясь за сердце.
- В печь, я сказала. Далее. Мне нужны три большие деревянные бадьи с крутым кипятком. Не теплой водой, Фрол, а чтобы пар стоял и руки обжигало. Достань самый едкий щелок, какой только варят дворцовые прачки. Рулоны чистой, неиспользованной льняной холстины. И найди мне обувь. Любую. Если я слягу с воспалением легких от этих ледяных камней, лечить княжескую семью будешь сам. Живо!
Старик бросился исполнять. Через десять минут на моих ногах красовались безразмерные, колючие, но спасительно теплые плетеные лапти, которые Фрол приволок из какой-то каморки. А еще через пару минут следующие два часа превратились в филиал санитарного ада.
Я не собиралась стоять сложа руки и командовать, как изнеженная барыня. Подвязав жесткий подол своего арестантского мешка веревкой, чтобы не путался под ногами, я лично присоединилась к вызванным перепуганным служанкам. Мы терли дубовые столы и каменные полы жесткими щетками. Едкий раствор щелока нещадно щипал кожу рук, выедая грязь из застарелых мозолей Серафимы, но этот химический запах действовал на меня как лучшее успокоительное. Щелочная среда безжалостно разрушала липидные мембраны бактерий. Это была простая, понятная и подконтрольная мне физика выживания.
Когда последний таз с черной водой был выплеснут за дверь, а в очищенном помещении стойко запахло мокрым деревом, я позволила себе коротко выдохнуть. По крайней мере, теперь здесь можно было дышать без риска подхватить инфекцию.
Я как раз осматривала скудные запасы высушенной ромашки и коры дуба, прикидывая в уме их антисептический потенциал, когда тяжелые двери приказа с грохотом распахнулись.
В палату ввалились трое дюжих гвардейцев в кожаных нагрудниках. Они волокли под руки четвертого. Молодой парень с побелевшим от болевого шока лицом глухо мычал, повиснув на плечах товарищей. Его правая штанина из плотного сукна была насквозь пропитана густой, темной кровью, которая крупными каплями падала на мой выскобленный пол.
- Лекаря! - рявкнул старший из стражников, бешено вращая глазами. - На тренировочных мечах сшиблись, топор сорвался! Ногу Федору разрубили! Сделай что-нибудь, ведьма, зашепчи кровь, паутины из угла приложи, как Фрол делал!
Мозг мгновенно перешел в режим экстренной медицинской сортировки.
- На стол его. Быстро! - скомандовала я, указывая на самую широкую деревянную поверхность.
Гвардейцы, не ожидавшие такого властного командирского тона от жалкой женщины, послушно сгрузили раненого на доски. Я бросилась к парню. Резким движением разорвала и без того испорченную штанину вдоль шва, обнажая рану.
Рубленая рана на передней поверхности бедра. Глубокая, края рваные. Мышечная фасция повреждена. Кровь шла ровными, тяжелыми толчками, но цвет был темно-вишневым, не алым. Значит, бедренная артерия чудом не задета, пострадала крупная вена. Жить будет, если не умрет от болевого шока или заражения крови в ближайшие трое суток.
- Фрол! - я не оборачивалась, работая только руками. Мои пальцы с силой впились в бедро парня чуть выше раны, пережимая сосуд и останавливая пульсацию крови. - Самое крепкое вино, какое есть в запасах. Не сладкую ягодную настойку, а чистый первач. Толстую швейную иглу и крепкую шелковую нить. Немедленно!