Попаданка: Знахарка для его Величества!

Глава 5. Протокол питания и первый враг

Тяжелая тканевая гипоксия не заканчивается в тот самый счастливый момент, когда пациент делает первый самостоятельный вдох. Это вредный дилетантский миф, навязанный дешевыми мелодрамами, где спасенный тут же садится в кровати, бодро улыбается и просит принести ему жареной картошки. В суровой медицинской реальности, когда человеческий организм часами задыхается от угарного газа, мозг запускает протокол безжалостной экономии. Он отсекает периферию, забирая драгоценный кислород у конечностей, почек и всего желудочно-кишечного тракта, чтобы хоть как-то поддержать затухающую работу сердца.

В результате кишечник впадает в состояние глубочайшей ишемии. Ворсинки слизистой парализуются, выработка пищеварительных ферментов падает до абсолютного нуля. Вся пищеварительная система временно превращается в мертвую, обескровленную трубку, не способную усвоить даже каплю питательных веществ.

Именно об этой мрачной физиологии я размышляла, быстро вышагивая по тускло освещенным коридорам княжеского дворца. Я крепко сжимала в огрубевших пальцах деревянный лоток с сушеной ромашкой, который прихватила в Аптекарском приказе. Ступни в безразмерных, жестких плетеных лаптях, выданных мне стариком Фролом, нещадно ныли, отзываясь тупой болью на каждом неровном каменном стыке плит. Суконный арестантский мешок все так же привычно натирал воспаленные ключицы, а кожа на ладонях пульсировала от химического ожога - последствия едкого щелока, которым я час назад отмывала чужую кровь после зашивания разрубленной ноги гвардейца.

Мое новое тело, принадлежавшее истощенной Серафиме, балансировало на грани тотального физического коллапса, но мозг клинического токсиколога работал с пугающей, хрустальной ясностью. Впереди была новая проблема, грозящая свести на нет всю мою утреннюю реанимацию.

Тяжелые дубовые створки, ведущие в покои княжича Ярополка, оказались приоткрыты. Еще на подходе к ним мой нос, уже начавший привыкать к постоянным запахам сырости, мышиного помета и плавленого воска, уловил то, чего здесь категорически не должно было быть. В спертом воздухе густо, удушливо тянуло топленым салом, печеным мясом, чесноком и крепким мясным наваром.

Для здорового, изголодавшегося на морозе человека этой суровой эпохи подобное амбре было запахом абсолютного богатства, заботы и благополучия. Для пациента, пережившего остановку сердца и клиническую смерть менее двенадцати часов назад, это был прямой, гарантированный билет в могилу.

Я толкнула массивную дверь плечом и решительно шагнула в палату.

Разбитое мной на рассвете окно, как и велел государь Всеволод, было плотно занавешено многослойным гобеленом. Оставленная по приказу щель впускала в комнату спасительный ледяной сквозняк, который шевелил тяжелую ткань. Но на этом хорошие новости заканчивались.

Ярополк полулежал на горе взбитых подушек. Его лицо приобрело тот самый землисто-серый, нездоровый оттенок, который всегда сопровождает тяжелую постгипоксическую энцефалопатию. На лбу крупными каплями блестела холодная испарина. Он болезненно щурился от неровного, дрожащего света многочисленных свечей и периодически прижимал тонкие пальцы к вискам - сосуды его головного мозга сейчас испытывали колоссальное давление, мучительно пытаясь восстановить нормальный тонус и кровоток.

Но самым страшным было не его бледное лицо. У массивной кровати с бархатным пологом суетились двое постельничих, сгибаясь под тяжестью серебряных подносов. На полированном металле возвышалась гора блестящих от жира жареных перепелов, толстые, истекающие соком куски свинины и глубокие миски с густой пшенной кашей, щедро сдобренной коровьим маслом.

А над всем этим убийственным гастрономическим великолепием возвышался дородный мужчина в роскошном, подбитом темной куницей кафтане из плотного синего бархата. На его широких, мясистых пальцах тускло поблескивали массивные перстни. У него было умное, властное и глубоко уверенное в себе лицо человека, привыкшего ежедневно повелевать людскими судьбами и княжеской казной.

- Кушай, ваше высочество, не брезгуй, - густым, рокочущим басом увещевал он княжича, лично поднося к его пересохшим губам деревянную ложку с исходящим паром жиром. - Болезнь упряма, ее сытостью выгонять надобно, как деды наши делали. Кровь мужская от хорошего мяса множится, а от пустого брюха только черная желчь в дурную голову бьет. Давай, за государя нашего, брата твоего. Сделай милость.

Ярополк попытался слабо отстраниться, вжимаясь затылком в подушки. Его лицо исказила красноречивая гримаса нескрываемой тошноты. От густого запаха тяжелых липидов его ишемизированный желудок уже начал конвульсивно спазмироваться, посылая в мозг отчаянные сигналы бедствия. Но отказать влиятельнейшему вельможе, проявляющему такую настойчивую, искреннюю опеку, младший брат правителя явно не решался.

- Уберите это немедленно, - мой голос прозвучал сухо, негромко, но с той специфической, ледяной металлической интонацией, от которой в моем родном времени мгновенно замолкали даже самые скандальные и высокопоставленные родственники в коридорах больницы.

Я подошла к кровати вплотную, поставив лоток с ромашкой на край деревянного столика. Не обращая ни малейшего внимания на статус присутствующих, я бесцеремонно просунула свою руку между княжичем и вельможей, ухватилась за край обжигающе горячего серебряного подноса и грубо оттолкнула его назад, прямо в грудь растерявшемуся слуге. Капли жира брызнули на ковер.

Вельможа замер. Он медленно, словно не веря собственным глазам, повернулся ко мне. Его густые, тронутые сединой брови грозно сошлись на переносице. Взгляд, которым он окатил мой изодранный суконный мешок, всклокоченные волосы и колючие лапти, был полон искреннего, незамутненного аристократического презрения пополам с брезгливостью.

- Ты кто такая, чтобы в княжеских покоях пасть открывать? - обманчиво тихо спросил он. В его глубоком тоне зазвучал явный приказной металл. - Девка дворовая, совсем умом тронулась от вседозволенности? Стража!

- Мое имя вам знать без надобности, боярин, - я не отвела глаз, хладнокровно выдерживая его тяжелый, давящий психологический прессинг. Рассеченная утром губа болезненно натянулась, но я не обратила на это внимания. - Государь Всеволод доверил жизнь своего брата мне. А вы прямо сейчас пытаетесь его убить. Причем самым мучительным, грязным и нелепым способом из всех возможных.

Мужчина побагровел. Его ноздри хищно раздулись, шея налилась кровью над жестким воротом рубахи.

- Убить? - он криво усмехнулся, хотя в его потемневших глазах не было ни капли веселья. - Я - Тихон Лямзин, глава Казначейского приказа. Я этого мальчика на своих руках качал, когда ты еще под столом ползала, оборванка смердящая! Ему жизненные силы нужны! Лучшие повара старались, дичь отборную жарили. А ты, ведьма, хочешь брата государя голодом в могилу свести?

Я смотрела на него и понимала: Тихон Лямзин не был карикатурным идиотом или преднамеренным отравителем. Он действовал строго в рамках устоявшейся медицинской парадигмы своего сурового времени, где обильная, жирная пища считалась единственной панацеей от любой старческой или посттравматической слабости. Он искренне полагал, что спасает Ярополка, и моя грубая наглость ломала всю его логичную картину мира.

- Слушайте меня предельно внимательно, боярин Лямзин, - я оперлась обеими руками о резную деревянную спинку кровати, подавшись вперед. Никаких сложных медицинских терминов. Никакого панкреонекроза. Только суровая, понятная им физика. - Его нутро сейчас мертвое. Как угли, которые щедро залили ледяной колодезной водой. Дыхание только-только вернулось в его жилы. Если вы сейчас кинете в эту еле тлеющую, слабую печь тяжелое, сырое бревно в виде вашей жареной свинины - печь просто захлебнется дымом и потухнет окончательно.

Я коротко указала пальцем на бледного, тяжело дышащего княжича.

- Жир требует огромных усилий организма для переваривания. А его тело сейчас не сможет усвоить даже крошку. Это сало просто сгниет внутри него. К ночи его кишки завернутся узлом, начнется жестокая лихорадка и кровавый понос, и он умрет в такой агонии, от которой содрогнется весь дворец. И если это случится, боярин, именно вы пойдете к Всеволоду лично объяснять, зачем насильно закормили его любимого брата до смерти.

В покоях повисла тяжелая, вязкая тишина, нарушаемая только завыванием морозного ветра за гобеленом. Слуги замерли как соляные столпы, боясь даже вздохнуть. Упоминание прямого гнева государя всегда работало как идеальный, безотказный отрезвляющий фактор в любом споре.

Тихон медленно перевел взгляд на Ярополка.

- Ваше высочество? - с тщательно скрываемым сомнением в голосе обратился он к больному, ища привычной поддержки у знати.

Ярополк судорожно сглотнул. Его грудная клетка прерывисто вздымалась под тонким льном чистой сорочки.

- Меня мутит от одного запаха этого поросенка, Тихон, - прошелестел княжич, жалобно кривясь от стреляющей боли в сломанном мною утреннем ребре. - Голова раскалывается так, словно в чугунный набатный колокол бьют. Убери мясо вон. Пусть эта девка делает то, что должно. Она вчера вытащила меня с того света голыми руками, пока наши ученые лекари собирались пустить мне кровь и добить.

Лямзин медленно выпрямился. Его крупное, натренированное тело напряглось, под дорогим бархатом кафтана предупреждающе перекатились тугие мышцы. Он понял, что проиграл этот раунд. Причем проиграл публично, в присутствии собственных слуг и стражи у дверей, проиграл какой-то грязной простолюдинке в лаптях, чью странную логику только что вслух поддержал сам пациент.

Но глава казначейства не стал истерично топать ногами, брызгать слюной или осыпать меня базарными ругательствами. Он был слишком умен, богат и опытен для таких дешевых представлений.

Тихон сделал плавный, почти грациозный для его комплекции шаг назад. Его взгляд медленно, оценивающе скользнул по моим обветренным рукам, по жесткому вороту платья, а затем остановился прямо на моем лице. В этом долгом взгляде не было горячей ярости. В нем был холодный, препарирующий расчет системного политика, который только что обнаружил в своем идеально выверенном механизме власти новую, непонятную и крайне опасную деталь.

- Значит, печь захлебнется, - тихо, задумчиво повторил Лямзин мою утилитарную метафору. Он едва заметно, издевательски склонил голову - жест, в котором не было ни капли искреннего почтения, только формальное признание моего статуса временного государева фаворита. - Что ж, знахарка. Посмотрим, как долго ты сможешь поддерживать этот огонь. Смотри не обожгись сама. В нашем дворце сквозняки лютые. Задуть пламя может в любой момент. И никто не вспомнит, как тебя звали.

Он развернулся с тяжелой грацией сытого медведя и размеренным шагом покинул покои. Слуги с подносами серебряными рыбками беззвучно скользнули следом за ним, унося с собой смертоносный запах жареного жира.

Я внутренне подобралась, словно перед ударом. Мой мозг, годами тренированный анализировать клинические и жизненные риски, мгновенно выдал сухой, неутешительный вердикт: я только что, даже не повышая голоса, нажила себе смертельно опасного, умного политического врага. Лямзин не забудет этого публичного унижения. И он точно не будет мстить открыто, бросаясь с ножом - он будет бить в спину чужими руками.

Но политические интриги могли подождать. Сейчас у меня был нестабильный пациент, чье состояние требовало немедленного вмешательства.

Воздух в покоях постепенно очищался, замещаясь морозной свежестью. Я подошла к деревянному лотку, взяла щедрую пригоршню сушеной ромашки и бросила ее в глиняную кружку. Залила крутым кипятком из массивного медного кувшина, который слуги предусмотрительно держали над горячей жаровней в углу комнаты.

- Пейте, - я протянула теплую кружку Ярополку. - Мелкими глотками, не торопитесь. Это снимет спазм желчных протоков и успокоит стенки желудка.

Княжич недоверчиво принюхался к горьковатому, цветочному пару, но спорить не стал. Придерживая перебинтованный бок, он сделал несколько осторожных глотков и устало, с видимым облегчением откинулся на влажные подушки.

Я повернулась к старшему постельничему, замершему у дверей с серым от страха лицом.

- Слушать мой приказ, - чеканя каждое слово, произнесла я, закрепляя медицинский протокол. - Ближайшие трое суток его высочество получает только теплую кипяченую воду, жидкий, дважды процеженный куриный бульон и овсяную слизь. Жидкую, как вода, чтобы она просто обволакивала желудок. Никакого вина. Никакого белого хлеба. Ни единого куска мяса, даже если он сам будет кричать и требовать. Если я узнаю, что кто-то нарушил этот порядок, я лично скормлю виновнику столько сала, что он лопнет по швам. Я понятно объясняю?

- Предельно понятно, госпожа, - сдавленно пискнул слуга, низко кланяясь почти до самого ковра.

Ярополк закрыл глаза, его дыхание начало выравниваться. Легкий растительный спазмолитик делал свое тихое дело, снимая паническое напряжение гладкой мускулатуры. Острый кризис был официально предотвращен.

Убедившись, что пульс княжича на сонной артерии стабилизировался и потерял пугающую нитевидность, я развернулась и вышла из покоев в прохладный полумрак коридора. Тяжелые дубовые двери за моей спиной закрылись с глухим, отсекающим звуком.

Только оказавшись в полном одиночестве, я позволила себе минутную физическую слабость. Я прислонилась ноющей спиной к ледяной каменной стене и тяжело, прерывисто выдохнула. Колени предательски задрожали от мышечного истощения. Мое тело отчаянно требовало нормальной, горячей еды и полноценного сна в кровати, а не на жесткой лавке, но в ближайшее время мне это явно не светило.

Я подняла руки на уровень глаз и посмотрела на свои пальцы. Грубая, потрескавшаяся кожа, забитая темной грязью под криво обломанными ногтями. Это были руки человека, стоящего на самом дне социальной лестницы этого сурового, дремучего, патриархального мира.

Я только что спасла брата государя от верного панкреонекроза. Я зашила зияющую рану гвардейцу. Я вычистила Аптекарский приказ от вековой, смердоносной плесени. Мои медицинские знания работали здесь безотказно, как швейцарские часы. Но, глядя на выщербленный каменный свод над головой, я предельно ясно осознала одну пугающую истину.

Здесь, в густой паутине дворцовых интриг, вылечить даже самого безнадежного пациента будет гораздо проще, чем выжить среди тех, кому моя прямолинейная компетентность перешла дорогу.

Глава 6. Лекция для палача

- Дурная слава бежит впереди тебя, знахарка, быстрее порченой амбарной крысы.

Глубокий, ровный голос разрезал полумрак вычищенного Аптекарского приказа без малейшего предупредительного стука или скрипа петель. Я даже не вздрогнула, хотя мой пульс рефлекторно ускорился на пару ударов, выбрасывая в кровь микродозу адреналина. Годы работы в отделении экстренной токсикологии намертво вытравили из меня привычку пугаться резких звуков, писка мониторов или внезапных визитеров за спиной. Когда ты ежедневно ходишь по тонкой грани между чужой жизнью и смертью, банальный испуг становится непозволительной роскошью.

Кожа на моих ладонях превратилась в сухой, растрескавшийся пергамент. Едкий щелок, которым я несколько часов назад лично вымывала вековую плесень и чужую кровь с деревянных досок, безжалостно разрушил липидный барьер эпидермиса, забравшись в грубые, застарелые мозоли Серафимы. Каждое движение пальцев отзывалось тупой, зудящей болью, словно в микроскопические трещины насыпали битого стекла. Царапина на запястье, полученная утром от разбитого слюдяного окна в покоях Ярополка, была наконец-то промыта спиртом и туго стянута чистой льняной полоской, но все равно противно пульсировала.

Я сидела на жестком деревянном табурете у стола и методично, круговыми движениями втирала в саднящие костяшки каплю топленого барсучьего жира, чудом найденного в одном из глиняных горшков местного горе-лекаря Фрола. Эта рутинная, чисто физиологическая процедура помогала мне заземлиться. Организм балансировал на грани полного истощения: запасы гликогена в печени упали до критической отметки, мышцы спины ныли от непривычной тяжести грубого арестантского сукна, а рассеченная о собственные зубы губа стянулась неприятной коркой.

Гавриил Казаков шагнул из коридора в тусклый, дрожащий свет сальных свечей, и тяжелая дубовая дверь за его спиной беззвучно закрылась. Глава тайного сыска двигался с пугающей, экономичной грацией сытого, уверенного в себе хищника. В отличие от меня, облаченной в жесткий мешок и колючие плетеные лапти, он выглядел безупречно. Темный, идеально подогнанный по фигуре кафтан из плотной шерсти сидел как влитой, на широком кожаном ремне тускло поблескивала массивная пряжка. От него не несло застоявшимся потом, луком или грязным бельем, как от большинства обитателей этого времени. Он пах морозным воздухом, дорогой выделанной кожей и терпким, качественным оружейным маслом. Настоящая, безжалостная элита Белогорского княжества.

- Выставить дураком главу Казначейского приказа прямо в княжеских покоях на глазах у слуг, - Гавриил остановился по ту сторону стола, плавно скрестив руки на груди. Его темные глаза ощупывали меня с цепкостью опытного анатома. - Тихон Лямзин злопамятен, неимоверно хитер и обладает ключами от казны. Нажить себе такого врага в первый же день после того, как едва избежала плахи - это признак либо кромешного безумия, либо уверенности человека, за спиной которого стоит очень могущественный хозяин.

- Я спасала пациента от верного заворота кишок и острого некроза, - сухо отозвалась я, продолжая втирать животный жир в потрескавшуюся кожу. Мой голос звучал сипло, но абсолютно ровно. - А чьи при этом пострадали политические амбиции - мне совершенно безразлично. Желудок княжича после тяжелейшего удушья не способен переваривать боярскую гордость или жареную свинину, господин Казаков. Ему нужен только легкий бульон.

- Занятная логика для забитой деревенской девки, - он чуть склонил голову набок. Никакого балаганного злодейства, заламывания рук или показной ярости. Гавриил просто препарировал мою личность, пытаясь нащупать уязвимые точки и вывести на эмоции. - Но государь велел дать тебе место, и я подчиняюсь. Однако мой прямой долг - знать досконально, кто именно варит зелья в десяти шагах от княжеской спальни.

Он неторопливо опустил руку за пазуху своего кафтана, достал небольшой, туго затянутый шнурком кожаный кисет и бросил его на выскобленные мною доски стола. Мешочек приземлился с глухим, тяжелым стуком, подняв в воздух едва заметную пылинку.

- Мои люди сняли это с тела одного иноземного соглядатая, которого мы перехватили на тракте три дня назад. Он не успел им воспользоваться, но берег эту дрянь пуще золота, - Гавриил оперся костяшками пальцев в черных перчатках о край стола, нависая надо мной. Давление его авторитета было почти осязаемым, физически плотным. - Лекарь Фрол клялся, что это сушеная жабья печень от лихорадки. А что скажет всезнающая государева знахарка?

Очередная проверка. Только теперь не на стрессоустойчивость под угрозой казни, а на узкую профессиональную компетентность. Глава тайного сыска ожидал, что я испугаюсь его давящего тона, начну истово креститься, бормотать глупые заговоры от порчи или просто сдамся перед неизвестной субстанцией.

Я не стала суетиться. Мозг токсиколога переключился в режим безупречного, отточенного десятилетиями практики алгоритма. Первое правило при контакте с потенциальной химической или биологической угрозой - никакой пальпации голыми руками. Одно неверное движение, микроскопическая царапина на коже - и ты сам становишься пациентом реанимации.