Попаданка: Знахарка для его Величества!
- -
- 100%
- +
Я отложила горшочек с жиром, взяла со стола лоскут чистой, вываренной в кипятке льняной ткани, которую заготовила для будущих перевязок, и только через нее осторожно потянула за кожаный шнурок кисета. Вытряхнула содержимое на светлый лен.
На ткани лежал сморщенный, темно-коричневый кусок сухого корня, формой отдаленно напоминающий мелкую репу или узловатый, деформированный палец больного артритом старика. От него исходил едва уловимый, специфический запах сырой земли пополам с чем-то едко-сладковатым. Я не стала подносить его близко к лицу. Мне не нужна была современная химическая лаборатория с газовым хроматографом, чтобы узнать этот хрестоматийный, классический кошмар любого врача-реаниматолога.
- Это не жаба, Казаков. И Фрол - клинический идиот, которого нужно держать от живых пациентов на расстоянии пушечного выстрела, пока он не отправил на тот свет половину двора, - я аккуратно, стараясь не создавать лишнего трения и пыли, завернула корень обратно в кисет. - Это борец. Иноземцы и ученые мужи называют его аконитом. Красивое южное растение, любит влагу, растет в предгорьях. Цветет синими колокольчиками.
Гавриил не шелохнулся, но я своим наметанным глазом диагноста заметила, как едва уловимо дрогнули и напряглись мышцы на его резких скулах. Он явно знал это название, и моя мгновенная, безошибочная идентификация пробила серьезную брешь в его изначальном следовательском скепсисе.
- И что он делает? - обманчиво спокойным, вкрадчивым тоном спросил сыщик. - Наводит порчу на кровь? Вызывает бесов? Забирает рассудок?
Я подняла на него глаза. В тусклом, неверном свете палаты его лицо казалось высеченным из серого гранита, но в зрачках бился напряженный, почти болезненный, хищный интерес.
- Никаких бесов не существует, глава сыска, - ровно произнесла я, отодвигая кисет на середину стола подальше от края. - Смерть - это не магия. Это просто остановившаяся физика человеческого тела. Этот яд не портит кровь, он ломает сам механизм жизни, парализуя нервные окончания. Если твой соглядатай добавил бы крошечную щепотку тертого корня в вино или горячую похлебку, жертва даже не почувствовала бы горечи. А через четверть часа у нее онемели бы губы, язык и гортань.
Я говорила монотонно, без капли сочувствия или театрального ужаса, тщательно подбирая слова, чтобы перевести сложные нейротоксические процессы на понятный этому дремучему веку язык. Никаких лекций о блокаде натриевых каналов клеточных мембран. Только суровая, зримая, неотвратимая суть.
- Потом онемение расползается по всему телу, словно под кожей одновременно ползают тысячи ледяных муравьев. Жертва начинает слепнуть. Но самое страшное этот яд делает с человеческим сердцем. Он жестоко обманывает его. Заставляет биться так быстро и судорожно, что сердце забывает гнать кровь по жилам. Оно просто бесполезно трепещет в груди, как раненая птица. Вены изнутри покрываются льдом, человек задыхается в собственных легких, но при этом его разум остается абсолютно ясным и чистым до самой последней секунды. Он чувствует и осознает каждую каплю своей неотвратимой агонии.
В каменном мешке Аптекарского приказа повисла тяжелая, густая, почти осязаемая тишина. Пламя свечи нервно дернулось на сквозняке, отбрасывая на высокие стены длинные, искаженные тени.
Гавриил смотрел на меня не отрываясь. Как профессиональный палач и дознаватель, он видел сотни смертей на дыбе, колесе и плахе. Он знал абсолютный толк в причинении физической боли. Но моя холодная, препарирующая лекция, напрочь лишенная всякой религии и мистики, пугала его гораздо сильнее раскаленных железных клещей. Я описала процесс умирания с циничной, пугающей отстраненностью ученого, который просто наблюдает за бьющимся насекомым под стеклом.
- Ты говоришь об этом так, словно сама сотню раз подливала эту отраву в чужие кубки, - голос Гавриила упал до глухого, вибрирующего баритона, резонирующего в тишине комнаты. Он сделал медленный, плавный шаг в обход стола, безапелляционно вторгаясь в мое личное пространство. Воздух вокруг него казался наэлектризованным перед грозой. - Ты не знахарка, Серафима. Ты чудовищная аномалия. Твой разум - самое опасное, непредсказуемое оружие, которое я встречал в этих стенах за всю свою жизнь. И если ты решишь повернуть это оружие против моего государя...
- Если бы я хотела убить государя, Казаков, я бы просто позволила вашим придворным лекарям пустить кровь его брату сегодня на рассвете, - жестко оборвала я, не сдвинувшись ни на миллиметр назад и не опустив взгляда. Я выдерживала его прессинг так же, как выдерживала истерики вооруженных родственников пациентов в приемном покое. - А чтобы убить человека методами вашего времени, мне совершенно не нужен редкий аконит с южных гор. Хватит и грязной, немытой иглы с кусочком ржавого гвоздя из конюшни.
Он остановился в полушаге от меня. Я чувствовала исходящий от него жар сильного, тренированного тела. Гавриил был смертельно опасен, дьявольски умен и наделен колоссальной, почти неограниченной властью, но прямо сейчас он пытался играть на моем поле. На поле человеческой физиологии и хрупкости. И здесь я не собиралась уступать никому.
Сыщик протянул руку в плотной скрипучей перчатке, чтобы забрать кисет с аконитом обратно в свои бездонные карманы.
Моя реакция оказалась быстрее. Я накрыла кожаный мешочек своей саднящей, перемазанной животным жиром ладонью и плотно придвинула его к себе по деревянной столешнице.
Гавриил замер. Его густые брови медленно поползли вверх от подобной неслыханной наглости.
- Я забираю это в свою аптеку, - совершенно спокойно, будничным тоном, не терпящим никаких возражений, заявила я.
- Ты в своем уме, женщина? - он чуть прищурился, и в этом темном прищуре мелькнула реальная, нешуточная угроза скорой расправы. - Хочешь оставить при себе отраву, способную положить в сырую могилу целый отряд крепких мужиков?
- Я хочу оставить при себе лучшее лекарство от тяжелых мышечных спазмов и застарелых невралгий, которое только может существовать в этой дыре, - парировала я, глядя прямо в его потемневшие глаза. - В большой дозе это верная смерть, ты прав. Но в микроскопической, ювелирно выверенной дозе чистого спиртового экстракта - это единственное, что может снять боль, от которой человек лезет на каменную стену. Этот яд локально блокирует чувствительность поврежденных нервов. А судя по тому, какие у государя Всеволода глубокие тени под глазами от бессонницы, ему очень скоро понадобится не кровопускание пиявками, а именно такое кардинальное средство. И готовить его буду я.
Гавриил молчал, напряженно взвешивая каждое мое слово. Его инстинкт ищейки яростно боролся с той железобетонной, прагматичной медицинской логикой, которую я ему предлагала. Он безошибочно считывал мою внутреннюю уверенность: я не собиралась травить кого-либо исподтишка. Я собиралась лечить людей, используя тот скудный, опасный фармакологический арсенал, который смогла отвоевать у этого мира.
- Хорошо, - наконец медленно, процедил сквозь плотно сжатые зубы глава сыска. Он отступил на шаг назад, разрывая зрительный контакт и возвращая себе привычную ауру отстраненного аристократического превосходства. - Оставь себе свой борец. Но помни мои слова, знахарка: если хоть один человек во дворце умрет от удушья и судорог, о которых ты так складно и красиво сейчас рассказала... я лично вскрою тебе грудную клетку кинжалом и посмотрю, какого цвета у тебя сердце. Тщательно мой руки после своих зелий.
Он круто развернулся и покинул помещение так же бесшумно, как и появился, словно растворившись в тенях.
Когда тяжелые, размеренные шаги Гавриила окончательно стихли в глубине анфилады коридоров, я позволила себе закрыть глаза и тяжело, прерывисто выдохнуть. Адреналиновая блокада рухнула, оставив после себя тотальное, сокрушительное мышечное опустошение. Поясница ныла так, словно по ней весь день били тяжелыми палками, а ступни в жестких лаптях казались налитыми свинцом. Я выиграла еще один раунд выживания вслепую, отстояв свою крошечную территорию и право на профессиональный инструментарий. Но уровень стресса в этом времени зашкаливал за все мыслимые медицинские нормы моего прошлого мира.
Я с трудом заставила себя подняться с табурета. Взяла кривую глиняную кружку, бросила в нее щедрую щепотку сушеной ромашки и залила крутым кипятком из чугунка, стоявшего на раскаленных углях небольшой печи в углу палаты. Мой собственный желудок сводило от голода и нервного спазма, и горячий, горьковатый настой был единственным доступным мне сейчас способом успокоить взбунтовавшуюся вегетативную систему.
Я собиралась выпить отвар мелкими глотками и просто рухнуть на узкий деревянный топчан, застеленный колючим сукном, который старик Фрол гордо именовал моим спальным местом. Я мечтала хотя бы о паре часов провала в темноту без сновидений. Но тишину Аптекарского приказа разорвал новый звук.
Громкий, лязгающий, ритмичный и абсолютно безапелляционный стук тяжелого древка алебарды о дубовую дверь.
Я со вздохом поставила кружку обратно на стол. Створка с протяжным скрипом распахнулась. На пороге стоял широкоплечий гвардеец в кожаном нагруднике с вытисненным гербом Белогорского княжества. Он не смотрел на меня со страхом, презрением или суеверным ужасом, в его глазах читалась только холодная, исполнительная пустота армейского механизма, пришедшего в движение.
- Знахарка Серафима, - сухо, без единой лишней эмоции отчеканил стражник. - Государь Всеволод требует тебя в свои личные покои. Немедленно.
Времени на долгие раздумья, смену грязного суконного платья или жалобы на невыносимую человеческую усталость не существовало. Я молча кивнула, взяла со стола кожаный кисет с изъятым ядом, надежно спрятала его в глубокий карман своего мешка и, игнорируя стреляющую боль в истертых ногах, шагнула вслед за конвоиром в холодную темноту дворцового коридора. Моя смена в этом средневековом аду еще не закончилась.
Глава 7. Анатомия власти
Выброс кортизола в кровь перед ожидаемой пыткой или казнью всегда вызывает неконтролируемую тахикардию. Мой пульс тяжело, ритмично стучал в висках со скоростью не меньше ста двадцати ударов в минуту. Пока гвардеец вел меня по полутемным, выстуженным сквозняками анфиладам княжеского дворца, я мысленно, как по учебнику, диагностировала собственное состояние. Дыхание сбилось, ладони стали влажными, а зрачки расширились, пытаясь уловить малейшую угрозу в густых тенях за гобеленами.
Гавриил Казаков не мог так просто проглотить свое поражение. Моя медицинская логика подсказывала абсолютно четкий политический расклад: глава тайного сыска покинул мою аптеку полчаса назад, и теперь государь Всеволод вызвал меня среди ночи, чтобы закончить начатое. Чтобы лично выяснить, на какую иноземную разведку работает странная женщина, слишком много знающая об алкалоидах и ядах.
В глубоком кармане моего жесткого, натирающего воспаленные ключицы арестантского мешка тяжело бил по бедру кожаный кисет с аконитом. Кожа на ладонях стянулась в сухой, зудящий пергамент - едкий щелок, которым я сегодня вымывала чужую кровь и плесень, беспощадно сжег липидный слой. Втертый недавно барсучий жир почти полностью впитался, оставив лишь ноющую пульсацию. Разбитая утром губа покрылась сухой коркой. Тело Серафимы, к которому я все еще мучительно адаптировалась, находилось на грани физиологического коллапса от голода и непрерывного суточного стресса. Но я заставила себя выпрямить спину. В отделении реанимации мы не имели права показывать родственникам пациентов свой собственный страх. Здесь, в этом дремучем веке, правила выживания были точно такими же.
Гвардеец остановился у массивных, обитых потемневшей медью дверей, коротко стукнул древком алебарды в каменный пол и молча отступил в сторону. Я толкнула тяжелую створку и шагнула внутрь. Дверь за моей спиной закрылась с глухим, отсекающим звуком, оставляя меня один на один с абсолютной властью.
В личных покоях государя не было ни удушливой роскоши, ни парадного политеса. Воздух здесь пах пчелиным воском, дорогой выделанной кожей, чернилами и свежей липовой стружкой. Света давали лишь несколько толстых свечей в напольных шандалах.
Всеволод Бронзов сидел за широким столом из мореного дуба, заваленным свитками и картами. На нем не было ни тяжелого бархатного кафтана, ни пояса с оружием. Только тонкая, белоснежная исподняя рубаха из качественного льна, расстегнутая у ворота.
Мой мозг диагноста мгновенно, за доли секунды, отключил политический страх и перешел в режим клинического сканирования. Я не увидела перед собой грозного монарха, вершащего судьбы. Я увидела пациента в состоянии острой, некупированной боли.
Государь не сидел прямо. Его поза была неестественно перекошена - правое плечо приподнято и подано вперед, словно он пытался защитить эту зону от невидимого удара. Левая рука судорожно сжимала край стола. Он дышал очень поверхностно, осторожно, стараясь не расширять грудную клетку, чтобы не провоцировать движение мышц спины. Носогубный треугольник отчетливо побледнел, а на высоком, жестком лбу блестели крупные капли холодной испарины.
Он не собирался меня допрашивать. Его организм просто ломался прямо сейчас, в тишине этой огромной комнаты.
- Маковой воды, - голос Всеволода прозвучал глухо, надтреснуто, сквозь плотно сжатые зубы. Он даже не поднял на меня глаз, глядя в развернутый пергамент. - Или самого крепкого сонного отвара, какой у тебя есть. Полный кубок. Немедленно.
Он просил опиум. Местные лекари наверняка регулярно поили его этой дрянью, чтобы заглушить симптомы, медленно превращая правителя в зависимого наркомана. Он не жаловался и не стонал. Он обращался ко мне как прагматик, требуя инструмент для починки своего вышедшего из строя тела, чтобы просто продолжить работу с донесениями.
- Маковой воды не будет, государь, - мой голос прозвучал в тишине комнаты сухо и ровно.
Всеволод медленно, очень осторожно повернул голову. В его потемневших, провалившихся глазах вспыхнула тяжелая, свинцовая ярость человека, не привыкшего слышать отказы. Но я выдержала этот взгляд, не опустив глаз и не начав кланяться.
- Твоя дерзость имеет границы, знахарка? - тихо спросил он. Каждое слово давалось ему с видимым трудом из-за спазма грудных мышц.
- Моя компетенция их не имеет, - я сделала несколько шагов вперед, остановившись у самого края его рабочего стола. Мои колючие лапти бесшумно ступали по толстому ковру. - Опиум превратит ваш разум в густой, бесполезный кисель на несколько часов. А когда вы очнетесь, боль вернется вдвое сильнее, потому что причина никуда не исчезнет. Снимите рубаху с правого плеча.
Он замер. Его крупная кисть с побелевшими костяшками пальцев сильнее впилась в дубовую столешницу. Это было прямое, немыслимое нарушение субординации. Грязная простолюдинка приказывала правителю раздеться. Но его блестящий, аналитический ум уже понял: я не пытаюсь его унизить. Я беру на себя профессиональную ответственность, которую местные шарлатаны с пиявками боялись взять годами.
Не сказав ни слова, Всеволод подцепил пальцами левой руки ворот тонкого льна и медленно, с едва уловимым коротким выдохом, стянул ткань с правого плеча, обнажая ключицу и часть спины.
Я обошла стол, остановившись за его спиной. Мой взгляд безошибочно выхватил эпицентр катастрофы.
Старая, массивная рубленая рана пересекала лопатку и уходила к шее. Судя по характерным, бугристым краям, в свое время местный лекарь просто залил рассеченное мясо кипящим маслом, как это предписывали дремучие военные трактаты, а затем криво стянул края. В результате образовался чудовищный келоидный рубец. Из-за постоянного стресса, колоссальных нагрузок, недосыпа и сегодняшнего ледяного сквозняка во время карантина широчайшая и трапециевидная мышцы вошли в состояние жесткого, непрерывного спазма. Этот мышечный камень намертво зажал нервные узлы под рубцом.
- Фиброзные тяжи пережали нерв, - констатировала я вслух, скорее для себя, чем для него. - Ваша спина сейчас тверже этого дубового стола. Маковые капли здесь бесполезны. Нужен глубокий миофасциальный разрыв спаек. Механическое воздействие.
- Говори по-русски, женщина, - процедил Всеволод, глядя прямо перед собой в стену.
- Я буду рвать эту сжавшуюся ткань руками, государь. Прямо сейчас. Это будет так больно, что вы захотите приказать страже отрубить мне голову. Если вы готовы - обопритесь обеими руками о стол и опустите подбородок на грудь.
Он не стал задавать лишних вопросов. Власть приучила его к тому, что за результат всегда приходится платить болью. Всеволод наклонился вперед, жестко уперев ладони в темное дерево столешницы, и опустил голову. Мышцы на его здоровой половине спины напряглись, превратившись в стальные канаты.
Я подняла руки. Отсутствие масел сейчас было мне даже на руку - для глубокого миофасциального релиза нужно жесткое сцепление с кожей, а не скольжение. Мои сухие, сожженные химическим раствором пальцы обеспечат идеальный захват, даже если мне самой придется терпеть сдираемую боль.
- Дышите, - приказала я. - Ровно и глубоко. Не задерживайте воздух, иначе потеряете сознание.
Я положила основания обеих ладоней по краям уродливого рубца. Нащупала эпицентр каменного спазма, где мышца казалась налитой бетоном. И навалилась всем своим весом, используя не силу слабых рук Серафимы, а жесткую биомеханику собственного корпуса, продавливая фасцию.
Всеволод резко, судорожно втянул воздух сквозь сжатые зубы, но не издал ни единого стона.
Я начала медленно, методично, с безжалостной расчетливостью сдвигать спрессованные волокна друг против друга. Кожа на моих ладонях трещала, туго забинтованная царапина на запястье вспыхнула огнем от чудовищного физического напряжения. Пот заливал глаза, но я не обращала на него внимания.
В тишине комнаты раздался мерзкий, влажный, тягучий хруст. Это лопались микроскопические внутренние спайки, годами стягивавшие его плечо.
- Дышать! - рявкнула я, чувствуя, как его спина каменеет от невыносимой боли. - Я сказала, не задерживать дыхание!
Его грудная клетка прерывисто дернулась. Пальцы государя с такой первобытной силой впились в край дубового стола, что я услышала сухой треск ломающейся древесины. Он переламывал свою агонию об это дерево, отказываясь показать слабость даже перед безродной знахаркой. В этом молчаливом, яростном сопротивлении боли было столько концентрированной мужской силы, что мой привыкший к истерикам пациентов разум зафиксировал невольное, глубокое уважение.
Я давила и растягивала застоявшийся мышечный узел долгие десять минут. Поясница ныла так, словно меня перебили палкой. Грубое сукно платья пропиталось моим собственным потом.
Наконец, под основанием моей правой ладони каменный ком дрогнул. Спазм сдался. Ткань внезапно стала податливой, мягкой, словно сжатая пружина внутри его плеча с щелчком лопнула.
- Все, - я с трудом оторвала трясущиеся руки от его спины и сделала неверный шаг назад. Колени предательски подгибались от физического истощения.
Всеволод медленно, со свистом выдохнул. Его грудная клетка опустилась. Он осторожно, словно не веря собственным ощущениям, повел правым плечом. Затем поднял руку. Свободно. До самого верха. Кровоток мгновенно хлынул в освобожденные ткани, кожа вокруг рубца приобрела здоровый, багровый оттенок.
Я обессиленно прислонилась спиной к тяжелому книжному шкафу у стены. Затылок ныл, перед глазами плавали темные пятна гипогликемии. Я стерла пот со лба тыльной стороной дрожащего запястья.
Государь медленно выпрямился в кресле. Он натянул рубаху обратно на плечо, скрывая следы своей уязвимости, и повернулся ко мне. Его лицо все еще блестело от пота, но землистая серость и маска предсмертной муки исчезли. Глаза смотрели ясно, остро и абсолютно трезво. В этой полутемной комнате сейчас не было тирана и его жертвы. Были два взрослых, изломанных человека, каждый из которых только что выполнил свою изматывающую работу на пределе возможностей.
- Местные коновалы лечили меня заговорами и травами три года, - негромко, ровно произнес Всеволод, рассматривая мои покрасневшие, покрытые ссадинами ладони. - А ты просто порвала мне спину руками. Кто ты такая, Серафима?
- Тот самый инструмент, который работает, когда ваши лекари опускают руки, - я сглотнула вязкую слюну, чувствуя мерзкий вкус железа. - Власть искривляет позвоночник хуже любого меча, государь. И если вы продолжите глушить свой стресс и недосып маковой водой, ваш сердечный мускул просто разорвется изнутри. Инфаркт. Сердце встанет, и никакая личная гвардия Казакова вас не спасет. Вам нужно спать. Нормально, глубоко, без опиума.
Он долго молчал, изучая мое лицо. В его взгляде не было ожидаемого монаршего гнева на подобную прямоту. В нем читалась холодная, вымороженная прагматика правителя, который наконец-то нашел деталь, способную удержать его личный механизм от окончательного разрушения. Он понимал, что моя прямолинейная жестокость в лечении - это высшая форма преданности результату, а не лесть, к которой он привык.
Всеволод медленно поднялся из-за стола. Он подошел вплотную ко мне. Я не отстранилась, хотя мой рост едва достигал его подбородка. Государь сунул руку за пазуху и достал небольшой, но тяжелый предмет.
Он протянул свою раскрытую ладонь. На ней лежал личный княжеский перстень с массивной, искусно вырезанной печатью Белогорского герба на темном камне.
- Забери это, - его голос прозвучал тихо, но в нем лязгнула сталь непререкаемого приказа. - Мой брат жив. Моя спина выпрямилась. С этой ночи ты подчиняешься только мне лично. Если кто-то из бояр, слуг или псов Казакова сунется в твою аптеку и попытается диктовать тебе свои условия - покажи им этот камень.
Я осторожно, онемевшими пальцами взяла тяжелое, хранившее тепло его тела кольцо.
- А если они не поймут знака? - так же тихо, без капли иронии спросила я, прекрасно зная, насколько упрямы бывают местные аристократы.
- А если не поймут - трави их своим аконитом, - уголки его губ едва заметно дрогнули в суровой, почти волчьей усмешке.
Он знал. Гавриил определенно успел доложить ему о нашем разговоре в аптеке и изъятом яде, прежде чем государь послал за мной стражу. Система сыска работала безупречно.
- Я дозволяю, - закончил Всеволод. - Иди спать, знахарка. Завтра у тебя будет много работы.
Я коротко кивнула, развернулась и пошла к выходу. Мои лапти беззвучно ступали по коврам. Толкнув тяжелую створку двери, я вышла в ледяной, продуваемый сквозняками коридор.
Оставшись одна, я прислонилась лбом к холодной медной обивке двери и закрыла глаза. Сердце постепенно сбавляло безумный ритм. В моем левом кармане лежал яд, способный убить десятки людей, а в правой руке я сжимала печать, дающую мне абсолютный, непререкаемый государственный иммунитет.
Я спасла этого сурового мужика от боли не из милосердия. Я сделала это потому, что он был единственным стержнем, удерживающим этот дикий, первобытный мир от полного хаоса. И теперь этот стержень нуждался в моей защите так же сильно, как я нуждалась в его власти.
Глава 8. Свинцовая красота
Я методично, корень за корнем, перебирала пыльную труху на широких, выскобленных дубовых досках стола. Гнилье летело в деревянное ведро под ногами, а более-менее чистая, сухая мыльнянка отправлялась в холщовый мешок. Мышцы моих предплечий и спины сводило тугой, противной судорогой. Жесткие, тянущие последствия вчерашнего ночного силового массажа, когда мне пришлось голыми руками, продавливая мышечные фасции, рвать старые спайки на искалеченном плече государя Всеволода.
Тяжелый княжеский перстень с темным камнем, подаренный мне правителем, лежал тут же на столе, прижимая стопку чистых, прокипяченных льняных тряпиц. Власть в этом дремучем, патриархальном мире имела вполне конкретный физический вес и холодный металлический блеск.
Я машинально потерла ноющие костяшки пальцев. Царапина на запястье, туго стянутая чистой полоской ткани, не воспалилась - промывка крепким самогоном сделала свое базовое антисептическое дело. Кожа на руках после вчерашнего едкого щелока безбожно сохла и трескалась, но тело Серафимы медленно адаптировалось к ритму выживания. По крайней мере, старик Фрол на рассвете выменял у дворцовых прачек простое, колючее, но чистое полотняное платье. Окровавленный, пропотевший арестантский мешок отправился в печь, и теперь я хотя бы не рисковала подхватить тиф от собственных лохмотьев.
Ржавые петли тяжелой двери аптеки протяжно скрипнули. Фрол, дремавший у натопленной печи, испуганно подскочил, но я коротким, жестким кивком указала ему на выход в коридор. В палату без предупреждения скользнула женская фигура, с ног до головы закутанная в тяжелый темный плащ из плотной шерсти. Ее лицо скрывала частая, непроницаемая вуаль.
Воздух аптекарского приказа, пахнущий сухой полынью, пылью и березовым дегтем, мгновенно прорезал густой, удушливо-сладкий аромат розового масла. Слишком концентрированный. Слишком навязчивый. В отделении острой токсикологии я давно усвоила одно железное правило: если пациент выливает на себя половину флакона агрессивного парфюма, он почти всегда пытается замаскировать им другой, пугающий его запах. И я безошибочно его уловила. Из-под темной вуали гостьи едва заметно, но неотвратимо тянуло кислым, гнилостно-металлическим душком разрушающейся слизистой оболочки.