Мой сладкий

Глава 28.

Восточный базар оказался гораздо круче, чем представляла! Бесконечные ряды, в которых продаётся всё, что душа пожелает: одежда, украшения, шелковые ковры, музыкальные инструменты, свежая рыба, мясо, пряные специи, овощи и фрукты.

В последних мы застряли надолго. Зейнеп, как хорошая практичная хозяйка отоваривается растительностью там, где лучше и дешевле, то есть у земляков,

– Сейчас я познакомлю тебя с Рашидом! Он тоже из Баку, уже двадцать лет, как здесь обосновался, и вся его родня. Я всегда у них помидоры покупаю и перцы, и баклажаны. И кинза у них отличная! Всегда свежая, не примятая. Вах! – она так смачно рассказывает, что даже ни разу не пробовавши кинзу, я её хочу!

А нас у прилавка уже встречает высокий усатый брюнет, примерно, ровесник Зейнеп, в голубой рубашке с закатанными рукавами и чёрном фартуке,

– Салам! – а дальше следует очень интересный диалог, из которого я естественно не понимаю ни одного слова. На выручку приходит Шариф. Стоя за моей спиной, вполголоса сообщает, что их семья и семья Рашида очень давно знают друг друга, и сейчас они с мамой обмениваются новостями. Ну, что-то в этом роде я и предполагала.

Немного иссякнув, собеседник Зейнеп обращает внимание на меня, поняв, что я не просто незнакомая покупательница, а вместе с ней, и что-то спрашивает. Наверное, просто интересуется, что за гостья, поэтому стою, улыбаюсь, но слово «келин», которым Зейнеп назвала невестку Лолу, когда принесла её одежду, я запомнила,

– Что он сказал? – шепчу Шарифу. Надеюсь, не на смотрины меня привели?

– Ничего особенного, просто, говорит, что красавица.

Рашид, догадавшись, наконец, что я не в зуб ногой, переходит на русский,

– Вай, вай, вай! Какая принцесса у вас гостит! Как тебя зовут, дочка?

– Мария, – отчего-то вдруг называюсь полным именем.

– И имя красивое, как сама! – потом накладывает из широкого плоского лотка совком большой пластиковый стакан ароматнейшей клубники и подаёт,

– Вот, угощайся! Это тебе гостинец от дяди Рашида!

На что отвечаю единственную запомнившуюся фразу, которой меня во время поездки в крепость научил Шариф,

– Тешекур эдирем! – что означает «спасибо» и на турецком, и на азербайджанском.

– Вах, вах, вах! Уважила старика, дочка! – хотя, какой же он старик? Я уже хочу ему ответить, что он – ещё хоть куда и прочее такое, одновременно исходя на слюну от вида и запаха соблазнительных ягод, но тут появляется новое лицо!

Полная женщина с ярко прорисованными бровями, примерно в таком же прикиде, что и Зейнеп, подлетает к прилавку. Начинает что-то быстро тараторить, эмоционально жестикулируя, и вскоре в бурный диалог вступают все. Несмотря на то, что тема мне не ясна от слова «совсем», наблюдать этот коллективный взрыв эмоций очень увлекательно.

Но через некоторое время Зейнеп, обращаясь ко мне поясняет,

– Что какая-то Лейла, приходящаяся дяде Рашиду невесткой, требует развода с его сыном Эмиром, а вот эта женщина Фарида – жена Рашида прибежала за мужем, чтобы остановить беспредел, творящийся в их доме. Но в бурной дискуссии они решили, что Рашид, как уважающий себя глава семейства, никуда срываться не будет из-за безмозглой келин, а вот им: Зейнеп и Фариде, как старшим женщинам, надо срочно вправить мозги той самой Лейле! Поэтому она убегает, и все покупки возлагает на нас с Шарифом. А дядя Рашид знает сам, что нам нужно купить.

Тот подтверждает, что всё устроит в лучшем виде, а женщин уже и след простыл.

– Ну тогда мы в мясные ряды, – сообщает Шариф, – овощи заберём на обратном пути.

Мне не очень-то нравится бродить среди подвешенных на крюки бараньих туш и коровьих голов, поэтому я остаюсь поодаль и уплетаю клубнику. Предложила компаньону, но он отказался,

– Меня не впечатляет, она тут круглый год. Сама ешь!

Шариф довольно быстро договаривается со знакомым мясником, чтобы нам оставили барашка, пару крупных цыплят и индейку.

А дальше начинается самое интересное!

Мы попадаем туда, где продаются турецкие национальные платья для торжеств, в том числе и свадебные! Как же мне пройти мимо такой роскоши! Эти наряды достойны настоящих восточных принцесс!

– Хочешь примерить? – соблазняет Шариф.

– Конечно! Но не могу, – только зажаренная спина и останавливает.

Потом я всё-таки примеряю… платок, сине-бирюзовый, разрисованный в национальном стиле, который меня учат повязывать на восточный манер. Мы смеёмся, делаем несколько сэлфи с Шарифом, он говорит, что мне очень идёт, и когда уходим дальше, подаёт мне этот платок,

– Прими, как маленький сувенир!

– Шари-иф! Ну, зачем? – мне неловко, а кроме того, я не разбираюсь в их традициях, вдруг, как в старину на Руси? Там, если мужчина преподносил платок женщине, то такой подарок считался признанием в любви или даже помолвкой, – это что-то значит?

– Только подарок, – пожимает плечами и улыбается застенчиво. Ну и как не принять?

Потом мы прямо среди торговых павильонов неожиданно натыкаемся на витые металлические ограждения, за которыми располагается мечеть с высокими свечами минаретов.

– Прямо на базаре? – для меня странно увидеть место молитвы среди торговли.

– Да, тут так принято, – пожимает плечами Шариф.

Мы пробираемся по узким переулкам рынка туда, откуда разносятся сладкие и кофейные ароматы, и попадаем в кондитерские ряды,

– Пробуй! – говорит мой гид, – здесь так можно!

Горы цветных кубиков лукума, разные сорта халвы: фисташковой, миндальной, арахисовой, орешки и цукаты в цветной глазури! Я просто дурею от изобилия цвета и вкуса!

– Пойдём, что покажу! – Шариф тянет за руку туда, где собралась целая толпа.

Глава 29.

Помогает пробиться в первый ряд, и я смотрю на завораживающий, очень увлекательный процесс. Красивый молодой мужчина в белой поварской куртке и шапочке, с закатанными выше локтей рукавами, на широком металлическом столе растягивает карамельную массу, посыпает её чем-то белым, сминает и снова растягивает. И так несколько раз, пока однородный жгут не превращается во множество сплетённых между собой нитей. После этого, он берёт его и вешает на крюк здесь же в стене и начинает растягивать, крутить, свивать в восьмёрки и растягивать снова, так что нити с каждым витком истончаются, становятся не толще человеческого волоса, а может и тоньше.

Я стою и не могу оторвать глаз от работы мастера! Какие же надо иметь сильные руки, чтобы без отдыха месить тяжёлую массу, играя с ней так, что она превращается в пух!

А кондитер, достигнув нужного результата, возвращает огромный моток, похожий на кудель пряхи, только намного больше, на стол и обсыпает ореховой крошкой, а потом берёт широкий острый стек и ловко рубит своё творение на куски. Теперь появляется его помощник, он тут же формирует из кусков мотки, взвешивает готовые порции, упаковывает в яркие коробки, и написав вес, выставляет на продажу.

– Что это?

– Пишмание, – сообщает Шариф, только мне это слово не говорит ни о чём, – сейчас узнаешь!

Он покупает коробку с таинственным пишмание. И мы усаживаемся здесь же неподалёку в тени деревьев за один из столиков. К нам сразу подходит молодой парнишка. Они с Шарифом о чём-то перекидываются парой слов, и он убегает.

– Что хотел? – уточняю.

– Чай сейчас принесёт, – и только теперь до меня доходит, что мы оказались в кафе! Где оно начинается и где заканчивается, я так и не поняла, кругом базар.

Пишмание оказалось вкусным и необычным. Я бы сказала, что больше всего оно похоже на сахарную вату, которую у нас обыкновенно продают летом в парках развлечений. Но гораздо насыщенней по вкусу, чувствуется мучной и ореховый привкус и ещё что-то такое, что никак не даёт остановиться,

– Кто это придумал? Уже слиплась вся, несмотря на несладкий чай, а прекратить отщипывать тончайшие волокна и тянуть их в рот, не могу!

– Есть легенда, – улыбаясь, говорит Шариф, – один кондитер влюбился в девушку, которая отличалась неуемной любовью к сладостям и, как следствие, пышными формами. Но его это не пугало, тогда понятия о женской красоте были другими.

– Я бы не зашла?

– Ты всегда бы зашла, – успокаивает с улыбкой, и продолжает, – чтобы его красавица вдруг не похудела, он и создал десерт под названием шишмание – пышечка.

Короче, возлюбленная десерт оценила, замуж пошла. Вот только супружеская жизнь у них, увы, не сложилась. Характер пышечки оказался далеко не сахар. И переименовал своё творение кондитер в пишмание – раскаяние или сожаление.

– М-да… Интересная история!

Потом мы ещё продолжаем гулять по лабиринтам базара, и если бы не Шариф, я бы точно из них никогда не вышла, как вдруг начинается намаз! Я уже несколько раз слышала заунывные пения где-то вдалеке от дома, и Зейнеп объяснила, во сколько он бывает. Судя по всему, этот предвечерний около пяти.

– Шариф! Нам надо домой! – если Зейнеп до сих пор разбирается с Лейлой, то кто покормит Алёшку? – ему режим питания нельзя нарушать! – парень без вопросов понимает, о ком моё беспокойство, и начинает хмуриться. Но не перечит.

Возвращаемся. Забираем мясо и вместе с ним, петляя незнакомыми переходами, как-то оказываемся на той улочке, где припаркована машина,

– Ты посиди, а я к Рашиду за овощами схожу и вернусь! – Шариф отправляет тушу в багажник, усаживает меня на переднее сидение, а сам исчезает снова в торговых рядах и возвращается гружёный, как вьючное животное минут через двадцать. Потом несколько раз перекладывает в багажнике ящики с овощами и мясо, чтобы ничего не придавить и не испортить, а я как на иголках.

Садится в машину, и в это время принимается истошно звонить его мобильник. По тембру голоса в трубке понимаю, что это Зейнеп. Солнышко уже скатывается за гору, и синие тени деревьев залегают всё глубже и дальше, а мы ещё только трогаемся в обратный путь.

– Нас потеряли, это мама звонила.

– Я поняла. Она всё ещё у Лейлы?

– Нет, дома. Так что твой султан с голоду не умрёт! – отвечает достаточно резко.

– Зачем ты так, Шариф? – нервничаю, Лёшка уже был недоволен, что я снова оказалась в его компании, а тут ещё и Зейнеп одна возвратилась! Представляю, что он там подумал.

– Маша! – оборачивается, хотя надо бы следить за дорогой, – ты мне нравишься… очень! Выходи за меня замуж! – я так и оседаю. И даже не сразу соображаю, что это сейчас случилось?

– Ты в своём уме, Шариф? Два дня! Ты не знаешь меня, я не знаю тебя! Мы люди из разных стран, миров! Ты – мусульманин, я – христианка! – даже не соображу, какие ещё аргументы найти?

– Это не важно, всё преодолимо! Я ж не завтра зову свадьбу играть! Просто подумай! Присмотрись! Я всерьёз…

– Чего тут думать? Не дело ты предложил! Считай, я ничего не слышала! – всё преодолимо, да только не нужен ты мне, парень! Не-ну-жен!

Он прекрасно понимает, хоть я и не сказала последние слова вслух,

– Думаешь, господинчику этому избалованному нужна? Ты влюблена в него, Маша? – вот так, напрямую, с самой, что ни на есть, непосредственностью человека, для которого русский не родной. Никакой деликатности, – так он тобой побалуется и выбросит! Думаешь, у вас с ним пропасть меньше, чем у нас? Ошибаешься! И не только из-за денег! Еврейские мальчики своих еврейских девочек в жёны брать предпочитают! У нас в Азербайджане тоже полно было таких семей! Они мешаться с гоями не любят! – ох, какой ушат негатива свалил на меня за какие-то десять минут. Но и остудил в то же время,

– Шариф! Не знаю, чего ты там себе надумал. Я – медсестра, нанятая его матерью, следить за здоровьем! Это моя работа на весь срок, пока мы у вас гостим! – угу, видела бы она, как тружусь в поте лица, – если не облажаюсь раньше, конечно! И хорошее настроение её сына тоже входит в мои обязанности! Поэтому я не собираюсь ссориться с Алексеем и портить ему настроение!

– Может, ещё и спать с ним будешь?! – а вот это меня уже выводит из себя окончательно,

– Если сочту нужным, то буду! И советчики мне для этого не нужны!

Шариф так зыркает из-под своих жутких бровей и ударяет по газам, что есть силы, что меня вдавливает в кресло, и путь до дома мы пролетаем махом, чудом никого не задавив… молча!

Глава 30.

Как только он тормозит у крыльца, чтобы высадить меня и получить указания матери, что куда развезти, выскакиваю и скорей наверх, мимоходом бросая Зейнеп,

– Добрый вечер! – торопливо пересчитав ступени, мчусь к Лёшке. Не стучу, сразу влетаю,

– Лё-ёш?! – тишина в ответ.

Заглядываю на балкон и в спальню, и даже убеждаюсь, что туалет пуст.

Может, он у меня? Глупая, конечно, идея, что ему делать у меня без меня? Но это лучше, чем никакой идеи!

Не оказалось, что вполне логично! Слетаю вниз. Поскольку на улице перед крыльцом его не было, то может, в бассейне блаженствует? Выскакиваю в заднюю дверь, чтобы сразу попасть во внутренний дворик. Обегаю по периметру бассейн, так как в самом, никого,

– Лёша! Ты где? – чуть ли не под кусты заглядываю. И в полной растерянности уже хочу вернуться обратно, как вдруг из-за стены появляется Зейнеп,

– Маша! Дочка! – мчит, ко мне запыхавшись. Платок съехал на затылок, лицо испугано, – там… они… – хватает меня за руку, переходит на родную речь, я ничего не понимаю, только чувствую, что дело неладно,

– Что стряслось, Зейнеп ханым? – она немного трезвеет и возвращается на русский, мы уже бежим вокруг дома обратно,

– Глупые… мальчишки! Если отец узнает! Или Мансур! Шарифу не поздоровится!

– Не надо Мансура! – я ещё не видела старшего, но, наверное, авторитетный товарищ, раз мать так волнуется за младшего!

Перед самым крыльцом никого, но по шуму и ругани за беседкой, понимаю, что разборка там! Вот же я балда! Если бы сообразила сразу, что Алёшка может находиться в ней, нагусто поросшей виноградником и оттого, всегда тенистой и скрывающей от посторонних глаз тех, кто в ней отдыхает, то сейчас ничего бы такого не было.

– Лёша! Шариф! – ломлюсь, не разбирая дороги скорей туда, где в вечернем сумраке происходит возня двух рычащих, изрыгающий проклятья самцов, сцепившихся по неясной причине!

Причину-то предполагаю, но по факту её нет! А всему виной молодая мужская агрессия, не знающая иного выхода и бьющая через край, горячая кровь, круто замешанная на тестостероне, ударяющая в голову так, что к вопросу,

– Где мозги? – можно не взывать!

– Наши все внизу! – ответ маленькой наивной мыслишки из популярного анекдота, затерявшейся в опустевшей мужской голове, пока все большие и умные мысли уже скатились в одно место при виде соблазнительной женщины.

Но я-то не соблазняю! Напротив, лезу в гущу событий, а именно в клубок схватившихся и катающихся по траве тел. Зейнеп прыгает вокруг, опасаясь схлопотать не свою сдачу.

Естественно, что мне почти сразу прилетает, потому что серьёзным мужчинам не до мелочей, и чей локоть или колено ткнулись мне под дых, не разберёшься, но потеряв на некоторое время способность дышать, валюсь рядом с дружным тандемом борцов!

Видя моё позорное фиаско в качестве рефери, Зейнеп издаёт такой душераздирающий вопль,

– Убили! – что схватка тут же прекращается, так и не выявив победителя. Парни вскакивают на ноги и в полном непонимании кидаются ко мне,

– Маруся?

– Маша?

А я лежу и думаю, почему бы Зейнеп ханым не заорать чуть пораньше? Она прекрасно бы справилась и без меня.

Джентльмены кидаются с разных сторон, поднимают под руки, избиты и перепуганы,

– Надо же какие галантные у меня кавалеры! – восхищаюсь, уже придя в себя. И даже могу язвить, поднявшись над ситуацией, которая теперь кажется мне по-киношному смешной, – сначала бьют, потом заботу проявляют!

– Марусь, ты цела? – Лёшка пытается меня тут же ощупать, из глаз Шарифа сыплются искры от такой заботы, но он меня трогать не смеет, только одно твердит,

– Маша, прости! Маша прости!

– Я-то цела, – отстраняюсь из Алёшкиных рук, пока они снова не сцепились, – а ты? А ты, Шариф?

В это время Зейнеп, поняв, что я не полегла смертью храбрых в неравной схватке с мужиками, приходит в чувство,

– Быстро в дом! – откуда-то прорезается командный голос. Она ещё что-то резко выговаривает сыну на своём, и мы всей дружной компанией скорей отправляемся в укрытие.

На свету оцениваем итоги битвы: Шариф явно завтра и в ближайшие дни будет освещать себе путь фонарём под левым глазом. Кровь под носом уже подсохла, да и на бок он не съехал, и не распух, значит, ничего серьёзного. У рубашки воротник держится на честном слове, всё зазеленёно травяным соком, но это не важно – рубашка на выброс. Дышит свободно,

– Нигде не болит? – уточняю.

– Нет! – отвечает более чем резко, но легко, значит, рёбра целы. А синяки пускай считает сам.

Его визави красив как бог: верхняя и нижняя губа справа разбиты в кровь, на скуле длинная царапина, видимо, когда они валялись, ободрался об какую-то ветку, но, слава Богу, не глубокая, должна скоро зажить. Кудри дыбом вперемешку с травой. Футболка разодрана по вороту, не сильно, конечно, но всё равно в утиль.

– Красавчик! – констатирую с сарказмом, а он, зажимая пальцами раны на губах, отвечает непринуждённо,

– А мне понравилось! – и отправляется к себе.

– Смотри, не подсядь! – бросаю вслед, а потом обращаюсь к хозяйке, – Зейнеп ханым, у Вас есть аптечка первой помощи? – она не сразу понимает, чего мне нужно, но потом догоняет,

– Сейчас! – и отправляется через заднюю дверь в свой дом, бросая на бегу, – всё найдём! Внуки всё время получают травмы, так что мы запасливые! Я видела мельком этих шустрых ребятишек. С такими живчиками точно надо иметь всё под руками. В дверях хозяйка резко оборачивается, – Шариф, за мной! – парень, сознавая вину, не перечит и понуро уходит следом…

Через десять минут, я обеспеченная полным арсеналом с инструкциями, что есть что, и пластиковым контейнером со льдом, стучусь в любимую дверь,

– Не заперто! – кто бы сомневался!

– Лечиться будем? – спрашиваю с порога.

Он успел принять душ и даже впрыгнул в шорты, явно понимая, что явлюсь по его душу.

– Куда ж от тебя деваться, лечи! – само смирение. Знает, что виноват…

Глава 31.

Обхожу нерукотворный памятник кругом,

– Вроде, всё цело? – есть, правда, пара кровоподтёков, обещающих заиграть тёмным фиолетом к утру. Один чуть ниже груди слева вызывает серьёзное беспокойство, не пострадали ли рёбра, второй ближе к подмышке справа тоже впечатляет солидностью. Отставляю коробку с лекарствами на бюро, – а ну-ка, дай пощупаю!

Алёшка поднимает руки за голову, чтобы не мешали,

– Только не вздумай меня щекотать! – предупреждает, – я щекотки боюсь!

– Вот, балбес! – ничто-то его не пронимает! Будто захмелел парень! То слово лишнее скажешь, он уже весь на нервах, а сейчас абсолютно пофиг. Аккуратно прощупываю оба синяка на предмет глубоких повреждений, но он не реагирует, как если бы это было что-то серьёзное, вернее, реагирует, уворачиваясь,

– Говорю же, щекотно!

– Как пузо под уколы подставлять, так не щекотно! А тут потерпеть не может!

– Там другое…

Смазываю гелем от ушибов, приложить лёд к этому вертлявому паразиту не представляется возможным, по причине всё той же гиперчувствительности к щекотке,

– Ай! Ещё и льдом!

Поэтому сразу усаживаю в кресло,

– Тогда займёмся фэйсом, – беру его лицо в ладони и поднимаю к свету, чтобы получше рассмотреть повреждения. И утопаю в тёмных колодцах глаз. Они внимательны и серьёзны, будто и не смеялся только что,

– Марусь, это правда?

– То, что ты балбес? Конечно! Сама в шоке! Думала, спокойный, разумный парень, а не забияка-драчун!

– А я и не забияка, – отвечает, глядя в глаза, – подрался, можно сказать, впервые в жизни, если не считать детского сада.

– Не вовремя ты решил пойти по кривой дорожке, – легонько касаюсь кончика его носа указательным пальцем, он смешно морщится, – люди вразумляются к этому времени, взрослеют, а ты почему-то собрался впасть в детство. Какая муха тебя укусила, Лёш? Что-то не верится, чтобы Шариф полез к гостю с кулаками первым, – он вздыхает, а потом задумчиво так выдаёт,

– А, можно и не с кулаками полезть, но это ни капли не легче, – отворачивается, но я вновь возвращаю его лицо своим ладоням,

– Ну, так поделись! Я тоже хочу знать, что такого отвратительного сделал этот коварный тип.

– Это ты поделись! – пикировку устраивает. Карие глаза требуют ответа.

– Давай, чем могу, – надо с чего-то начинать.

– Тем, что Шар тебе предложение сделал! Скажи, что наврал! Или, правда? – ах, вот оно что!

– Правда, – мало ли мне кто, каких предложений наделает, я-то тут причём. Но Лёшку этот ответ повергает в обиду, он пытается вывернуться из моих рук, однако, я не отпускаю, и, глядя прямо в глаза, продолжаю, – но я отказала, – он больше не дёргается, а мне интересно, – для тебя это имеет значение? Я бы так же продолжала выполнять свою работу. Есть разница?

– Есть! – всё-таки, сбегает в сторону.

Я беру стерильную салфетку из упаковки. Надо сказать, марля турецкая на нашу совсем непохожа: плотная, эластичная, безо всяких ниток по краям, отличное качество. Смачиваю её в растворе антисептика и, поймав Лёшкину голову снова, принимаюсь терзать его разбитые губы,

– Терпи, лучше сейчас всё сделаем, как надо, чем завтра развезёт на поллица! – он терпит, вцепившись в подлокотники, не увёртывается, только шипит сквозь зубы, когда задеваю слишком травмированные места.

Чёрт! Возникает навязчивое желание поцеловать его! Причём именно в губы, а конкретно туда, где их пересекают разрывы с запёкшейся кровью. Я вампирша? Или маньячка? Раньше таких порывов не было, а тут стою над ним и еле удерживаюсь, чтобы не впиться!

Увлёкшись, случайно зацепляю чуть посильней, он вздрагивает с тихим стоном, и я себе не хозяйка: всё-таки, припадаю к больному месту. Но не сильно, едва-едва,