Всадники пурпурной полыни

Глава II. Коттонвудс

Вентерс, казалось, был слишком глубоко тронут, чтобы выразить словами благодарность, что читалась на его лице. А Джейн обернулась к своему избавителю и стиснула его руки. Улыбки и слёзы её, видно, привели его в замешательство. Когда к ней вернулось некое подобие спокойствия, она подошла к усталому коню Ласситера.

— Я сама его напою, — сказала она и подвела коня к колоде под старым исполинским тополем. Проворными пальцами она распустила уздечку и вынула удила. Конь фыркнул и опустил голову. Колода была из цельного камня, выдолбленная, покрытая мхом, зелёная, мокрая и прохладная, и чистая бурая вода, что питала её, била и плескала из деревянной трубы.

— Он нёс вас сегодня издалека?

— Да, мэм, что-то за шестьдесят миль, а то и семьдесят.

— Долгий путь… путь, что… Ах, да он слепой!

— Да, мэм, — ответил Ласситер.

— Что его ослепило?

— Кой-какие люди раз заарканили его да связали, а после поднесли каленое железо к самым глазам.

— О! Люди? Вы хотите сказать — дьяволы… Это были ваши враги — мормоны?

— Да, мэм.

— Мстить коню! Ласситер, люди моей веры бывают жестоки не по-человечески. К вечному моему стыду, я это признаю. Их гнали, ненавидели, хлестали бичом, пока их сердца не очерствели. Но мы, женщины, надеемся и молимся о том дне, когда наши мужчины смягчатся.

— Прощенья прошу, мэм… этот день не придёт никогда.

— О, придёт!.. Ласситер, вы считаете мормонских женщин порочными? Разве и против них была поднята ваша рука?

— Нет. Я полагаю, мормонские женщины — самые лучшие и благороднейшие, самые многострадальные — и самые слепые, самые несчастные женщины на земле.

— А! — Она окинула его серьёзным, задумчивым взглядом. — Тогда вы разделите со мной хлеб?

У Ласситера не нашлось готового ответа, и он неловко переступил с ноги на ногу, вертя сомбреро в руках.

— Мэм, — начал он наконец, — сдаётся мне, доброта вашего сердца заставляет вас закрывать глаза на иное. Может, я тут не больно-то известен, но там, на севере, есть мормоны, которым было бы неспокойно лежать в могилах при одной мысли, что я сижу с вами за одним столом.

— Охотно верю. Но… вы всё же сделаете это? — спросила она.

— Может, у вас есть брат или родич, что заглянет да обидится, и мне бы не хотелось…

— У меня нет в Юте ни единого родственника, о котором я бы знала. Никто не вправе спрашивать с меня за мои поступки. — Она с улыбкой обернулась к Вентерсу. — Вы зайдёте, Берн, и Ласситер зайдёт. Будем есть и веселиться, пока можем.

— Я всё думаю, не поднимут ли Талл со своими бурю там, внизу, в селении, — сказал Ласситер, в последней слабеющей попытке отказаться.

— Да, он поднимет бурю — после того, как помолится, — ответила Джейн. — Идёмте.

Она пошла вперёд, перекинув поводья коня Ласситера через руку. Они вошли в рощу и пошли по широкой тропе, что осеняли огромные, низко раскинувшие ветви тополя. Последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь листву золотыми полосами. Трава была густой и сочной — желанный отдых для глаз, уставших от полыни. Щебечущие перепела перебегали тропу, а где-то в кроне дерева малиновка выводила вечернюю песнь, и в неподвижном воздухе плыла свежесть и негромкий говор бегущей воды.

Дом Джейн Уизерстин стоял в кольце тополей и представлял собой приземистое, длинное строение из красного камня, с крытым двором посередине, через который струился живой ручей янтарной воды. В массивных каменных кладках, в тяжёлых балках, в надёжных дверях и ставнях сказывалась рука человека, что строил на века, назло грабежу и времени; а в цветах и мхах, что окаймляли устланное камнем русло ручья, в ярких красках ковров и одеял, устилавших пол двора, в уютном уголке с гамаком, книгами и столе с чистым бельём — сказывалась изящная рука дочери, что жила ради счастья и нынешнего дня.

Джейн отпустила коня Ласситера на густую траву.

— Вам ведь захочется, чтобы он был поблизости, — сказала она, — не то я велела бы отвести его на люцерновые поля.

На её зов явились женщины и тотчас захлопотали, торопливо снуя туда-сюда, накрывая на стол. Затем Джейн, извинившись, ушла в дом.

Она прошла через огромную низкую залу, похожую нутром на форт, дальше — в комнату поменьше, где в старом открытом очаге пылал яркий огонь, а оттуда — в свою собственную комнату. В ней царил тот же уют, что и во дворе, но было теплее и богаче мягкими красками.

Редко случалось Джейн Уизерстин войти в свою комнату, не взглянув в зеркало. Она знала, что любит отражение той красоты, забыть о которой ей не давали с самого раннего детства. Родные и друзья, а позже — целый сонм мормонских и иноверных поклонников — раздували в ней пламя природного тщеславия. Так что в двадцать восемь лет она почти не задумывалась о том благотворном влиянии, что имела в маленькой общине, где отец, по сути, оставил её милостивой владелицей земель, — куда больше её занимали мечта, уверенность и обольщение собственной красотой. Однако на этот раз она вглядывалась в зеркало не с обычным довольным намерением, без обычной лёгкой, осознанной улыбки. Ибо думала она не только о желании казаться прекрасной в собственных глазах, в глазах своей подруги; она гадала, покажется ли она прекрасной глазам этого Ласситера — человека, чьё имя пересекло дикие каменные пустоши и полынные равнины, этого тихоголосого человека с печальным лицом, который так ненавидел и убивал мормонов. Теперь ею управляла вовсе не привычная, полуосознанная тщеславная одержимость, когда она поспешно сменила дорожное платье на белое и долго вглядывалась в статную фигуру с её милостивыми очертаниями, в прекрасное лицо с твёрдым подбородком и полными, решительными губами, в тёмно-синие, гордые и страстные глаза.

«Если б я как-нибудь удержала его здесь на несколько дней, на неделю — он больше никогда не убьёт мормона», — размышляла она. «Ласситер!.. Меня пробирает дрожь, стоит подумать об этом имени, о нём самом. Но стоит взглянуть на этого человека, и я забываю, кто он, — он мне почти нравится. Я помню только, что он спас Берна. Он страдал. Хотела бы я знать, что это было, — любил ли он когда-то мормонку? Как славно он вступился за нас, бедных, непонятых! Он что-то знает — что-то очень многое».

Джейн Уизерстин вернулась к гостям и пригласила их к столу. Отпустив прислужницу, она сама подавала им кушанья. Ужин вышел обильным, а общество — странным. По правую руку от неё сидел оборванный, полуголодный Вентерс; и хотя даже слепому было бы видно, что значил он для её счастья, он всё же выглядел мрачным изгоем, каким сделала его верность ей, и над ним нависла тень погибели, что предрёк Талл. По левую её руку сидел облачённый в чёрную кожу Ласситер, похожий на человека во сне. В нём не было ни голода, ни спокойствия, ни охоты говорить, и когда он то и дело беспокойно поводил плечами, тяжёлые револьверы, которые он так и не снял, стукались о ножки стола. Если бы и можно было иначе позабыть о присутствии Ласситера, эти выразительные маленькие толчки не дали бы этого сделать. А Джейн Уизерстин говорила, и улыбалась, и смеялась со всей ослепительной игрой губ и глаз, на какую способна прекрасная, отважная женщина, добивающаяся своей цели.

Когда ужин закончился и мужчины отодвинули стулья, она склонилась ближе к Ласситеру и посмотрела ему прямо в глаза.

— Зачем вы приехали в Коттонвудс?

Её вопрос будто разрушил некие чары. Всадник поднялся, точно вдруг вспомнил о себе и задержался дольше обыкновенного.

— Мэм, я обыскал всю южную Юту и Неваду в поисках… кой-чего. И через ваше имя я узнал, где это найти, — здесь, в Коттонвудсе.

— Моё имя! Ах да, помню. Вы ведь знали моё имя, когда впервые заговорили. Что ж, скажите мне, где вы его услышали и от кого?

— В маленьком селении… Глейз, кажется, оно называется, — милях в пятидесяти к западу отсюда, а то и больше. Услыхал от иноверца, всадника, что сказал, будто вы знаете, где сказать мне найти…

— Что? — властно потребовала она, когда Ласситер осёкся.

— Могилу Милли Эрн, — тихо ответил он, и слова эти дались ему с натугой.

Вентерс резко обернулся в кресле, вглядываясь в Ласситера с изумлением, а Джейн медленно выпрямилась, вся в белом, застыв в немом недоумении.

— Могилу Милли Эрн? — эхом отозвалась она шёпотом. — Что вы знаете о Милли Эрн, моей самой любимой подруге, что умерла у меня на руках? Кем вы ей приходились?

— Разве я заявлял, что кем-то ей прихожусь? — спросил он. — Я знаю людей — родню, — что давно хотели узнать, где она похоронена, вот и всё.

— Родню? Она никогда не говорила о родне, кроме брата, которого застрелили в Техасе. Ласситер, могила Милли Эрн — на тайном кладбище на моей земле.

— Вы отведёте меня туда?.. Этим вы оскорбите мормонов ещё сильнее, чем тем, что преломили со мной хлеб.

— Да, конечно, но я это сделаю. Только нужно пойти незаметно. Быть может, завтра.

— Благодарю вас, Джейн Уизерстин, — ответил всадник и, поклонившись ей, попятился со двора.

— Вы не останетесь… не переночуете под моей крышей? — спросила она.

— Нет, мэм, и снова спасибо. Я никогда не сплю под крышей. А даже если б и спал — там, внизу, в селении, собирается буря. Нет, нет. Я пойду в полынь. Надеюсь, вам не придётся расплачиваться за вашу доброту ко мне.

— Ласситер, — сказал Вентерс с горькой усмешкой, — моя постель тоже в полыни. Может, мы там и встретимся.

— Может, и так. Да только полынь широка, а меня рядом не будет. Доброй ночи.

На тихий свист Ласситера вороной конь заржал и осторожно, на ощупь двинулся из рощи. Всадник не стал взнуздывать его, а пошёл рядом, ведя коня прикосновением руки, и вместе они медленно скрылись в тени тополей.

— Джейн, мне пора уходить, — сказал Вентерс. — Отдай мне оружие. Будь у меня оружие сегодня…

— Тогда либо мой друг, либо старейшина моей церкви лежал бы сейчас мёртвым, — перебила она.

— Уж точно Талл.

— О, ты, свирепая, дикая душа! Неужели я не могу научить тебя терпению, милосердию? Берн, прощать врагов — это божественно. «Да не зайдёт солнце во гневе твоём».

— Довольно! Не говори мне больше о милосердии и вере — после сегодняшнего. Сегодня этот странный приход Ласситера оставил меня ещё мужчиной, и теперь я умру мужчиной!.. Дай мне оружие.

Молча она ушла в дом и вернулась с тяжёлым патронташем, набитой кобурой и длинной винтовкой; она протянула ему всё это, и пока он застёгивал пояс, стояла перед ним в красноречивом молчании.

— Джейн, — сказал он мягче, — не смотри так. Я не собираюсь убивать твоего церковника. Я постараюсь избегать и его, и всех его людей. Но неужели ты не видишь, что я дошёл до края? Джейн, ты удивительная женщина. Не было ещё женщины столь же бескорыстной и доброй. Только ты слепа в одном… Слушай!

Из-за рощи донёсся стук копыт — кони шли быстрой рысью.

— Кто-то из твоих всадников, — продолжал он. — Пора ночной смене. Пойдём к скамье в роще, там поговорим.

На открытом месте было ещё светло, но под раскидистыми тополями тени уже застилали проходы. Вентерс увлёк Джейн с одной из этих троп на тропинку, обсаженную кустарником, — как раз такую, чтобы двоим идти рядом, — и окольным путём увёл её далеко от дома, к пригорку на краю рощи. Здесь, в укромном уголке, стояла скамья, откуда сквозь просвет в кронах виднелся полынный склон, и стена скал, и смутные линии каньонов. Джейн не проронила ни слова с тех пор, как Вентерс поразил её своей первой резкой речью; но всю дорогу она держалась за его руку, и теперь, когда он остановился и прислонил винтовку к скамье, она всё ещё держалась за него.

— Джейн, боюсь, мне придётся тебя покинуть.

— Берн! — вскрикнула она.

— Да, похоже, дело к тому идёт. Моё положение незавидное — я не могу чувствовать себя правым — я всё потерял…

— Я отдам тебе всё, что ты…

— Послушай, прошу. Говоря о потере, я не то имею в виду, что ты думаешь. Я говорю о потере доброго расположения, доброго имени — того, что позволило бы мне без горечи держаться в этом селении. Что ж, теперь уже поздно… Что до будущего, думаю, тебе лучше всего отказаться от меня. Талл непримирим. Тебе бы следовало понять это по его сегодняшним намерениям, но… ты не можешь это увидеть. Твоя слепота — твоя проклятая вера!.. Джейн, прости меня — во мне саднит рана, и что-то в ней гноится. Что ж, боюсь, эта невидимая рука обратит свою тайную работу на твою погибель.

— Невидимая рука? Берн!

— Я говорю о твоём епископе. — Вентерс произнёс это намеренно и не отпустил её, когда она отпрянула. — Он — закон. Указ вышел, чтобы погубить меня. Что ж, посмотри на меня! Теперь он выйдет, чтобы принудить тебя к воле Церкви.

— Ты несправедлив к епископу Дайеру. Талл суров, я знаю. Но ведь он много лет был влюблён в меня.

— О, твоя вера и твои оправдания! Ты не можешь видеть то, что знаю я, — а если б и увидела, не признала бы этого, хоть спасай этим свою жизнь. Вот она, мормонка в тебе. Эти старейшины и епископы пойдут на любое дело, лишь бы строить и дальше власть и богатство своей церкви, своей империи. Подумай, что они сделали с иноверцами здесь, со мной, — подумай о судьбе Милли Эрн!

— Что тебе известно о её истории?

— Я знаю достаточно — всё, пожалуй, кроме имени того мормона, что привёз её сюда. Но довольно об этом.

Она в ответ сжала его руку. Он помог ей сесть рядом на скамью. И почтил молчанием, в котором угадал глубокое женское чувство, недоступное его пониманию.

Это было мгновение, когда последние багряные отблески заката вспыхивают ярче на миг, прежде чем уступить сумеркам. И для Вентерса раскинувшийся перед ним вид был в чём-то схож с ощущением его собственного будущего, и пытливым взглядом он вглядывался в прекрасную пурпурную, пустынную полынную даль. Здесь были неизвестность и опасность. Вся картина представлялась Вентерсу диким, суровым и величественным проявлением природы. И так же, как она чем-то напоминала ему о его жизненных видах, так вдруг стала она напоминать сидящую рядом женщину — только в ней было больше красоты и опасности, тайны неразрешимее, и что-то безымянное, что леденило его сердце и туманило взор.

— Гляди! Всадник! — воскликнула Джейн, прерывая молчание. — Не Ласситер ли это?

Вентерс снова перевёл взгляд на запад. Тёмным пятном на горизонте выступил всадник, затем слился с цветом полыни.

— Может быть. Но я думаю, нет — тот, кажется, ехал сюда. Скорее, один из твоих всадников. Да, теперь я вижу его ясно. И вон ещё один.

— Я их тоже вижу.

— Джейн, твоих всадников будто столько же, сколько кустов полыни. Вчера я наткнулся на пятерых, там, у самой тропы к проходу Десепшн. Они были с белым стадом.

— Ты всё ещё ездишь в тот каньон? Берн, лучше бы ты не ездил. Олдринг со своими угонщиками живёт где-то там, внизу.

— Ну и что с того?

— Талл уже намекал на твои частые поездки в проход Десепшн.

— Знаю. — Вентерс коротко рассмеялся. — Скоро он сделает из меня скотокрада. Но, Джейн, отсюда пятьдесят миль нет воды, а ближайшая — в каньоне. Мне нужно напиться самому и напоить коня. Вот! Ещё всадники. Они выезжают.

— Красное стадо на склоне, к Проходу.

Сумерки быстро сгущались. Отряд всадников пересёк тёмную полосу низины, становясь отчётливее, когда поднимался по склону. Тишину разорвал ясный оклик подъезжающего всадника, и почти как трубный зов охотничьего рога, донёсся ответный клич. Выезжающие всадники двигались стремительно, резко обозначились, поднявшись на гребень, — дикие и чёрные над горизонтом, — а затем спустились, растворяясь в пурпуре полыни.

— Надеюсь, они не встретят Ласситера, — сказала Джейн.

— И я надеюсь, — ответил Вентерс. — К этому часу всадники ночной смены уже знают, что случилось сегодня. Но Ласситер, скорее всего, будет держаться от них подальше.

— Берн, кто такой Ласситер? Для меня он всего лишь имя — страшное имя.

— Кто он? Не знаю, Джейн. Никто из тех, кого я встречал, его не знает. Говорит немного по-техасски, как Милли Эрн. Ты заметила это?

— Да. Как странно, что он знал о ней! А ведь она прожила здесь десять лет и уже два года как умерла. Берн, что тебе известно о Ласситере? Расскажи, что он натворил — почему ты сказал Таллу, что станешь ещё одним Ласситером?

— Джейн, я лишь слышал кое-что — слухи, россказни, большей части которых не верил. В Глейзе его имя было известно, но никто из знакомых мне всадников или владельцев ранчо там его в глаза не видел. В Стоун-Бридже я о нём и не слыхал. Но в Стерлинге и селениях к северу о нём говорили часто. Я не бывал в селении, которое бы он посещал. Ходило много противоречивых рассказов о нём и его делах. Одни говорили, что он расстрелял то или иное мормонское селение, другие это отрицали. Я склонен верить, что расстрелял, — а ты знаешь, как мормоны умеют скрывать правду. Но было одно, в чём сходились все, — что он то, что здешние всадники зовут стрелком. Человек с поразительной быстротой и меткостью в обращении с кольтом. А теперь, увидев его сам, я знаю больше. Ласситер родился без страха. Я наблюдал за ним глазами, что видели в нём друга. Никогда не забуду то мгновение: я сразу узнал его по излюбленной позе перед выхватом оружия, о которой мне столько рассказывали. Тогда-то я и выкрикнул его имя. Думаю, этот крик спас Таллу жизнь. Во всяком случае, я знаю: между Таллом и смертью в тот миг не было и волоска. Шевельни он или кто из его людей хоть пальцем вниз…

Вентерс не договорил, но от одного намёка Джейн вздрогнула.

Бледное зарево на западе меркло, сливаясь сумерками с ночью. Полынь теперь раскинулась чёрная и угрюмая. Одна тусклая звезда замерцала в юго-западном небе. Стук копыт стих, и тишину нарушал лишь слабый, сухой шелест тополиных листьев на мягком ночном ветру.

В этот покой и тишь вдруг ворвался пронзительный лай койота, и издалека, из темноты, донёсся слабый ответный отклик спутницы.

— Слышишь, полынные псы лают, — сказал Вентерс.

— Не люблю их слушать, — отозвалась Джейн. — Ночью, когда я порой лежу без сна, слушая этот долгий вой, или отрывистый лай, или дикий крик, я думаю о тебе, спящем где-то в полыни, и сердце моё щемит.

— Джейн, слаще этой музыки не сыскать, да и постели лучше мне не надо.

— Только подумать! У таких людей, как Ласситер и ты, нет ни дома, ни удобства, ни отдыха, ни места, где приклонить усталую голову. Что ж!.. Наберёмся терпения. Гнев Талла может остыть, и время нам поможет. Ты мог бы оказать какую-нибудь услугу селению — как знать? Предположим, ты нашёл бы давно неведомое укрытие Олдринга с его бандой и сказал об этом моим всадникам? Это разбило бы гадкие намёки Талла и вернуло бы тебе доброе имя. Годами мои всадники выслеживали следы украденного скота. Ты не хуже меня знаешь, как дорого нам обходятся наши пастбища в этом диком краю. Олдринг угоняет наш скот в лабиринт обманчивых каньонов, а где-то далеко на севере или востоке выгоняет его на рынки Юты. Если ты проведёшь время в проходе Десепшн, попробуй найти эти тропы.

— Джейн, я уже думал об этом. Попробую.

— Мне пора идти. И это мучительно, ведь теперь я никогда не могу быть уверена, что увижу тебя снова. Но завтра, Берн?

— Завтра непременно. Буду ждать Ласситера и въеду в селение вместе с ним.

— Доброй ночи.

Затем она оставила его и пошла прочь — белая, скользящая фигура, что вскоре растаяла в тенях.

Вентерс подождал, пока не услышал слабый стук закрывшейся двери, убедивший его, что она добралась до дома, а затем, подхватив винтовку, бесшумно скользнул сквозь кусты, вниз с пригорка и дальше, под тёмными деревьями, к краю рощи. Небо теперь переходило из серого в синее; звёзды начинали пробиваться сквозь прежнюю черноту; и с широкого плоского простора перед ним веял прохладный ветер, благоухающий дыханием полыни. Держась ближе к краю тополиной рощи, он быстро и бесшумно двинулся на запад. Роща тянулась долго, и он ещё не дошёл до её конца, когда услышал нечто, заставившее его остановиться. Тихий, глухой перестук подсказал ему, что сюда приближаются кони. Он опустился в темноте, выжидая, вслушиваясь. Куда раньше, чем он рассчитывал, судя по звуку, к его изумлению, он различил всадников совсем рядом. Они ехали вдоль края полыни, и он тотчас понял: копыта коней обмотаны, чтобы заглушить стук. Бледный звёздный свет позволил ему смутно различить всадников. Но глаза его были зорки и привычны к темноте, и, вглядевшись пристальнее, он узнал грузную фигуру и чернобородое лицо Олдринга и гибкий, стройный облик лейтенанта угонщика — всадника в маске. Они проехали мимо; тьма поглотила их. Затем, дальше, в полыни, почти беззвучно, точно призраки, проехал тёмный, плотный отряд всадников — и тоже растаял в ночи.

Глава III. Янтарный Источник

Не было ничего необычного в том, что Олдринг с несколькими своими людьми наведывался в Коттонвудс средь бела дня, но чтобы он крался в темноте, обмотав копыта коней, — это означало, что затевается недоброе. Более того, Вентерсу присутствие всадника в маске рядом с Олдрингом показалось особенно зловещим. Ибо вокруг этого человека царила тайна: он редко проезжал через селение, а если и проезжал, то стремительно; всадники редко встречались днём в полыни, но где бы он ни проехал, за ним всегда тянулись дела столь же тёмные и загадочные, как и маска, которую он носил. Банда Олдринга не ограничивалась угоном скота.