Всадники пурпурной полыни

Вентерс лежал притаившись в тени тополей, обдумывая эту случайную встречу, и немало времени прошло, прежде чем он счёл безопасным двинуться дальше. Затем, внезапно решившись, он повернул в другую сторону и пошёл обратно вдоль рощи. Дойдя до тропы, что вела к дому Джейн, он решил спуститься в селение. И он поспешил вперёд быстрыми, мягкими шагами. Миновав рощу, он вышел на единственную улицу. Она была широкой, обсаженной высокими тополями, и под каждым рядом деревьев, за пешеходной тропой, тянулись канавы, по которым бежала вода из источника Джейн Уизерстин.

Между деревьями мерцали огоньки свечей в домах, а дальше пылали яркие окна лавок селения. Подойдя ближе, Вентерс увидел кучки мужчин, стоявших вместе в серьёзной беседе. Обычного слоняющегося без дела люда на углах, скамьях и крыльцах не было видно. Держась в тени, Вентерс подходил всё ближе и ближе, пока не расслышал голоса. Но разобрать слова не мог. Он узнавал многих мормонов и напряжённо высматривал Талла с его людьми, но тщетно. Вентерс заключил, что угонщики не проезжали по улице селения. Без сомнения, эти серьёзные люди обсуждали приезд Ласситера. Но Вентерс был почти уверен, что намерения Талла на его счёт в тот день не были и не будут раскрыты.

Так что Вентерс, видя, что узнать больше нечего, повернул обратно. Церковь стояла тёмная, дом епископа Дайера рядом с ней — тоже тёмный, как и домик Талла. В любой другой вечер в этот час там горели бы огни, и Вентерс отметил это необычное отсутствие света.

Уже выходя с улицы, чтобы обогнуть рощу, он снова пригнулся, заслышав рысь коней. Вскоре он различил двух всадников, скачущих к нему навстречу. Он прижался к тени дерева. Звёздный свет, теперь ставший ярче, снова помог ему, и он разглядел могучую фигуру Талла, а рядом с ним — коротенькую, приземистую, как у лягушки, фигуру всадника Джерри. Они молчали и проехали мимо, скрывшись из виду.

Вентерс шёл своей дорогой с озабоченным, мрачным умом, перебирая события минувшего дня, пытаясь угадать, что зреет в ночи. Мысли одолевали его. Там, в тёмной роще, жила женщина, что была ему другом. А он крадётся вокруг её дома, украдкой сжимая оружие, точно индеец, — человек без места, без народа, без цели. Над ней нависла тень мрачной, скрытой, тайной власти. Ни одна королева не раздавала бы столь щедро из своей обильной казны, как Джейн Уизерстин раздавала своему народу — и тем несчастным, кого её народ ненавидел. Она просила лишь того божественного права, что причитается всем женщинам, — свободы: любить и жить так, как велит сердце. И всё же молитва её и надежда были напрасны.

«Годами я вижу, как над ней и над селением Коттонвудс собирается гроза, — бормотал Вентерс, шагая дальше. — Скоро она разразится. Мне не по нраву эти виды на будущее». В ту ночь селяне шептались на улице — а ночные всадники-угонщики обматывали копыта коней — а Талл втайне вершил свои дела — а там, в полыни, скрывался человек, что нёс с собой нечто ужасное, — Ласситер!

Вентерс миновал тёмные тополя и, войдя в полынь, начал подниматься по отлогому склону. Он держал направление на западную звезду. Время от времени он останавливался прислушаться и слышал лишь привычный лай койота, да шум ветра, да шелест полыни. Вскоре справа от него смутно вырисовалась низкая груда камней, и, повернув туда, он тихо свистнул. Из камней выскользнул пёс, что запрыгал вокруг него, поскуливая. Он вскарабкался по неровным, разбитым камням, осторожно выбирая путь, а затем спустился вниз. Здесь было темнее и не так дуло ветром. Белое пятно указало ему путь. Это была другая собака, спящая, свернувшись клубком между седлом и вьюком. Пёс проснулся и стукнул хвостом в знак приветствия. Вентерс положил седло вместо подушки, завернулся в одеяла, лицом кверху, к звёздам. Белый пёс прижался к нему поближе. Другой заскулил и прошлёпал несколько шагов к возвышению, где улёгся на страже. И в этом диком укрытии Вентерс закрыл глаза под огромными белыми звёздами и глубокой сводчатой синевой, с горечью сравнивая их одиночество со своим собственным, и уснул.

Когда он проснулся, уже рассвело, и всё вокруг было светло-стальным. В воздухе стоял холодный привкус. Поднявшись, он приветствовал ласкающихся собак и размял затёкшее тело, а затем, собрав пучки сухих полынных веток, развёл костёр. Полоски вяленого мяса, подержанные над огнём, послужили завтраком ему и собакам. Он напился из фляги. Больше в его снаряжении ничего не было; он уже привык к скудному костру. Затем он сел у огня, раскрыв ладони к теплу, и стал ждать. Ожидание было его главным занятием на протяжении месяцев, и он и сам едва понимал, чего ждёт, — разве что течения часов. Но теперь он предчувствовал скорое действие; день сулил новую встречу с Ласситером и Джейн, быть может, вести об угонщиках; а назавтра он собирался взять след к проходу Десепшн.

И пока он ждал, он разговаривал со своими псами. Он звал их Ринг и Уайти; это были овчарки, наполовину колли, наполовину дирхаунды, превосходно сложённые, отлично выученные. Казалось, при всех превратностях его судьбы эти псы понимали, чего они для него стоят, и сообразно этому распределяли свою привязанность и преданность. Уайти смотрел на него мрачными глазами, полными любви, а Ринг, притаившись на небольшом возвышении неподалёку, нёс неустанную стражу. Когда взошло солнце, белый пёс сменил другого на посту, а Ринг улёгся спать у ног хозяина.

Понемногу Вентерс скатал одеяла, связал их вместе со своим скудным вьюком, а затем выбрался наверх поискать коня. Вскоре он увидел его — неподалёку, в полыни, — и пошёл за ним. В этом краю, где каждый всадник хвалился добрым конём и жаждал скачки, где чистокровки паслись на дивных пастбищах, Вентерс ездил верхом на коне, что был печальным свидетельством его невзгод.

Затем, привалившись спиной к камню, Вентерс обратился лицом к востоку и, с прутиком в праздной руке, стал ждать. Великолепный солнечный свет наполнил долину пурпурным пламенем. Перед ним, слева, справа, волнуясь, катясь, опускаясь, поднимаясь, точно низкие валы пурпурного моря, простиралась полынь. Из рощи тополей, зелёного пятна на пурпуре, тускло-красным отблескивал старый каменный дом Джейн Уизерстин. А оттуда тянулась широкая зелень садов и огородов селения, отмеченная стройными тополями; а дальше сияло тёмное, густое богатство люцерновых полей. Бесчисленные красные, чёрные и белые крапинки пестрели полынь — это были коровы и лошади.

Так, наблюдая и ожидая, Вентерс дал времени истечь. Наконец он увидел коня, поднявшегося над гребнем, и узнал в нём вороного Ласситера. Взобравшись на самый высокий камень, чтобы обозначиться на фоне неба, он встал и замахал шляпой. Почти мгновенный разворот коня Ласситера подтвердил остроту глаза этого всадника. Затем Вентерс спустился, оседлал коня, привязал вьюк и, сказав словечко своим псам, уже собирался выехать навстречу Ласситеру, но передумал и решил подождать его здесь, на возвышении, откуда открывался хороший обзор.

Давно Вентерс не испытывал дружеского приветствия от мужчины. Ласситер отогрел в нём то, что успело остыть от заброшенности. И когда он ответил тем же — крепким пожатием железной руки, что держала его собственную, — и встретил серые глаза, он понял: они с Ласситером станут друзьями.

— Вентерс, давай потолкуем немного, прежде чем спускаться туда, — сказал Ласситер, спуская поводья. — Я не тороплюсь. Славные у тебя псы. — Взглядом всадника он оценил стати коня Вентерса, но своих мыслей не высказал. — Ну что, случилось чего после того, как я тебя вчера оставил?

Вентерс рассказал ему об угонщиках.

— Я был надёжно укрыт в полыни, — ответил Ласситер, — и никого не видел и не слышал. Олдринг тут, видать, крепко держит верх. Не новость по всей Юте, как он хоронится в каньонах и следов не оставляет. — Ласситер помолчал мгновение. — Мы с Олдрингом не были совсем уж чужими друг другу несколько лет назад, когда он гонял скот к переправе Бостила, у истоков Рио-Вирхин. Но там его прижали, и теперь он гоняет скот куда-то в другое место.

— Ласситер, ты его знал? Скажи, он мормон или иноверец?

— Не скажу точно. Знавал я мормонов, что притворялись иноверцами.

— Ни один мормон не станет так притворяться, разве что если он угонщик, — заявил Вентерс.

— Может, и так.

— Тяжёлый это край для всякого, но тяжелее всего для иноверцев. Знавал ты хоть одного иноверца, что процветал бы среди мормонов?

— Не знавал.

— Что ж, я хочу выбраться из Юты. У меня мать жива, в Иллинойсе. Хочу домой. Уже восемь лет прошло.

Сочувствие пожилого мужчины побудило Вентерса рассказать свою историю. Он уехал из Куинси, сбежал искать удачи на золотых приисках, но так и не добрался дальше Солт-Лейк-Сити, скитался тут и там — то помощником, то возчиком, то пастухом — и постепенно двинулся на юг, через водораздел, через пустоши, вверх по суровому плато, через перевалы, к самым дальним пограничным поселениям. Здесь он стал всадником полыни, обзавёлся собственным скотом и некоторое время процветал, пока случай не привёл его на службу к Джейн Уизерстин.

— Ласситер, остальное тебе рассказывать незачем.

— Что ж, для меня это не новость. Я знаю мормонов. Я видел странную любовь их женщин, и терпение, и жертвенность, и молчание, и то, что я называю безумием во имя их представления о Боге. А напротив этого я видел уловки мужчин. Они действуют заодно, все вместе, во тьме. Ни один человек не выстоит против них, если не возьмётся таскать оружие. Ведь мормоны не скоры на убийство. Это единственное доброе, что я когда-либо видел в их вере. Вентерс, поверь мне на слово: у этих мормонов не всё в порядке с головой. Иначе разве мог бы мормон жениться на второй женщине, уже имея жену, да ещё называть это долгом?

— Ласситер, ты думаешь так же, как я, — отозвался Вентерс.

— Как же тогда вышло, что ты ни разу не наставил ствол на Талла или кого из них? — с любопытством спросил всадник.

— Джейн умоляла меня, просила быть терпеливым, закрывать глаза. Она даже забрала у меня оружие. Я всё потерял, прежде чем успел опомниться, — ответил Вентерс, и краска бросилась ему в лицо. — Но, Ласситер, послушай. Из этого крушения я спас винчестер, два кольта и вдоволь патронов. Я перенёс всё это в проход Десепшн. Там, почти каждый день на протяжении полугода, я упражнялся с винтовкой, пока ствол не жёг мне руки. Отрабатывал выхват — стрельбу из кольта — час за часом!

— Вот это мне уже интересно, — сказал Ласситер, резко вскинув голову и сосредоточив на Вентерсе серый взгляд. — Умел ты выхватывать оружие ещё до того, как начал эти упражнения?

— Умел. А теперь… — Вентерс сделал молниеносное движение.

Ласситер улыбнулся, а затем его обожжённые солнцем веки сузились, пока глаза не превратились в узкие серые щели.

— Ты убьёшь Талла! — Он не спрашивал — он утверждал.

— Я обещал Джейн Уизерстин, что постараюсь избегать Талла. Я сдержу слово. Но рано или поздно мы с Таллом столкнёмся. Как я сейчас настроен — стоит ему хоть взглянуть на меня, и я выхвачу оружие!

— Полагаю, так и будет. Там, внизу, скоро будет сущий ад. — Он помолчал мгновение, стегнул хлыстом по кусту полыни. — Вентерс, раз уж ты и так изрядно взвинчен, расскажи мне историю Милли Эрн.

Волнение Вентерса улеглось перед тенью подавляемого нетерпения в вопросе Ласситера.

— Историю Милли Эрн? Что ж, Ласситер, расскажу, что знаю. Милли Эрн жила в Коттонвудсе уже не первый год, когда я туда приехал, и большая часть того, что я расскажу, случилась ещё до меня. Я узнал её довольно хорошо. Она была хрупкой, тщедушной женщиной, помешанной на вере. У меня сложилась мысль, которую я никогда не высказывал вслух, — что в глубине души она была скорее иноверкой, чем мормонкой. Но она слыла мормонкой, и уж точно у неё были замкнутые уста, как у всякой мормонки. Ты знаешь, в каждом мормонском селении есть женщины, что кажутся нам загадочными, но вокруг Милли тайны было больше обычного. Когда она приехала в Коттонвудс, у неё была красивая маленькая девочка, которую она страстно любила. Открыто в Коттонвудсе Милли не считалась мормонской женой. Но что она в самом деле была мормонской женой, я не сомневаюсь. Может, другая жена или жёны того мормона не желали её признавать. Такое случается в этих селениях. Мормонские жёны носят ярмо, но и они бывают ревнивы. Что бы ни привело Милли в этот край — любовь или религиозное безумие, — она в этом раскаялась. Она бросила учить в сельской школе. Ушла из церкви. И начала бороться против мормонского воспитания для своей девочки. Тогда мормоны стали закручивать гайки — медленно, как это у них заведено. В конце концов ребёнок исчез. По слухам — «потерялся». Дитя украли, я это знаю. Как и ты. Это сломило Милли Эрн. Но она жила надеждой. Стала рабыней. Изводила сердце, душу и самую жизнь, чтобы вернуть дочь. Больше она о ней не слышала ничего. И тогда она угасла… Я вижу её как сейчас — хрупкое создание, такое прозрачное, что, казалось, сквозь неё можно было смотреть, — белая, как пепел, — и глаза её!.. Её глаза всегда преследовали меня. У неё был один настоящий друг — Джейн Уизерстин. Но Джейн не могла исцелить разбитое сердце, и Милли умерла.

Несколько мгновений Ласситер не проронил ни слова и не повернул головы.

— Этот человек! — воскликнул он наконец сдавленным голосом.

— Понятия не имею, кто был тот мормон, — ответил Вентерс. — И никто из иноверцев в Коттонвудсе не имеет.

— А Джейн Уизерстин знает?

— Знает. Но и калёным железом это имя из неё не выжечь!

Не проронив больше ни слова, Ласситер тронулся в путь, ведя коня в поводу, и Вентерс со своими псами последовал за ним. Через полмили спуска они вошли в пышные заросли ив и вскоре оказались на открытой поляне, устланной травой, точно густым зелёным бархатом. Их слух наполнили шум бегущей воды и птичье пение. Вентерс подвёл товарища к тенистой беседке и показал ему Янтарный Источник. Это был великолепный поток чистой янтарной воды, бьющий из тёмного, выложенного камнем отверстия. Ласситер опустился на колени и напился, задержался, чтобы напиться ещё раз. Он не сказал ни слова, но Вентерс и не нуждался в словах. После своего коня всадник полыни больше всего на свете любил источник. А этот источник был самым прекрасным и удивительным из всех, что знали нагорные всадники южной Юты. Именно этот источник сделал старого Уизерстина феодальным владыкой, а теперь позволял его дочери возвращать долг, что некогда отец её взимал с тружеников полыни.

Источник бил бурлящим потоком и весело мчался вниз, прокладывая себе стремительный путь вдоль русла, обрамлённого ивами. Мох, папоротники и лилии свешивались над его зелёными берегами. Если не считать грубо отёсанных камней, что удерживали и направляли воду, эта ивовая чаща и поляна были оставлены такими, какими их создала природа.

Ниже располагались три искусственных пруда, один над другим, обвалованные насыпями земли, а вокруг них поднимались высокие, зеленолиственные стволы тополей. Утки испещряли зеркальную гладь прудов; голубая цапля неподвижно стояла на водном шлюзе; зимородки со стрекочущим полётом проносились вдоль тенистых берегов; белый ястреб парил в вышине; а из деревьев и кустов доносилась песнь малиновок и пересмешников. Всё это разительно отличалось от бескрайних склонов одинокой полыни и дикого скального окружения за ними. Вентерс думал о женщине, что любила птиц, и зелень листвы, и журчание воды.

Дальше по склону, чуть ниже третьего, самого большого пруда, располагались загоны, широкий каменный амбар, открытые навесы, курятники и хлева. Здесь стояли облака пыли, раздавался стук копыт, резвились жеребята и ревели ослы. Ржущие кони теснились у изгородей загонов. А в маленьких окнах амбара мелькали и мотались головы гнедых, вороных и чалых коней. Когда двое мужчин вошли на огромный скотный двор, шум вокруг усилился со всех сторон. Однако этот приём не поддержали несколько работников и мальчишек, что тотчас скрылись из виду.

Вентерс и Ласситер уже поворачивали к дому, когда в проулке показалась Джейн, ведя коня. В юбке для верховой езды и блузе она словно утратила часть своей статной величавости и больше походила на девушку-наездницу, чем на хозяйку Уизерстина. Она сияла улыбкой, и приветствие её было тепло и сердечно.

— Добрые вести, — объявила она. — Я побывала в селении. Всё тихо. Я ожидала — сама не знаю чего. Но никакого волнения нет. А Талл уехал по дороге на Глейз.

— Талл уехал? — спросил Вентерс с удивлением. Он размышлял, что могло увести Талла прочь. Не для того ли, чтобы избежать новой встречи с Ласситером? Не связано ли это как-то с вероятной близостью Олдринга и его шайки?

— Уехал, да, слава богу, — ответила Джейн. — Теперь у меня будет покой, хоть ненадолго. Ласситер, я хочу показать вам своих лошадей. Вы всадник, вам судить о лошадиных статях. У некоторых моих лошадей арабская кровь. Отец добыл лучшую свою линию в Неваде, у индейцев, что утверждали, будто их кони — потомки исконной породы, оставленной испанцами.

— Что ж, мэм, та, на которой вы ездили, мне глянулась, — сказал Ласситер, обходя резвую, чисто сложённую, статную чалую кобылу.

— Где мальчики? — спросила она, оглядываясь. — Джерд, Пол, где вы? Эй, выводите лошадей.

Звук падающих внутри амбара жердей послужил сигналом для коней — они дёрнули головами в окнах, зафыркали, застучали копытами. Затем они высыпали из дверей — вереница чистокровок — заплясали по двору, вскинув головы и хвосты, разметав гривы. Они остановились поодаль, встали, разглядывая пришедших, затем медленно двинулись вперёд, приветствуя хозяйку ржанием, а незнакомцев и их коней — недоверчивым фырканьем.

— Идите… идите… идите, — звала Джейн, протягивая руки. — Да что же вы, Бэллс… Рэнгл, где ваши манеры? Идём, Чёрная Звезда… идём, Ночь. Ах вы, красавцы! Мои полынные скакуны!

К ней подошли только двое — те, кого она звала Ночью и Чёрной Звездой. Вентерс никогда не глядел на них без восхищения. Первая была мягкой, глубоко-чёрной, второй — сверкающе-чёрным, и оба были совершенно схожи размером — оба высокие и длинноногие, широкие в плечах, с гибкими, мощными ногами. То, что они были любимцами женщины, сказывалось в блеске шерсти, в тонкости гривы. Сказывалось и в свете больших глаз, и в кроткой готовности потянуться навстречу.

— Не видывал таких, — таково было одобрение Ласситера, — а на своём веку я повидал немало лошадей. Что ж, мэм, если бы вам вздумалось совершить долгую и быструю скачку через полынь — скажем, бежать с возлюбленным…

Ласситер закончил на этом с суховатым юмором, но за словами крылся и смысл. Джейн зарделась и лукаво взглянула на него.

— Осторожнее, Ласситер, я могу принять это за предложение, — весело отозвалась она. — Опасно предлагать побег мормонке. Что ж, я вас ждала. Теперь как раз удобный час показать вам могилу Милли Эрн. Дневные всадники уже уехали, а ночные ещё не вернулись. Берн, что ты об этом думаешь? Стоит ли мне тревожиться? Ты же знаешь, меня приходится заставлять тревожиться.

— Что ж, для ночной смены не в обычае возвращаться так поздно, — медленно ответил Вентерс, и взгляд его искал взгляда Ласситера. — Скот обычно спокоен после темноты. Хотя, бывало, я видел, как даже койот мог всполошить твоё белое стадо.

— Я отказываюсь заранее искать беду. «Идёмте», —сказала Джейн.

Они сели верхом и, с Джейн во главе, поехали по проулку, а затем, свернув на скотью тропу, двинулись на запад. Псы Вентерса бежали следом. С этой стороны ранчо вид отличался от того, что открывался с другой; ближний план был неровным, а полынь — суровее и не столь яркой красками; здесь не было тёмно-синих линий каньонов, что приковывали бы взгляд, ни вздымающихся скальных стен. Тянулась долгая пологая покатость в серую даль. Вскоре Джейн свернула с тропы прямо в полынь, а затем спешилась и бросила поводья. Мужчины последовали её примеру. Затем, пешком, они пошли за ней и вышли, наконец, на край невысокого обрыва. Она прошла мимо нескольких земляных бугорков и остановилась перед едва различимым холмиком. Он лежал в тени раскидистого куста полыни, у самого края уступа; всадник мог бы перескочить его на коне, так и не распознав могилы.

— Здесь!

Она говорила с печалью на лице, но не предложила объяснения тому, что могила оставалась безымянной и заброшенной. У неё лежал маленький пучок бледных, душистых лавандовых маргариток, посаженных, без сомнения, самой Джейн.

— Я прихожу сюда только затем, чтобы вспомнить и помолиться, — сказала она. — Но следов не оставляю!

Могила в полыни! Как одиноко было это последнее пристанище Милли Эрн! Ни тополей, ни люцерновых полей не было видно, не было и скалы, гряды или можжевельника, что могли бы нарушить однообразие. Серые склоны, отливающие пурпуром, дикие и пустынные, с ветром, что колыхал полынь, тянулись до самого смутного горизонта.

Ласситер посмотрел на могилу, а затем в пространство. В этот миг он казался фигурой, отлитой из бронзы.

Джейн тронула Вентерса за руку и увела его назад, к лошадям.

— Берн! — воскликнула Джейн, когда они оказались вне пределов слышимости. — Что если Ласситер — муж Милли, отец той девочки, что пропала так давно!

— Может быть, Джейн. Едем дальше. Если он захочет снова нас увидеть, он придёт.

Так они сели верхом и выехали на скотью тропу, и начали подъём. С высоты гряды, откуда они начинали спуск, Вентерс оглянулся назад. Ласситера он не увидел, но взгляд его, невольно устремившийся дальше по пологому склону, уловил движущееся облако пыли.

— Гляди, всадник!

— Да, вижу, — сказала Джейн.

— Этот парень скачет во весь опор. Джейн, что-то неладно.

— О да, должно быть, так… Как он мчится!

Конь скрылся в полыни, и лишь клубы пыли отмечали его путь.

— Он срезает путь напрямик — правит прямо к загонам.

Вентерс и Джейн пустили коней в галоп и осадили их у поворота проулка. Этот проулок вёл вниз, направо от рощи. Внезапно в его нижнем конце мелькнул гнедой конь. Затем Вентерс уловил частый, ритмичный стук копыт. Вскоре его острый глаз узнал раскачивание всадника в седле.

— Это Джадкинс, твой иноверный всадник! — вскричал он. — Джейн, когда Джадкинс скачет так, это значит — беда!

Глава IV. Проход Десепшн

Всадник примчался громовым галопом и едва не швырнул наземь своего коня, покрытого пеной, в резкой остановке. Это был человек-великан с бесстрашными глазами.

— Джадкинс, вы весь в крови! — вскрикнула Джейн в испуге. — О, вас подстрелили!

— Пустяки, мисс Уизерстин. Царапнуло плечо. Я весь мокрый, да и конь взмылился, так что не всё это кровь.

— Что случилось? — резко спросил Вентерс.

— Угонщики увели красное стадо.

— Где мои всадники? — потребовала ответа Джейн.

— Мисс Уизерстин, всю ночь я был со стадом один. На рассвете нынче утром угонщики нагрянули. Начали стрелять в меня, едва завидев. Гнались за мной долго и далеко, палили не переставая, но я ушёл.

— Джад, они хотели тебя убить, — заявил Вентерс.

— Вот уж не знаю, — отозвался Джадкинс. — Хотели они меня крепко. Да только не в обычае угонщиков тратить время, гоняясь за одним всадником.

— Слава богу, что ты ушёл, — сказала Джейн. — Но мои всадники — где они?

— Не знаю. Ночной смены не было там, когда я подъехал вчера вечером, а нынче утром я не встретил ни одного дневного.

— Джадкинс! Берн, на них напали — их убили люди Олдринга!

— Не думаю, — решительно ответил Вентерс. — Джейн, твои всадники не выезжали в полынь.

— Берн, что ты имеешь в виду? — Джейн Уизерстин смертельно побледнела.

— Помнишь, что я говорил о невидимой руке?

— О!.. Немыслимо!

— Хотел бы я на это надеяться. Но боюсь… — Вентерс не договорил, покачав головой.

— Берн, ты озлоблен, но это лишь естественно. Подождём, увидим, что случилось с моими всадниками. Джадкинс, идёмте со мной в дом. Нужно перевязать вашу рану.

— Джейн, я узнаю, куда Олдринг гонит стадо, — поклялся Вентерс.

— Нет, нет! Берн, не рискуй сейчас — когда у угонщиков такое настроение на стрельбу.

— Я еду. Джад, сколько голов было в том красном стаде?

— Две с половиной тысячи.

— Ого! Да на что Олдрингу столько скота? Сотня голов — уже большая кража. Нужно разузнать.

— Не езди, — взмолилась Джейн.

— Берн, тебе нужен конь, что умеет бегать. Мисс Уизерстин, если позволите совет, — заставьте его взять быстрого коня, или вовсе не пускайте.