Всадники пурпурной полыни

— О, да это же просто мальчик!.. Что? Неужто это и есть всадник Олдринга в маске?

Мальчик подавал признаки возвращающегося сознания. Он шевельнулся; губы дрогнули; маленькая смуглая рука сжалась на блузе.

Вентерс опустился на колени, охваченный нарастающим ужасом от содеянного. Его пуля вошла в правую сторону груди всадника, высоко, у самого плеча. Дрожащими руками Вентерс развязал чёрный шарф и разорвал мокрую от крови блузу.

Сперва он увидел зияющую рану, тёмно-красную на белизне кожи, из которой сочилась тонкая алая струйка. А затем — изящную, прекрасную округлость женской груди!

— Женщина! — вскричал он. — Девушка!.. Я убил девушку!

Она вдруг открыла глаза, что пронзили Вентерса насквозь. Они были бездонно-синими. В них читалось сознание смерти, слитые воедино ужас и боль, но не сознание зрения. Она не видела Вентерса. Она глядела в неведомое.

Затем нахлынул приступ жизненных сил. Она забилась в муках возвращающейся силы, и в этих судорогах едва не вырвалась из рук Вентерса. Медленно она обмякла и осела назад. Обнажённая рука потянулась к ране и прижала её так сильно, что запястье наполовину утонуло в груди. Кровь сочилась меж раздвинутых пальцев. И она взглянула на Вентерса глазами, что теперь его видели.

Он проклинал себя и свою безошибочную меткость, которой так гордился. Он видел такой же взгляд у покалеченной антилопы, которую собирался прикончить ножом. Но в её взгляде было бесконечно больше — откровение смертной души. В нём были и инстинктивное цепляние за жизнь, и осознанная беспомощность, и страшное обвинение поражённого существа.

— Прости меня! Я не знал! — вырвалось у Вентерса.

— Ты застрелил меня… ты меня убил! — прошептала она, задыхаясь, судорожными глотками воздуха. На губах её выступила трепещущая кровавая пена. По этому Вентерс понял: воздух в её лёгких смешивался с кровью. — О, я знала… это случится… когда-нибудь!.. О, как жжёт!.. Держи меня… я падаю… всё темнеет… Ах, Боже!.. Пощади…

Её напряжённое тело содрогнулось долгой дрожью и обмякло, безжизненное, белое, точно снег, с закрытыми глазами.

Вентерс подумал тогда, что она умерла. Но слабое биение её груди убедило его, что жизнь ещё теплится. Смерть казалась делом лишь нескольких мгновений, ибо пуля прошла её насквозь. Тем не менее он оторвал листья полыни с куста и, плотно прижав их к ране, перевязал ей плечо чёрным шарфом, крепко завязав его под мышкой. Затем застегнул блузу, скрыв от глаз эту окровавленную, обвиняющую грудь.

«Что же теперь?» — спрашивал он себя, лихорадочно соображая. — «Нужно уходить отсюда. Она умирает — но я не могу её бросить».

Он быстро оглядел полынь к северу и не заметил ничего живого. Затем поднял сомбреро девушки и маску. На этот раз маска потрясла его не меньше, чем в первый раз, когда он снял её с её лица. Ведь в этой женщине он забыл об угонщике, а этот чёрный лоскут войлочной ткани подтверждал: перед ним — всадник Олдринга в маске. Вентерс разгадал тайну. Он подсунул под неё винтовку и, осторожно подняв её на ней, двинулся обратным путём. Пёс шёл в его тени. А конь, что стоял понуро рядом, последовал без зова. На обратном пути Вентерс выбирал самые густые пучки травы и заросли полыни. То и дело он оглядывался через плечо. Он не отдыхал. Его заботило лишь одно — не растрясти девушку и скрыть свой след. Достигнув узкого каньона, он повернул и держался вплотную к стене, пока не достиг своего укрытия. Войдя в плотную дубовую чащу, он с трудом пробивал себе путь. Но, держа свою ношу почти вертикально, скользя боком и нагибая молодые деревца, он пробрался внутрь. Через полынь и траву он поспешил к роще серебристых елей.

Он опустил девушку наземь, почти боясь взглянуть на неё. Хотя бледная и холодная, как мрамор, она была жива. Только теперь Вентерс осознал, каких сил стоил ему этот долгий перенос. Он сел отдохнуть. Уайти обнюхал бледную девушку, заскулил и подполз к ногам Вентерса. Ринг лакал воду в русле источника.

Вскоре Вентерс вышел на открытое место, поймал коня и, проведя его через чащу, расседлал и привязал длинным поводом. Рэнгл на миг оторвался от пастьбы, чтобы заржать и вскинуть голову. Вентерс чувствовал, что не сможет спокойно отдыхать, пока не поймает коня второго угонщика; и вот, взяв винтовку и подозвав Ринга, он отправился в путь. Быстро, но осторожно он пробрался через каньон к овалу и дальше, к скотьему следу. Немногие следы, что могли бы его выдать, он затёр, так что выследить его смог бы лишь опытный следопыт. Затем, то и дело настороженно оглядываясь на полынь, он принялся сгонять коня угонщика. Это оказалось на удивление легко. Он свёл коня в низину, скрытую от глаз с противоположной стороны овала, вдоль тенистой западной стены, и так — до самого своего каньона и потаённого лагеря.

Глаза девушки были открыты; на щеках горело лихорадочное пятно; она простонала что-то невнятное Вентерсу, но по движению её губ он понял, что она хочет воды. Приподняв её голову, он поднёс флягу к её губам. После этого она снова впала в беспамятство или слабость, схожую с ним. Вентерс, однако, заметил, что жгучий румянец сменился прежней бледностью.

Солнце село за высокий гребень каньона, и прохладная тень затемнила стены. Вентерс накормил псов и надел недоуздок на коня мёртвого угонщика. Рэнглу он позволил пастись без привязи. Покончив с этим, он нарезал еловых ветвей и соорудил для девушки навес. Затем, бережно уложив её на одеяло, он подвернул края. Вторым одеялом он укутал собственные плечи и нашёл удобное место у ствола ели, что поддерживала маленький навес. Ринг и Уайти лежали неподалёку — один спал, другой был настороже.

Вентерс страшился ночного бдения. По ночам разум его был деятелен, а на этот раз ему предстояло бодрствовать, думать и чувствовать рядом с умирающей девушкой, которую он почти что убил. Тысячу оправданий он придумывал для себя, но ни одно не меняло ни его поступка, ни его самоосуждения.

Ему казалось, что когда ночь становилась совсем чёрной, он видел её белое лицо гораздо отчётливее.

— Скоро она уйдёт, — сказал он, — и избавится от мук — слава богу!

Каждые несколько минут его настигала уверенность в её смерти, и тогда он склонялся и прижимал ухо к её груди. Сердце ещё билось.

Ранняя ночная чернота прояснилась до холодного звёздного света. Кони не двигались, и ничто не тревожило смертную тишину каньона.

«Похороню её здесь, — думал Вентерс, — и пусть могила её будет такой же загадкой, как и вся её жизнь».

Ибо немногие слова девушки, взгляд её глаз, эта молитва странно тронули Вентерса.

«Она была всего лишь девушкой, — рассуждал он вслух. — Кем она приходилась Олдрингу? У угонщиков не бывает ни жён, ни сестёр, ни дочерей. Она была порочна — вот и всё. Но всё же… может, она не по своей воле стала спутницей угонщиков. Эта её молитва Богу о пощаде!.. Жизнь странна и жестока. Хотел бы я знать, есть ли среди банды Олдринга ещё женщины? Весьма вероятно. Но какова была его игра? Всадник Олдринга в маске! Имя, от которого селяне прятались и запирали двери. Имя, на счету которого дюжина убийств, сотня набегов и тысяча краж скота. Какую роль в этом играла девушка? Возможно, Олдрингу выгодно было создавать тайну».

Часы шли. Белые звёзды двигались по узкой полоске тёмно-синего неба над головой. Тишина ожила тихим гулом насекомых. Вентерс глядел на неподвижное белое лицо, и пока он глядел, час за часом, ожидая смерти, бесчестье её отступало из его мыслей. Он думал лишь о печали, об истине этого мгновения. Кем бы она ни была — что бы она ни сделала — она была молода и умирала.

Позднейшая часть ночи тянулась бесконечно. Звёздный свет угасал, и мрак сгущался в самый тёмный час. «Она умрёт на серой заре», — пробормотал Вентерс, вспоминая чью-то старушечью примету. Чернота побледнела до серости, серость посветлела, и день заглянул через восточный гребень. Вентерс прислушался у груди девушки. Она всё ещё жила. Не почудилось ли ему, что сердце её билось сильнее, едва заметно, но сильнее? Он прижался ухом плотнее к её груди. И поднялся с учащённым собственным пульсом.

— Если она не умрёт скоро — у неё есть шанс — самый малый шанс выжить, — сказал он.

Он гадал, прекратилось ли внутреннее кровотечение. Кровавой плёнки на губах больше не было. Но белее трупа она быть не могла. Расстегнув блузу, он развязал шарф и осторожно снял листья полыни с раны на плече. Она затянулась. Приподняв её слегка, он убедился, что то же самое произошло и с отверстием, откуда вышла пуля. Он вспомнил, что чистые раны быстро затягиваются в целебном нагорном воздухе. Он вспомнил случаи с всадниками, которых резали и стреляли, казалось бы, насмерть; и всё же кровь свёртывалась, раны закрывались, и они выживали. У него не было способа узнать, продолжается ли внутреннее кровотечение, но он полагал, что оно прекратилось. Иначе она бы наверняка не прожила так долго. Он отметил место, где вошла пуля, и заключил, что она лишь задела верхнюю долю лёгкого. Возможно, и рана в лёгком тоже закрылась. Пока он начал смывать кровавые пятна с её груди и осторожно перевязывать рану заново, он смутно осознавал странное, торжественное счастье от мысли, что она может выжить.

Ясный день и намёк солнечного света высоко на западном гребне утёсов заставили его задуматься, что делать дальше. И, занимаясь немногочисленными лагерными делами, он обдумывал это в уме. Ему не годилось оставаться надолго в нынешнем укрытии. И если он намеревался пройти по скотьему следу и попытаться найти угонщиков, лучше было выступить немедля. Ибо он знал: угонщики, будучи всадниками, не станут особо беспокоиться из-за дневного или ночного отсутствия одного-двух из своих; но если пропавшие не объявятся в разумный срок, начнутся поиски. И этого Вентерс опасался.

«Хороший следопыт сможет меня выследить, — пробормотал он. — И я окажусь здесь в ловушке. Что ж, посмотрим. Угонщики — народ ленивый, когда не в разъездах. Рискну. А потом сменю укрытие».

Он тщательно вычистил и перезарядил оружие. Поднявшись, чтобы уйти, он бросил долгий взгляд на бесчувственную девушку. Затем, велев Уайти и Рингу стеречь лагерь, он покинул стоянку.

Самое надёжное укрытие лежало у самой стены каньона, и здесь, сквозь плотные заросли, Вентерс медленно, настороженно продвигался к овалу. Достигнув широкого просвета, он решил пересечь его и следовать вдоль левой стены, пока не дойдёт до скотьего следа. Он оглядывал овал так же зорко, как если бы охотился на антилопу. Затем, пригнувшись, он крался от укрытия к укрытию, пользуясь камнями и купами полыни, пока не достиг зарослей под противоположной стеной. Оказавшись там, он проявлял крайнюю осторожность, изучая землю впереди, но ускорял шаг на переходах. Перебегая от куста к кусту, он миновал устья двух каньонов, а у входа в третий пересек промоину с быстрой чистой водой и внезапно вышел на скотий след.

Тот шёл вдоль низкого берега промоины, и, держа его в поле зрения, Вентерс жался к линии полыни и зарослей. Точно изгибы змеи, каньон вился на протяжении мили или более, а затем открывался в долину. Красные пятна ясно выделялись на пурпуре полыни, а дальше, на равнине, тянулись пунктиром красные вереницы к каменной стене.

— Ха, красное стадо! — воскликнул Вентерс.

Затем белые и чёрные пятнышки подсказали ему, что в этой закрытой долине пасётся скот и других мастей. Олдринг, угонщик, был ещё и скотоводом. Прикидывающий взгляд Вентерса насчитал поголовье, что превосходило численность красного стада.

— Что за пастбище! — продолжал Вентерс. — Воды и травы хватит на пятьдесят тысяч голов, и никаких всадников не нужно!

После первого всплеска удивления и быстрого подсчёта Вентерс не стал медлить, а снова скользнул в полынь по своему обратному следу. С открытием тайного пастбища Олдринга прояснилось несколько загадок. Здесь угонщик держал свой скот, здесь было красное стадо Джейн Уизерстин; здесь были те немногие головы, что исчезали со склонов Коттонвудса за последние два года. Пока Олдринг не угнал красное стадо, его кражи скота за это время не превышали количества, нужного, чтобы прокормить его людей мясом. В последнее время из Стерлинга или северных селений не поступало вестей об угонах. И Вентерс знал, что всадники дивились бездействию Олдринга именно в этой области. Он и его банда были достаточно деятельны в своих визитах в Глейз и Коттонвудс; у них всегда водилось золото; но в последнее время суммы, что проматывались, пропивались и швырялись на ветер в селениях, давали немало пищи для догадок. Более частые визиты Олдринга привели к появлению новых салунов, и там, где прежде случался один налёт или перестрелка в маленьких посёлках, теперь их было много. Быть может, у Олдринга было и другое пастбище, дальше вверх по проходу, и оттуда он гнал скот в далёкие города Юты, где его мало знали. Но в конце концов Вентерс усомнился в этом. И из того, что он узнал за последние несколько дней, у него в уме начало складываться убеждение, что запугивание Олдрингом селений, тайна всадника в маске с его предполагаемыми злодеяниями, и яростное сопротивление всяким преследователям, и угоны скота — всё это было лишь хитростью главаря угонщиков, чтобы скрыть свою настоящую жизнь, цель и дело в проходе Десепшн.

И точно индеец-разведчик, Вентерс полз сквозь полынь овальной долины, пересекая след за следом на северной стороне, и наконец вошёл в каньон, откуда начинался скотий след и куда он видел, как скрылись угонщики.

Если прежде он был осторожен, теперь он напрягал каждый нерв, заставляя себя двигаться крадучись и настороженно вслушиваться. Он полз так скрытно, что мог пользоваться глазами лишь для того, чтобы пробираться через заросли и обломки скальной стены. И всё же время от времени, отдыхая, он видел, как массивные красные стены становятся всё выше и суровее, всё более нависающими и изломанными. Он отметил, что поворачивает и поднимается. Полынь и заросли дубков и ольшаники сменились пиньоновыми соснами, растущими из каменистой почвы. Внезапно тихий, глухой гул донёсся до его ушей. Сперва он подумал, что это гром, затем — что это осыпается выветренный скальный склон. Но звук не прекращался, и по мере продвижения он становился глубже и из гула превращался в мягкий рёв.

— Падающая вода, — сказал он. — В ней немало силы. Не тот ли это поток, что я потерял?

Рёв мешал ему, ведь он не мог расслышать ничего иного. Впрочем, по этой же причине и угонщики не могли услышать его. Осмелев от этого и уверенный, что заметить его сможет разве что птица, он поднялся с четверенек и заспешил дальше. Просвет в соснах пиньонах подсказал ему, что он приближается к вершине склона.

Он достиг её и припал к земле в порыве изумления. Перед ним раскинулся короткий каньон с округлым каменным дном, лишённым травы, полыни или дерева, с изогнутыми, нависающими стенами. К нему навстречу катился широкий, рябящий поток, а в глубине каньона водопад вырывался из широкого разрыва в скале и, обрушиваясь двумя зелёными ступенями, растекался длинным белым полотном.

Если бы Вентерс не был совершенно уверен, что вошёл в нужный каньон, его изумление не было бы столь велико. В стенах не было разрывов, не было боковых каньонов, впадающих в этот, туда, куда вели его следы угонщиков и скотий след, а значит, он не мог ошибиться. Но здесь каньон заканчивался, и, по всей видимости, вместе с ним заканчивались и тропы.

«Скотий след выходил отсюда, — твердил себе Вентерс. — Он выходил отсюда. Теперь мне нужно понять, как вообще скот попадал сюда?»

Если он в чём и мог быть уверен, так это в тщательности, с которой он изучал тот скотий след, где каждый отпечаток копыта был направлен прямо на запад. Теперь же он смотрел на восток, на огромный округлый замкнутый угол каньона, откуда низвергалась тонкая белая завеса воды, шириной едва в двадцать ярдов. Где-то, каким-то образом, его расчёты сбились. Впервые за много лет он усомнился в собственном мастерстве следопыта, в собственной памяти о том, что видел на самом деле. В своей тревоге держаться укрытия он, должно быть, заблудился в этом ответвлении прохода Десепшн и тем самым каким-то необъяснимым образом миновал каньон со следами. Иного объяснения он найти не мог. Угонщики не умели летать, а скот не умел прыгать с тысячефутовых обрывов. Он лишь подтверждал то, что давно говорили всадники полыни об этой запутанной системе обманчивых каньонов и долин, — тропы вели вниз, в проход Десепшн, но ни один всадник ещё не прошёл по ним до конца.

Вдруг он услышал сквозь мягкий рёв водопада необычный звук, который не мог определить. Он упал плашмя за камень и прислушался. Со стороны, откуда он пришёл, нарастало нечто, напоминающее странный, приглушённый стук, плеск и звон. При всей его выдержке холодная испарина выступила у него на лбу. Чего только не могло случиться в этом обнесённом каменными стенами лабиринте тайн? Неестественный звук миновал его, пока он лежал, сжимая винтовку и борясь за хладнокровие. Затем с открытого места донёсся звук — теперь ясный и иной. Вентерс узнал бубенчик стреноженного коня, и лязг железа о притопленные камни, и глухой плеск копыт в воде.

Облегчение нахлынуло на него. Разум его снова обратился к яви, и любопытство побудило его выглянуть из-за камня.

Посреди потока брела длинная вереница гружёных ослов, которых гнали трое великолепно верхом сидящих мужчин. Встреть Вентерс этих мрачных, загоревших, обвешанных оружием людей где угодно в Юте, не говоря уже об этом разбойничьем убежище, он тотчас узнал бы в них угонщиков. Опытный глаз всадника различал признаки долгого, тяжёлого пути. Эти люди везли припасы из какого-то из северных селений. Они устали, их кони почти выбились из сил, а ослы брели, как это свойственно их племени, когда они измотаны, — верные и терпеливые, но так, будто каждый усталый, плещущий, оскользающийся шаг мог стать последним.

Всё это Вентерс отметил одним взглядом. После этого он наблюдал с трепещущим нетерпением. Прямо к водопаду угонщики погнали ослов, прямо через середину, где вода растекалась в тонкую, дымчатую плёнку, точно рассеивающийся дым. Следуя за ними вплотную, угонщики въехали в эту белую мглу, на миг обрисовавшись смелым чёрным силуэтом, а затем исчезли.

Вентерс перевёл полный вздох, что вырвался коротким, внезапным восклицанием.

— Боже правый! Вот уж нора для угонщика!.. Там, под водопадом, пещера, и проход, ведущий в другой каньон за ней. Олдринг прячется там. Ему нужно лишь стеречь тропу, что спускается с полынной равнины сверху. Мало опасности, что этот выход из прохода будет обнаружен. Я наткнулся на него случайно, уже потеряв надежду. И теперь я знаю правду о том, что больше всего меня озадачивало — почему тот скотий след был мокрым!

Он развернулся и побежал вниз по склону, а затем на равнину полыни. На обратном пути у него не было времени медлить, лишь изредка, между перебежками, он останавливался на миг, чтобы бросить острый взгляд вперёд. Обильная трава не оставляла следа. Он быстро прошёл расстояние до кольца каньонов. Он сомневался, что когда-нибудь снова увидит это место; он знал, что никогда не захочет его увидеть; и всё же он взглянул на красные углы и башни глазами всадника, запечатлевающего ориентиры, которые нельзя забыть.

Здесь он провёл несколько задыхающихся мгновений, медленно обводя взглядом полынный овал и просветы между утёсами. Ничто не шевелилось, кроме лёгкого колыхания верхушек кустарника. Затем он двинулся дальше, минуя устья нескольких каньонов, по незнакомой ему местности, теперь у самой восточной стены. Этот последний участок оказался лёгким для передвижения, хорошо укрытым от возможного наблюдения с севера и запада, и он вскоре преодолел его и почувствовал себя безопаснее в сгущающейся тени собственного каньона. Затем над ним навис огромный, зазубренный выступ красного гребня — примета, по которой он вновь узнал глубокую бухту, где скрывался его лагерь. Пробираясь сквозь чащу, снова в относительной безопасности, он мыслями вернулся к девушке, что оставил там. День уже сильно продвинулся. Как он найдёт её теперь? Он вбежал в лагерь, вспугнув собак.

Девушка лежала с широко открытыми тёмными глазами, и они расширились, когда он опустился рядом с ней на колени. Лихорадочный румянец пылал на её щеках. Он приподнял её и поднёс воду к её пересохшим губам, и ощутил необъяснимую лёгкость на душе, увидев, как она проглотила медленный, судорожный глоток. Он бережно уложил её обратно.

— Кто… ты? — прошептала она, запинаясь.

— Я тот, кто в тебя стрелял, — ответил он.

— Ты не… убьёшь меня… теперь?

— Нет, нет.

— Что ты… сделаешь… со мной?

— Когда тебе станет лучше — достаточно окрепнешь — я отведу тебя обратно, в тот каньон, где угонщики проезжают сквозь водопад.

Точно от смутной тени пролетевшего над головой крыла, мраморная белизна её лица будто изменилась.

— Не… уводи… меня… туда обратно!

Глава VI. Мельничное колесо быков

Тем временем на ранчо, когда весть Джадкинса отправила Вентерса по следу угонщиков, Джейн Уизерстин отвела раненого к себе домой и умелыми пальцами перевязала огнестрельную рану на его руке.

— Джадкинс, что, по-вашему, случилось с моими всадниками?

— Я… я предпочёл бы не говорить, — ответил он.

— Скажите мне. Что бы вы ни сказали, я сохраню это при себе. Меня начинает тревожить нечто большее, чем потеря стада. Вентерс намекнул на… но скажите же, Джадкинс.

— Что ж, мисс Уизерстин, я думаю то же, что и Вентерс: ваших всадников отозвали.

— Джадкинс!.. Кто?

— Вы знаете, кто держит поводья ваших всадников-мормонов.

— Вы смеете намекать, что мои церковники приказали отозвать моих всадников?

— Я ни на что не намекаю, мисс Уизерстин, — с горячностью ответил Джадкинс. — Я знаю, о чём говорю. Не хотел вам этого говорить.

— О, я не могу в это поверить! Не поверю! Разве Талл оставил бы мои стада на милость угонщиков и волков только из-за… из-за?.. Нет, нет! Это немыслимо.

— Да, такого именно случая в Коттонвудсе прежде не бывало. Но, прошу прощения, мисс Уизерстин, здесь на границе никогда прежде не было другой богатой мормонки, тем более такой, что закусила удила.

Для сдержанного Джадкинса это было дерзкое высказывание, но её оно не разгневало. Этот грубоватый намёк всадника на её нрав дал ей проблеск того, что могут думать другие. Смирение и послушание всегда были её уделом. Но неужто она закусила удила? Она всё ещё колебалась. А затем, с быстрым приливом горячей крови по жилам, она подумала о Чёрной Звезде — как он, зажав удила в железных челюстях, мчался диким галопом по полыни. Если бы и она когда-нибудь пустилась вскачь! Джейн подавила этот жар и полыхание внутри себя, устыдившись страсти к свободе, что противоречила её долгу.

— Джадкинс, поезжайте в селение, — сказала она, — и как только узнаете что-то определённое о моих всадниках, приходите ко мне тотчас же.

Когда он ушёл, Джейн решительно обратила ум к нескольким делам, что в последнее время были заброшены. Отец обучил её управлять сотней работников, работой садов и полей; и вести учёт передвижений скота и всадников. И помимо многих обязанностей она добавила к этой работе ещё одну, требующую крайней деликатности, что требовала всей её тактичности и изобретательности. Это была ненавязчивая, почти тайная помощь, что она оказывала иноверным семьям селения. Хотя Джейн Уизерстин никогда не признавалась себе в этом, по сути это равнялось целой системе благотворительности. Если бы не её изобретение бесчисленных видов занятости, в которых на деле не было нужды, эти иноверные семьи, что не преуспели в мормонской общине, умерли бы с голоду.

Помогая этим бедным людям, Джейн полагала, что обманывает своих проницательных церковников, но это был тот род обмана, за который она не молила о прощении. Не менее трудной была задача обмануть самих иноверцев, ведь они были столь же горды, сколь и бедны. Для неё было великим горем узнать, как эти люди ненавидят её народ; и было великой радостью то, что через неё эта ненависть смягчалась. В любое другое время эта работа требовала ясности ума, что исключала тревогу и беспокойство; но в нынешних обстоятельствах требовалось всё её усердие и упрямая настойчивость, чтобы удержать внимание на своей задаче.

Настал закат, и с окончанием трудов пришло терпеливое спокойствие и сила ожидания, которых не было у неё раньше в тот день. Она ждала Джадкинса, но он не появлялся. В её доме всегда было тихо; но нынче вечером — как-то особенно. За ужином прислужницы обслуживали её с молчаливым усердием; это говорило то, чего не могли произнести их сомкнутые уста, — сочувствие мормонских женщин. Джерд принёс ей ключ от больших дверей каменной конюшни и, как всегда, доложил о лошадях за день. Одной из его ежедневных обязанностей было давать Чёрной Звезде, Ночи и другим скакунам десятимильную пробежку. В этот день это было пропущено, и мальчик путался в объяснениях, которых она не спрашивала. Она лишь спросила, вернётся ли он завтра, и Джерд, со смесью удивления и облегчения, заверил её, что всегда будет на неё работать. Джейн не хватало стука, рыси, галопа возвращающихся всадников по твёрдым тропам. Сумерки затенили рощу, где она гуляла; птицы смолкли; ветер вздыхал в листве тополей, и бегущая вода журчала по своему каменному руслу. Мерцание первой звезды было подобно покою и красоте ночи. Вера всколыхнулась в её сердце и сказала, что скоро всё будет хорошо в её маленьком мире. Она представила Вентерса у одинокого костра, между верными псами. Она молилась за его безопасность, за успех его предприятия.