Песнь Обреченного Мира II : Преданные

Наступило хрупкое, злое затишье. Линия фронта пролегала не по реке или хребту, а по невидимой границе между страхом и ненавистью.

А дракон… Исполинское существо, измождённое невероятным перелётом с тысячами догурцев на спине, лежало в огромном каменном цирке у самого подножия Спящего Пика. Его чешуя, некогда сиявшая, как вулканическое стекло, потускнела. Дыхание было тяжёлым, из ноздрей валил не пламень, а пар, смешанный с пеплом. Он спал, набираясь сил. Мудрейшие среди догурцев и самые проницательные среди людей понимали: это лишь передышка. Когда дракон поднимется, правила игры изменятся навсегда. Но пока что гигантские городские стены служили утешением — что может сдержать великана, сдержит и уставшего дракона. Пока.

Именно в это время напряжённого равновесия к поселению догурцев с неба пришли другие. Не с драконом, а пешком, выйдя из самых глубоких, самых тёмных пещер Гиганттауна, о которых не знали даже старейшины человеческих кланов. Они вышли без звука, в лунную ночь, когда даже звери затаились.

Их было несколько сотен. Не больше. Но вид их заставил даже самых воинственных догурцев-пришельцев замереть в изумлённом, почти благоговейном молчании. Это были их братья. Но братья, прожившие тысячу лет в тени. Морд.

Их внешность несла на себе печать иной жизни. Они не были серыми, как скалы, их кожа была бледной, почти белой, как у грибов, растущих в полной темноте. Их чёрные глаза видели в непроглядном мраке. На некоторых были следы старых шрамов, нанесённых не когтями зверей, а, судя по всему, человеческим оружием. Они несли на себе отпечаток вековой осторожности, скрытности и тихой, холодной ярости.

Старейшины двух ветвей сошлись у священного камня с выбитыми рунами. Пришедшие с неба и выжившие под землёй. Язык их был общим, но акценты разнились, как разнился и опыт. Говорил в основном вождь Мордов, старец по имени Кхаэль, чей голос звучал как шелест сухих листьев в глубоком колодце.

— Мы ждали, — сказал он. — Сто лет? Тысячу? Время под землёй течёт иначе. Мы ждали знака. Шума на поверхности. Шума возвращения. Вы — этот шум.

Он рассказал историю, которую пришлые догурцы знали лишь по легендам. Историю о Великом Расколе, изгнании, и о той горстке, что отказалась уходить или сумела спрятаться. Они стали призраками в земле предков. Гильдией в тени. Морд. Их целью было не выживание, а ожидание. И месть.

— Мы знаем людей, — продолжал Кхаэль, и в его бездонных глазах вспыхнула холодная искра. — Мы знаем их язык. Их слабости. Их страх перед темнотой и тем, что в ней шевелится. Мы жили в стенах их погребов, слышали их ссоры и молитвы. Мы — тень, которая всегда была у них за спиной.

Затем разговор зашёл о силе. О том, что отличало Морд не только знанием, но и наследием немыслимой мощи. И Кхаэль рассказал историю, которая повисла в воздухе тяжестью утраты и обещанием силы.

— Когда первые из нас ушли в тень, они понимали: чтобы дождаться Часа, нужен не только ум. Нужен Кулак. Несокрушимый. Неотвратимый. И они выковали его.

Он сделал знак, и из рядов Морд вынесли ларец из чёрного камня. Его открыли с торжественной медлительностью. Внутри, на тёмном бархате, лежало то, что заставило даже самых сдержанных догурцев-пришельцев отшатнуться. Маска Молчаливого Воина.

Она была сделана из тёмной, полированной стали, поглощавшей свет факелов. Форма её была не догурской, не человеческой — она была чужой, пугающе прекрасной. Это было стилизованное женское лицо неземной, трагической красоты, искажённое вечным немым криком или бездонной скорбью. Над челом — терновый венок из того же чёрного металла, каждая колючка которой обещала боль. Эстетика маски была не от мира сего, она гипнотизировала и леденила душу.

— Её выковали из камня, упавшего со звёзд, и закалили в дыхании подземных рек, что текут к сердцу мира, — голос Кхаэля снизился до священного шёпота, но в нём слышалась горечь. — Её зачаровали ценою жизни двенадцати первых мастеров Морд, вплетая в сталь заклятья абсолютной тишины и несокрушимой воли. Она всего одна. Во всём мире.

Правило было просто и ужасно. Надевший её обретал нечеловеческую физическую мощь, становился живой крепостью, идеальным орудием. Но платой был навсегда отнятый дар речи. Маска становилась частью плоти, частью души. Снять её можно было только со смертью носителя. Поэтому выбор того, кто её наденет, был величайшей ответственностью и честью. Его могли искать десятилетиями, испытывая кандидатов на прочность духа, преданность и готовность к вечному молчанию.

— Наш последний Молчаливый Воин пал, — голос Кхаэля стал сухим и резким, словно удар кремня о сталь. — Пал в нечестном бою, когда мир на поверхности перевернулся. Семь лет его Маска пустует. Семь лет мы ищем. Достойного нет. Или мы… не можем признать его достойным. Без Маски мы сильны. С Маской — неудержимы. Но надеть её может лишь тот, чья воля тверже этой стали и чья преданность глубже самых тёмных наших пещер.

Маска лежала в ларце, прекрасная и ужасающая в своей пустоте. Она была не орудием, а вопросом. Обещанием абсолютной власти и немым укором потери. Её присутствие на совете меняло всё — речь шла не просто о союзе, а о поиске нового сердца для их объединённой ярости, нового воплощения их древней клятвы.

Рассказ Морд и вид пустующей Маски изменили атмосферу в поселении. Теперь это было не просто воссоединение нации. Это был призыв. У пришлых была ярость, дракон и право по рождению. У Морд — тысячелетнее знание врага, тайные пути через горы и их величайшее, но пока спящее сокровище.

Вожди совещались всю ночь. План простого штурма стен был самоубийством. Но план Морд был хитер.

— Мы войдём изнутри, как яд, — настаивал Кхаэль. — Откроем ворота. Но для решающего удара, для того, чтобы сломить их волю в самую критическую секунду… нам нужен символ. Нам нужен новый Молчаливый Воин. Пока мы ищем его среди наших объединённых рядов, мы будем готовить почву.

Идея была гениальна и страшна. Война за Гиганттаун становилась не просто битвой за землю, а испытанием. Тот, кто проявит величайшую доблесть, безрассудную храбрость и абсолютную преданность в предстоящих стычках, возможно, окажется тем, кому доверят надеть Маску. И тогда, в кульминационный момент штурма, не человеческая стратегия, а живое воплощение немой мощи обрушится на врага.

На рассвете два народа начали готовиться. Дракон слабо шевельнул крылом. А в каменном ларце, в самом сердце лагеря, пустая Маска ждала. Ждала своего нового голоса, который навсегда станет тишиной, и нового владельца, который станет легендой — или ещё одной строкой в скорбной летописи Морд.

Глава 7: Спасение и тень в темнице

Ночь над Тайнкором была не просто тёмной, а густой, как смола, и холодной, как лезвие ножа. Воздух, пропитанный запахом морского тумана и печного дыма, казалось, сам замирал в ожидании. У подножия старого замка, мрачного гранитного исполина, в котором когда-то билось сердце Стоунстейта, теперь царила лишь тюремная тишина. У его чёрных ворот, утративших гербы, стояли фигуры.

Их было немного. Десять, от силы двенадцать. Но они стояли с той неподвижностью, которая выдавала в них не разбойников, а солдат. Несколько бывших королевских стражников, чья когда-то сияющая броня теперь была матовой, покрытой царапинами и следами небрежной починки. И их предводители.

Дарлион, некогда управитель, был всё в той же потрёпанной кирасе и проржавевших наплечниках. Лицо его, изрезанное морщинами и семью годами скрытного гнева, было похоже на карту осаждённой страны. Гридмер же стоял рядом, и вся его фигура дышала иной, отточенной силой. Он был облачён в стёганый дорогой тулуп из тёмной кожи, поверх которого были надеты литые стальные перчатки, сапоги и шлем. Весь этот доспех был выдержан в единой, пугающей эстетике: всё было заострено. Кончики перчаток, носы сапог, острые выступы на наголенниках. Шлем, скрывавший его лицо, был лишён каких-либо украшений, кроме узкой прорези для глаз и стилизованных острых крыльев по бокам, довершавших впечатление хищной, смертоносной птицы, сложившей крылья. На его бедре висел уникальный клинок — лёгкий, изогнутый, с рукоятью из розовато-сиреневого кунцита, увенчанной крупным, переливающимся всеми цветами синевы и фиолетовым танзитом. Это было оружие мастера, а не мясника.

И рядом с ними, возвышаясь над всеми, как башня, стоял ещё один. Его доспехи не были просто большими. Они были громадными. Пластины стали, толщиной в палец, намертво скреплённые заклёпками, делали его похожим на ожившее железное укрепление. За его спиной, подобно знамени, покоилась двуручная секира, лезвие которой могло бы послужить дверью для амбара. Его лицо скрывал массивный полный шлем, лишённый даже прорези для глаз — лишь мелкие отверстия для дыхания. Он не двигался и не издавал звуков. Он просто был. Орудие. Стена.

Дарлион обвёл взглядом собравшихся, его голос, заглушённый до шёпота, всё же нёс в себе металл приказа.

— План ясен. Входим через старый потайной ход в восточном бастионе. Он ведёт прямо в старые кладовые, ныне — в подсобку тюремной кухни. Оттуда — в коридор, ведущий к камерам. Никто не говорит. Ни один звук. Мы призраки. Запомнили?

Он вытащил из-за пазухи небольшие флаконы с жидкостью, переливавшейся, как ртуть. Зелье невидимости. Работа лучшего алхимика континента.

— Выпиваем. Действие — полчаса. Этого хватит.

Один за другим бойцы подносили флаконы к губам, и на глазах у Дарлиона их силуэты начали дрожать, таять, растворяться в ночном воздухе, пока не остались лишь лёгкие искажения света, едва заметные тени на камне.

Грид выпил своё. Его острый силуэт исчез.

Дарлион последовал за ним.

Все взоры, невидимые, обратились к гиганту в доспехах. Тот медленно, с лёгким скрежетом стали, снял с пояса не флакон, а целую кожаную флягу-ведёрко. Без единого звука он опрокинул её на свою шлемованную голову. Жидкость окатила его с головы до ног, и его колоссальная, чудовищная фигура начала растворяться в воздухе. Это было сюрреалистическое зрелище — невидимая гора железа.

— Идём, — прозвучал шёпот Дарлиона из пустоты.

Они двинулись, невидимые призраки, скользя вдоль замковой стены. Караул у ворот состоял из городских стражников новой формации — людей в простой кольчуге, больше озабоченных холодом, чем службой. Им и в голову не могло прийти, что мимо них, в полуаршине, проходит отряд теней.

Потайной ход, известный лишь горстке старых слуг короны, всё ещё работал. Запах сырости, плесени и старого жира встретил их в тесном каменном чреве замка. Они вышли в низкое, заваленное бочками и мешками помещение. Отсюда, через решётчатую дверь, вёл узкий коридор. Здесь уже пахло немытым телом, затхлостью и отчаянием. Тюремный блок.

Никого страшнее этой сонной стражи в замке не было. Вечный Император, презрев старую столицу, возвёл себе новую резиденцию — мрачный шпиль прямо на границе Нордленда и Стоунстейта, символ его власти над двумя землями. Тайнкорский замок опустел, превратившись в большую тюрьму для отбросов империи. И это было их везением.

Тени проскользнули мимо двери в казармы, откуда доносился храп и тяжёлое дыхание дневной смены. И вот они вошли в самое сердце тьмы.

Тюремный блок. Длинный, низкий зал, тонувший во мраке, который рассекали лишь редкие факелы в железных скобах. По обе стороны тянулись ряды клеток, грубых, сколоченных из почерневшего от времени и отчаяния дуба. И оттуда на них смотрело, дышало, жило само дно мира. Запах был неописуем — смесь испражнений, немытой плоти, дешёвого спирта и болезни. В первых клетках храпели, свернувшись калачиком, пьяницы и мелкие воришки. Дальше — фигуры становились зловещее. Там сидели, уставившись в пустоту, серийные душегубы с пустыми глазами. Бормотали безумные проповедники. Шептались, строя кровавые планы, бандиты. Шорох, стон, лязг цепи, внезапный дикий хохот, тут же оборвавшийся рыданием. Это был ад, высеченный в камне. Каждый шаг по этому коридору давался с неимоверным усилием — не из-за физической преграды, а из-за давящего, почти осязаемого зла, что висело в воздухе.

И именно здесь, пока его невидимые спутники с трудом пробирались вперёд, Грид увидел Его.

Внезапно, в нише меж двух факелов, где тени были особенно густы, материализовался силуэт. Он был высок, нечеловечески строен, и на его голове угадывались очертания огромных, изломанных рогов. Силуэт не отбрасывал тени. Он сам был сгустком тьмы. И он смотрел прямо на Грида. Сквозь невидимость.

Голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании. Он был холодным, бархатистым, словно шорох змеиной чешуи по древнему пергаменту.

— С нашей прошлой встречи ты вырос, мальчик. Но умнее, увы, не стал.

Грид замер, ледяная волна прокатилась по его спине. Он мысленно, отчаянно, попытался ответить.

— Кто ты?

— Я — голос разума в твоём безумном предприятии. Я предлагаю уникальную сделку. Ты — лучший алхимик острова. Зачем тебе эти жалкие конспирации? Сдай повстанцев. Всех. Место, имя, план. А взамен… регентство над Стоунстейтом. Ты будешь править от имени Императора. Твои филиалы откроются в каждом городе империи и за её пределами. Ты будешь богат, могущественен, законен. Всё, что тебе нужно — предать этих недотёп.

Мысли Грида метались, но сердце, полное старой боли, вины и любви, окаменело. Картина Виталии в клетке была ярче любого обещания.

— Нет. Никогда.

В тёмном силуэте что-то дрогнуло, будто тень улыбки.

— Упрямство — сестра глупости. Хорошо. Я прибуду позже. Когда ты сделаешь правильный выбор.

И силуэт рассыпался, будто его и не было. Давящее присутствие исчезло. Грид оглянулся. Никто из отряда не дрогнул, не обернулся. Они ничего не видели, не слышали. Это был разговор только для него.

Отряд, ведомый Дарлионом, достиг конца зала. Там, в самой дальней, самой мрачной и прочной камере, за решётками из толстых железных прутьев, лежала фигура.

Девушка. Она спала, свернувшись на грубой соломе, прикрытая тонким, грязным одеялом. Волосы, когда-то уложенные в изящные дворцовые уборы, теперь представляли собой единую, спутанную, но всё ещё прекрасную золотую реку, раскинувшуюся по всему полу камеры. Ей было шестнадцать, когда её забрали. Сейчас ей двадцать три. Годы заточения не сломили её, но отчеканили в чертах лица что-то твёрдое, скорбное и невероятно стойкое. Она была одета в те же походные кожаные штаны и тунику, в которых её схватили семь лет назад, только теперь ткань была истёрта до дыр, залатана, но чиста — она берегла это, как последнюю связь с прошлой жизнью. На её руках были те же перчатки со стальной оковкой, на которой тускло поблёскивал герб Стоунстейта. На ногах — те же ботинки со стальными накладками. Тогда они были ей велики, болтались на худых подростковых руках и ногах. Теперь сидели идеально. Рядом с изголовьем, на полу, лежала диадема. Три изумруда: один крупный, цвета тёмной морской волны, в центре, и два поменьше по бокам. Символ власти, превращённый в тюремный сувенир.

В этот момент действие зелья начало заканчиваться. Сперва проступили силуэты стражников, затем стал виден Дарлион, и наконец, материализовался Гридмер, его острый шлем возник из ничего прямо перед решёткой. Только громадный воин оставался невидимой, но ощущаемой глыбой в конце коридора.

Грид, движимый порывом, забыв об осторожности, аккуратно, но настойчиво постучал стальным перстом по холодному железному пруту. Звук был тихим, металлическим, как падение монеты в пустую кружку.

Принцесса Виталия вздрогнула и открыла глаза. Глаза, уставшие, но полные того же огня, что и прежде. Она повернула голову. Увидела сначала Дарлиона. В её взгляде мелькнуло узнавание, облегчение, радость — но сдержанная, опасливая. Она приподнялась на локте. А затем её взгляд упал на Грида, который в этот момент снял свой острый шлем.

Время остановилось.

Семь лет исчезли. Страх, горечь, отчаяние камеры — всё растаяло в одном взгляде. Она увидела не алхимика в грозных доспехах, а того самого юношу, с которым сбегала из замка, с которым делила мечты и поцелуи в тихих уголках домика в Сайтраме. Его лицо повзрослело, стало жёстче, но в глазах горел тот же огонь — преданности, тоски и безумной, неистребимой надежды. И он увидел не заточённую принцессу, а свою Виту, свою любовь, потерянную и вновь обретённую. Ни слова не было сказано, но в тишине тюремного блока прозвучал целая симфония узнавания, боли и немой клятвы.

Романтическую паузу безжалостно разбил хриплый шёпот Дарлиона:

— Полюбоваться успеете на воле. Сначала — отсюда.

Он достал из потаённого кармана на груди один-единственный, длинный, причудливо изогнутый ключ.

— От всех камер здесь один ключ. Знали только твой отец… и я. Теперь, наверное, знает и начальник охраны, но он предпочитает по ночам пить в городе.

Звучный щелчок замка прозвучал в тишине громоподобно. Дверь скрипнула. Виталия вышла, поднявшись с соломы с неожиданной для семилетнего заточения грацией. Она не бросилась в слёзные объятия. Она была принцессой. Она наклонилась, подняла свою диадему, смахнула с неё пыль и крепко сжала в руке — не на голову, она была ей теперь мала, а как талисман, как доказательство того, кто она есть.

Грид молча протянул ей флакон с остатками ртутной жидкости. Их взгляды встретились снова, и в этот раз в них была решимость. Она выпила. Её фигура задрожала и исчезла. Один за другим все, кроме невидимого гиганта, вновь выпили зелье, поданное Гридом.

Отряд призраков, ведомый Дарлионом и теперь ведомый ещё и невидимой, но ощущаемой рукой Виталии, которая крепко держала диадему, двинулся обратно. Они шли тем же путём, мимо клеток с их жуткими обитателями, мимо храпящей казармы, через кладовку с запахом жира и обратно в холодную, чистую, свободную ночь.

Гигантский воин шёл последним. Никто не видел, как его невидимая стопа размеренно и тяжело ступала по каменным плитам. Никто не слышал его дыхания. Ни одного слова он не произнёс за всю операцию. Он был тишиной. Он был стеной. Он был обещанием силы, о которой повстанцы пока боялись даже мечтать вслух.

А в самой дальней камере остались лишь смятая солома да запах надежды. И тень с рогами, что наблюдала за уходом из самого уголка тьмы, уже строила новые планы.

Глава 8: Дом алхимика

Серый, предрассветный туман клубился над пустынными улицами Тайнкора, поглощая звук их шагов. У старого дуба на перекрёстке, где дорога расходилась на окраину и в аристократический квартал, отряд призраков разделился.

Дарлион, его лицо под капюшоном казалось высеченным из гранита усталости, кивнул в сторону трущоб, где ютящиеся друг на друге домишки сливались в одно тёмное пятно.

— Мы — туда. Отчитаемся, дадим людям отдохнуть. Вы — свой путь знаете. — Его взгляд скользнул по невидимой фигуре принцессы, будто пытаясь удостовериться, что она ещё здесь. — Охрана будет у ваших ворот, Грид. Невидимая.

Грид, уже снова в своём остром шлеме, лишь кивнул. Между ними не было лишних слов. Семь лет подполья научили их беречь воздух. Стражники растворились в переулках, словно их и не было. Остались трое: Грид, невидимая пока Виталия, и тот самый громоздкий, невидимый воин, чьё присутствие ощущалось как сейсмическая тяжесть в двух шагах сзади.

Они двинулись в сторону холма, где даже в упадке Стоунстейта жили те, у кого оставались деньги или влияние. Здесь дома были не деревянными скворечниками, а каменными особняками с решётками на окнах и высокими заборами. И в одном из таких переулков Грид остановился у неприметных, но поразительно крепких ворот из чёрного железа. Он прикоснулся к замочной скважине не ключом, а кончиком своего стального перста — раздался тихий щелчок, и ворота бесшумно отъехали в сторону, открывая путь не во двор, а в тёмный, пахнущий камнем и маслом проезд. Они вошли, и ворота так же бесшумно закрылись за ними.

Туннель вывел их не в сад, а в просторный, освещённый тусклыми магическими светильниками каретный сарай. Только вместо карет здесь стояли странные аппараты: медные перегонные кубы, тележки с ящиками, набитыми сушёными травами, и даже небольшой контейнер, от которого веяло леденящим холодом.

— Здесь, — голос Грида прозвучал в пустоте сарая, и действие зелья окончательно рассеялось.

Материализовалась сначала Виталия, всё ещё сжимающая в руке диадему. Её лицо в холодном свете светильников казалось бледным, но глаза горели. А затем, с лёгким шипящим звуком, будто сходящего пара, проступила гигантская, чудовищная фигура в доспехах. И тут же, не теряя ни секунды, эта фигура пришла в движение. Руки в латных рукавицах потянулись к застёжкам на груди, на боках, под подмышками. Раздалась серия чётких, металлических щелчков, шипений стравливаемого воздуха из хитрых пневматических затворов. Казалось невероятным, что кто-то может так быстро и ловко освободиться от этой железной гробницы.

Пластины стали отпадали одна за другой, открывая не груду мускулов, а… изящную, почти хрупкую на фоне этой груды металла фигуру. Последним сняли шлем.

Из-под него выпали каштановые, вьющиеся волосы, спадающие до плеч. И открылось лицо. Молодое, невероятно красивое, с высокими скулами, полными губами и большими, миндалевидными глазами цвета весенней листвы. Но кожа… кожа была странного, тёплого медово-золотистого оттенка, будто в неё влили жидкий солнечный свет. Кончики её чуть заострённых ушей виднелись из-под прядей волос. Лесной лод. Дитя человека и лесного эльфа.

Она отряхнулась, как кошка, вылезшая из лужи, и её движения были полны грации, которой не должно было быть у того, кто только что носил на себе полцентнера стали. На ней была простая, но качественная одежда — тёмные лосины, туника, короткий практичный камзол. Она потянулась, хрустнув позвонками, и её взгляд встретился с Виталией. В нём не было ни подобострастия, ни восторга. Был холодный, оценивающий интерес, как у учёного, рассматривающего новый, потенциально проблемный образец.

— Адель, — представил Грид, уже сняв шлем и перчатки. — Моя правая рука. Управляющая, секретарь и… иногда броня. — Он усмехнулся, но в усмешке была доля гордости.

Адель едва заметно кивнула в сторону принцессы, не удостоив её словом или реверансом.

— Покои готовы. И ванна. Я прослежу, чтобы горячей воды хватило. — Её голос был низким, мелодичным, но в нём не было ни капли тепла. Она повернулась и ушла вглубь здания, растворяясь в полумраке коридора.

То, что последовало дальше, было похоже на попадание в другой мир. Грид провёл Виталию через потайную дверь в стене каретного сарая, и они оказались не в богато убранных покоях, а в лаборатории. Или, скорее, в её сердце.

Это было огромное помещение на несколько этажей, связанных ажурными железными лестницами и мостиками. Всё вокруг сияло, блестело и переливалось. Сотни, тысячи стеклянных сосудов — колбы, реторты, пробирки, аллонжи — стояли на полках, висели на стенах, медленно капали или булькали на сложных установках. Воздух был густым коктейлем запахов: сладковатый аромат мандрагоры, едкая вонь серы, терпкая свежесть мяты, тяжёлый, дурманящий запах цветов с другого конца света. В одном углу тихо шипел автоклав, в другом — в хрустальном аквариуме плавали светящиеся медузоподобные существа, чей яд стоил целое состояние. На специальных стеллажах в кристаллических сосудах хранились ингредиенты: от обычных пучков ромашки и корня лопуха, что можно найти на любой обочине, до сияющих самородков арканита, мерцающих сухих крыльев феи и застывших в янтаре слёз горного тролля.

— Добро пожаловать домой, — просто сказал Грид, и Виталия поняла, что для него это и был истинный дом. Не дворец, не крепость, а этот упорядоченный хаос знаний и возможностей.

Он провёл её по боковой лестнице на второй ярус, где стекло и сталь уступили место дереву и ткани. Здесь были жилые помещения. Грид остановился у двери из тёмного дуба.

— Твои покои. Всё, что нужно, внутри есть. Отдохни. Приведи себя… в себя. — Он слегка запнулся, глядя на её спутанные волосы и потрёпанную одежду.

Виталия вошла. Комната была просторной, светлой, обставленной со вкусом, но без вычурной роскоши. Большая кровать с балдахином, туалетный столик, книжные полки, камин, в котором уже потрескивали дрова. И дверь, ведущая в смежную комнату — ванную, откуда уже доносился соблазнительный звук льющейся воды и пар, от которого запотело зеркало.

Она заперла дверь, прислонилась к ней спиной и впервые за семь лет позволила себе выдохнуть. Потом её взгляд упал на диадему в её руке. Она подошла к туалетному столику, поставила три изумруда перед зеркалом. Они смотрелись нелепо, убого рядом с чистотой и порядком комнаты. Как и она сама.

Вода была почти болезненно горячей, но Виталия не вылезала, пока кожа не покраснела, смывая с себя семь лет тюремной грязи, страха и унижения. Она нашла ножницы в шкафчике у раковины. Села перед большим зеркалом, ещё запотевшим, и, не дрогнув, взяла в руки прядь своих роскошных, но мёртвых от грязи и запустения волос. Раз. Два. Золотистые пряди падали на кафель. Она стригла их, вспоминая, как это делала горничная во дворце, вспоминая свой старый силуэт, свой старый запах, своё старое лицо. Когда она закончила, волосы вновь аккуратно висели до плеч, как семь лет назад. Лицо в зеркале было другим — взрослее, строже, с тенью под глазами, но это было её лицо. Лицо принцессы Виталии.