Песнь Обреченного Мира: Преданные

Поиски нового Молчаливого Воина зашли в тупик. Критерии были запредельными: не просто сила или храбрость, а абсолютная, слепая преданность делу возвращения земель, воля, способная вынести вечное молчание и утрату собственной личности. Среди молодых воинов было много отчаянных, готовых на подвиг, но не на пожизненное самопожертвование. Среди старых и мудрых — тех, чья воля была несокрушима, — не было подходящей физической мощи. Маска лежала, холодная и прекрасная, в самом сердце лагеря, немой укор и напоминание об утраченной мощи.

Кхаэль, старый вождь Морд, с каждым днём казался всё более мрачным. Его чёрные, бездонные глаза часто останавливались на ларце, и в них читалась не тоска, а яростная, холодная досада. Его народ ждал тысячу лет. Он сам провёл в подземных туннелях большую часть своей долгой жизни, вынашивая мечту о возмездии. И теперь, когда час пробил, главный инструмент возмездия был бесполезен.

На очередном совете, когда молодой горячий воин из пришлых в очередной раз вызвался надеть Маску, а старейшины лишь устало качали головами, в зале повисло тягостное молчание. И тогда заговорил один из самых древних среди пришлых догурцев, старец по имени Хротгар. Его спина была сгорблена, кожа напоминала потрескавшуюся кору древнего дуба, а голос звучал как шелест высохших листьев.

— Мы ищем силу в молодой крови, — проскрипел он. — Но что, если сила — не в теле, а в духе, выкованном годами? В воле, что старше этих гор?

Все взоры обратились к нему. Кхаэль насторожился, его острый взгляд впился в старца.

— Я помню… отголосок отголоска легенды. Из времён до Раскола. Ритуал… не жизни, и не смерти. Ритуал Возвращения Пыли. Омоложения. Не для тщеславия. Для долга.

Он рассказал историю, стёршуюся из памяти большинства. Ритуал, требовавший колоссальной магической энергии и жертвы — не жизней других, а собственного накопленного времени, опыта, самой сущности старения. Он возвращал телу молодость и силу, но ценой было сжигание чего-то глубокого, мудрости, укоренённости в мире. Это был акт отчаяния, превращения мудреца в орудие.

— Это опасно, — закончил Хротгар. — Душа может не выдержать такой переплавки. Может рассыпаться, как песок. Но если выдержит… появится воин. Не просто сильный. Воин, чья воля уже доказана веками ожидания. Чья преданность не требует испытаний.

Взгляд Кхаэля и Хротгара встретился. Между ними пробежало немое понимание. Старец предлагал не кандидата. Он предлагал путь. Страшный, почти самоубийственный путь.

— Нет, — первым нарушил молчание один из вождей пришлых. — Кхаэль незаменим. Его знание, его руководство…

— Моё руководство привело нас в тупик, — резко перебил его Кхаэль. Его голос, обычно сухой и шипящий, прозвучал с новой, стальной твердостью. — Я вёл свой народ в уже очень давно. Я привёл их сюда, к вам. Моя задача — стратег, тень — выполнена. Теперь нужен меч. Самый острый, самый прочный. Если моя воля, моя ненависть, моё терпение могут стать этим мечом… то это не жертва. Это продолжение службы. Единственно верное.

Его слова не были пафосными. Они были леденяще логичными. Он видел себя не героем, а деталью, которую можно и нужно перековать для нужд машины войны. Возражения стихли. В его чёрных глазах горел огонь фанатичной решимости, перед которым померкли все сомнения.

Ритуал требовал подготовки. Несколько дней лучшие знахари и шаманы обоих кланов готовили священное место в самой глубокой пещере у подножия Пика. Стены испещрили рунами, которые светились тусклым зелёным светом, от которого слезились глаза. В центре расчищенного круга выложили мозаику из чёрного обсидиана и белого кварца — символ единства тьмы и света, старости и молодости. Собрали редкие компоненты: пепел дракона (щепотку, осторожно собранную у спящего гиганта), корни древних папоротников, росших только в пещерах Морд, и воду из подземного источника, что не видел солнца со времён Раскола.

Кхаэль провёл последние часы в одиночестве. Он не прощался. Он отдавал приказы, уточнял детали плана проникновения в Гиганттаун, беседовал со своими доверенными лицами. Он готовил свой уход так, как готовят к выходу на боевое дежурство отряд.

Ночью, когда даже дракон на своём ложе спал глубже обычного, избранные старейшины и шаманы собрались в пещере. Воздух был густым, тяжёлым, пахнущим озоном и камнем. Кхаэль вошёл в круг, скинув с себя свой простой плащ из шкур. Его старое тело, измождённое годами подземной жизни, казалось хрупким перед лицом того, что должно было произойти.

Шаман, самый древний из Морд, начал песнопение. Звук был не человеческим — низкое, горловое гудение, вторившее гулу самой земли. Руны на стенах вспыхнули ярче. Кхаэль стоял неподвижно, его глаза были закрыты.

Шаман бросил компоненты в небольшую чашу в центре круга. Вспыхнуло зелёное пламя, бездымное и холодное. Он зачерпнул этим пламенем, как жидкостью, и провёл рукой по воздуху перед Кхаэлем.

И тогда на старика обрушилась сила.

Не свет, не тьма — а чистая, неструктурированная энергия времени. Его тело затряслось в немом крике. Он оторвался от земли, завис в воздухе в центре круга, скрюченный в мучительной позе. Со стороны было видно, как с него словно стекают, испаряются тёмные, невидимые плёнки — налёт лет, усталости, болезней. Его кожа, сероватая и морщинистая, начала… натягиваться. Морщины разглаживались, как под утюгом. Но это не было прекрасным омоложением. Это было стремительное, жестокое преобразование. Кости затрещали, меняя структуру, мышцы набухали, увеличиваясь в объёме с пугающей скоростью, рвалась и срасталась заново старая, ослабевшая ткань.

Лицо Кхаэля было искажено нечеловеческой агонией. Он молчал, но всё его существо кричало от боли перерождения. Из его рта, ушей, уголков глаз сочилась тонкая струйка крови. Ритуал выжигал из него старость, но платой была сама его сущность, его воспоминания, его «я», превращаемые в топливо для нового тела.

Процесс длился несколько минут, но для наблюдателей он казался вечностью. Наконец, зелёное свечение погасло. Кхаэль рухнул на колени в центре круга, тяжело дыша.

Перед ними стоял уже не старец. Это был мужчина в расцвете сил. Широкие плечи, мощная грудная клетка, рельефные мышцы, покрытые гладкой, серой, здоровой кожей. Его лицо было молодым, суровым, лишённым морщин, но на нём застыло выражение ледяной, нечеловеческой пустоты. В его чёрных глазах не осталось ни мудрости Кхаэля, ни его язвительного ума. Осталась только голая, сфокусированная воля. Пустой сосуд, готовый быть заполненным одной-единственной целью.

Он медленно поднялся. Его движения были плавными, полными сдерживаемой мощи, как у крупного хищника. Он молча осмотрел свои руки, сжал кулаки. Кости хрустнули с новым, здоровым звуком.

Старейшины, бледные от увиденного, почтительно расступились. К ним подошёл воин с каменным ларцом. Открыл его.

Молодой Кхаэль — или то, что от него осталось, — подошёл к ларцу. Его взгляд упал на Маску Молчаливого Воина. Прекрасное, искажённое страданием женское лицо из тёмной стали смотрело на него. Он протянул руку. Его пальцы, сильные и уверенные, коснулись холодного металла.

Он поднял Маску. На мгновение его пустые глаза встретились с пустыми глазницами маски. Затем он медленно, торжественно, надел её на голову.

Раздался тихий, влажный щелчок, будто кости черепа немного сместились, чтобы принять форму артефакта. Маска прильнула к его лицу, став его частью.

И тут же из-под плотно прилегающих краёв маски, у линии подбородка и у висков, выступила и потекла струйками алая, человечески-красная кровь. Ритуал перерождения не подготовил плоть к окончательному слиянию с артефактом. Маска вживлялась, впиваясь в кожу, в кость, в саму суть. Кхаэль вздрогнул всем телом, его могучие мышцы напряглись до предела. Из-под маски вырвался звук — короткий, пронзительный, нечеловеческий крик, в котором слились последний остаток личности Кхаэля, агония трансформации и торжество завершённого долга. Это был последний звук, который он издал в своей жизни.

Крик оборвался так же внезапно, как и начался. Кхаэль, теперь уже настоящий Молчаливый Воин, медленно выпрямился. Кровь перестала течь, высыхая тёмными дорожками на его шее и плечах. Он стоял абсолютно неподвижно. Тишина, исходившая от него, была теперь иной — не отсутствием звука, а его поглощением, давящей, абсолютной тишиной могилы и решённой судьбы.

Один из старейшин, дрожащей рукой, поднёс к его ногам оружие. Не абы какое. Это был тот самый изогнутый, тяжёлый двуручный меч из белого золота, которым Кхаэль когда-то, в далёкой молодости, до ухода в тень, сражался. Он пожелал его ещё до ритуала.

Молчаливый Воин наклонился. Его движения были медленными, точными, лишёнными всякой суеты. Его пальцы обхватили рукоять, украшенную потёртой кожей и старыми, стёршимися рунами догурского рода. Он поднял меч. Лезвие, тусклое от времени, на миг отразило зелёный свет рун, а затем будто втянуло его в себя, став ещё темнее.

Он повернулся и медленно, не глядя ни на кого, направился к выходу из пещеры. Его шаги были неслышными, несмотря на мощное тело и тяжёлое оружие. Он был готов. Машина для убийств, выкованная из долголетней ненависти, выдержанная в терпении, закалённая в боли ритуала и окончательно отточенная немым ужасом Маски, была приведена в действие.

Догурцы обрели не просто воина. Они обрели легенду. Икону. Живое орудие мести, которое теперь будет искать лишь одного — точки приложения своей немой, абсолютной силы. Гиганттаун ждал. И его стены впервые за семь лет действительно содрогнулись бы, если бы могли знать, что тень, павшая на них, теперь имеет стальное лицо и безгласный крик в сердце.

Глава 12: Сделка между Ветром и Морем

Острова Пиратского Братства, известные как Бастион, никогда не были раем. Это был рай для определённого типа людей: для тех, кто предпочитал закону ветра и течений — любой писанный, для кого мерилом справедливости была доля в добыче, а не печать на пергаменте. Воздух здесь всегда пах рыбой, смолой, дешёвым ромом и вольницей. Но даже вольница имела свою цену.

Джон Кливион стоял в длинной, душной очереди перед зданием Администрации — грубым каменным домом с решётками на окнах, больше похожим на арсенал, чем на магистрат. В руках он сжимал свёрнутый в трубку отчёт о последней продаже: партия шипов гипериона, аккуратно очищенных и упакованных, ушла торговцам из Академии ВУИМ за сумму, от которой у нормального человека закружилась бы голова. И ровно тридцать пять процентов от этой суммы Администрация Бастиона требовала себе. «Налог на защиту и инфраструктуру».

— Тридцать пять, чувак! — Джон говорил с тощим, сутулым клерком за решёткой, чьё лицо выражало лишь хроническую скуку. — Это грабёж средь бела дня! Мы рискуем жизнями, наш корабль каждый раз возвращается с пробоинами, которые нужно латать золотом! А вы — сидите здесь и снимаете сливки!

— Ставка едина для всех, капитан Кливион, — монотонно ответил клерк, не глядя на него. — Порт, доки, маяки, гарнизон, который отбивает любопытствующие корабли Империи или гондерфеллцев… Всё стоит денег. Тридцать пять. Следующий.

— Нужно пятнадцать! Максимум — двадцать! — Джон стукнул кулаком по стойке, но звук получился глухим, беспомощным. — Иначе мы все разоримся! Кто тогда будет привозить вам гиперионовые шипы и эльфийский шёлк?

Клерк наконец поднял на него глаза. В них не было ни злобы, ни понимания. Была только усталая уверенность в незыблемости правил.

— Правила установил Совет Администрации. Если не нравится — можете выйти из игры, капитан. На ваше место станет очередь из десятка других, мечтающих о своих «тридцати пяти процентах» от гипериона. Оплатите пошлину. Или освободите очередь.

Джон чувствовал, как кровь приливает к лицу. Он был королём на своём корабле, уважаемым капитаном в тавернах. Но здесь, перед этой решёткой, он был просто очередным просителем. Он видел, как другие капитаны, стоящие сзади, смотрят на него с сочувствием или усмешкой. Все были недовольны налогом. Но все платили. Система была сильнее любого, даже самого удачливого охотника на чудовищ.

Сгорая от бессильной ярости, он отсчитал тяжёлые золотые слитки и швырнул их в открытое окошко. Клерк бесстрастно взвесил их, кивнул и протянул квитанцию. Джон вырвал её и, развернувшись, грубо расталкивая толпу, выскочил на залитую солнцем площадь Бастиона.

Он собирался было направиться прямиком в порт, к своей «Мести», чтобы залить горечь в горле ромом в компании команды, когда его взгляд зацепился за странную группу, входящую на площадь с противоположной стороны, со стороны причала для пассажирских шхун.

Они выглядели как призраки с материка, затерявшиеся в этом царстве грубой силы и солёного ветра. Впереди шёл мужчина в дорогом, но практичном тёмно-зелёном плаще, из-под которого виднелись странные, будто выточенные из стали, детали доспеха — острые наплечники, защита предплечий. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном, но походка была уверенной, целенаправленной. Рядом с ним шагал настоящий исполин в доспехах — таких громадных, тяжёлых и угловатых, каких Джон не видел даже на наёмниках с севера. За ними — пожилой воин в потрёпанной, но крепкой кирасе, с лицом, будто высеченным из гранита, и топором на бедре с каким-то старым, стёршимся гербом. И замыкала группу… девушка. Стройная, в простой походной кожаной одежде, но на её руках и ногах поблёскивала аккуратная стальная оковка с изящным узором. А на её тёмно-золотых волосах, коротко остриженных, лежала диадема с тремя изумрудами, которые даже под бастионным солнцем горели холодным, властным зелёным огнём.

Это была не просто группа. Это была делегация. И её путь вёл прямиком к зданию Администрации.

Любопытство пересилило гнев. Джон, прикинувшись просто зевакой, двинулся параллельно им, сливаясь с толпой торговцев и матросов. Он увидел, как они, не колеблясь, поднялись по ступеням и скрылись за массивными дверями. Что им нужно в логове скряг и бюрократов? Контрабандное разрешение? Покупка оружия? Но вид девушки с диадемой… это пахло политикой. А политика на Бастионе была товаром опасным и очень дорогим.

Джон не ушёл. Он присел на край фонтана напротив, делая вид, что чинит пряжку на ножнах своего кортика. Он ждал. Ждал недолго.

Группа вышла минут через двадцать. Их лица, скрытые и открытые, выражали одно: холодное, сдержанное разочарование. Пожилой воин что-то резко и тихо говорил человеку в плаще, жестикулируя в сторону здания. Тот лишь молча качал головой. Девушка с диадемой стояла чуть в стороне, её взгляд был устремлён вдаль, к кораблям в гавани, и в нём читалась не покорность, а решимость.

Джон отбросил всякую осторожность. Он встал и направился прямо к ним, остановившись на почтительной, но не подобострастной дистанции.

— Не по делам? — спросил он, кивнув на Администрацию. — Судя по виду, вам предложили что-то не менее ценное, чем мне — снижение налогов.

Человек в плаще медленно повернул к нему голову. Капюшон слегка съехал, и Джон увидел молодое, резкое лицо, глаза, полные острого ума и усталости. Это был взгляд человека, который слишком много видел.

— Наши дела несколько… масштабнее налогов, — ответил тот. Голос был спокойным, но в нём чувствовалась стойкость. — Мы ищем помощь.

— Помощь? На Бастионе? — Джон усмехнулся, но беззлобно. — Здесь помощь измеряется в золотых слитках. Или в доле от добычи. Вы к кому? К наёмникам?

— К Администрации, — вступил пожилой воин, Дарлион. Его голос был хриплым, как скрип несмазанных петель. — Нам нужны люди. Рекруты. Солдаты. Те, кто умеет держать оружие и не боится смотреть в глаза имперцам или… другим захватчикам. Мы платим золотом сейчас. А после победы — гражданство в свободном Стоунстейте, землю, посты в новой страже. Честь и будущее.

Джон свистнул. Повстанцы. Настоящие. И с принцессой, судя по диадеме. Стоунстейт… Воспоминания семилетней давности, чёрные корабли и дракон на горизонте, вспыхнули в его памяти. Он бежал от этой войны. Искал свободы. А она, похоже, сама приплыла к нему на порог.

— И что, скряги из Совета согласились? — спросил он, уже зная ответ.

— Они сказали, что Бастион сохраняет нейтралитет, — ответил человек в плаще, Гридмер. В его голосе прозвучала лёгкая, язвительная горечь. — Что не могут санкционировать вербовку на своей территории. Что это «нарушит баланс». По сути, нас вежливо попросили убраться.

И тут в голове Джона созрел план. Быстрый, дерзкий и идеально отвечающий его собственным интересам.

— Баланс, — фыркнул он. — Они боятся, что Вечный Император или гондерфеллцы узнают и пришлют свой флот. Они думают только о своей шкуре и своём золоте. — Он сделал паузу, оглядев их всех. — Слушайте. То, что вы предлагаете… здесь это не пройдёт. Администрация не то что не поможет — они, узнав, что вы пытаетесь вербовать тайно, могут сдать вас первой же шпионской сети Императора за вознаграждение. Или просто утопить в гавани ночью, чтобы не было проблем.

Он видел, как Дарлион мрачнеет, а в глазах Грида вспыхивает холодное понимание.

— Но у меня есть предложение, — продолжал Джон, понизив голос. — У меня есть корабль. «Месть королевы Аллесии». Лучший охотник на гиперионов от края до края архипелага. У меня команда — сто головорезов, каждый из которых прошёл через десяток абордажей и охоту на чудовищ, что пострашнее любого солдата. Мы не наёмники. Мы — свободные люди. И мы умеем воевать.

Дарлион хотел что-то сказать, вероятно, о том, что одного корабля мало, что нужна армия. Но Грид резким, почти невежливым жестом остановил его. Его проницательный взгляд изучал Джона, будто взвешивая на невидимых весах его слова, его осанку, ярость в глазах, когда он говорил об Администрации.

— Один корабль, — тихо произнёс Грид. — И профессиональная команда. Вы знаете воды вокруг Родеры? Можете доставить нас и, возможно, кое-что ещё на материк, минуя патрули?

— Я знаю каждую отмель и каждое течение, — без хвастовства ответил Джон. — И мой корабль может пройти там, где любой драккар сядет на мель. Что до патрулей… мы охотимся на гиперионов. У нас есть гарпуны, которые могут пробить борт любого имперского когга. Мы не ищем боя, но если он найдёт нас — мы дадим сдачи.

Молчание повисло между ними. Девушка-принцесса, Виталия, первая нарушила его. Она не сказала ни слова. Она лишь кивнула, глядя прямо в глаза Джону. В её взгляде была не просьба, а оценка и принятие решения.

— Согласен, — отчеканил Грид. — Ваши условия?

— Доля, — сразу ответил Джон. — Не золото авансом. Доля в том, что мы будем добывать для вашего дела. Контрабанда, трофеи, всё, что будет идти на войну. И… место при новом порядке. Когда Стоунстейт станет свободным, я хочу право торговать там без этих дурацких тридцати пяти процентов.

Усмешка тронула губы Грида.

— Договорились, капитан…?

— Кливион. Джон Кливион.

— Капитан Кливион. Покажите нам ваш корабль.

«Месть королевы Аллесии» произвела на повстанцев должное впечатление. Это был не просто корабль — это был хищник. Длинный, низкий, стремительный корпус из тёмного дуба, укреплённый железными полосами. Укреплённая, будто зубастая, корма с огромными гарпунными арбалетами. Паруса, залатанные, но прочные. И команда — бородатые, шрамастые морские волки, смотревшие на гостей с откровенным любопытством и скрытым уважением к тем, кого привёл капитан.

Джон провёл краткий совет с боцманом и старшим гарпунёром. Приказ был прост: сняться с якоря с приливом. Курс — на материк, к заброшенной бухте на южном побережье Элфтенхолда, известной только контрабандистам. От туда до Стоунстейта рукой подать.

Когда якорь с скрежетом поднялся, а паруса наполнились ветром, Джон стоял на шканцах рядом с Гридом. Они смотрели, как Бастион, это пристанище вынужденной свободы, медпенно уменьшается в дымке.

— Вы бежали от войны семь лет назад, — негромко сказал Грид, не задавая вопроса.

— Да, — кивнул Джон. — Увидел их корабли, их дракона… и побежал. Думал, найду место, где до меня никому нет дела.

— И нашли?

Джон усмехнулся, глядя на своих людей, готовящих корабль к переходу.

— Нашёл кое-что получше. Нашёл команду. И понял, что иногда, чтобы сохранить то, что имеешь, нужно плыть навстречу буре, а не от неё. Просто раньше у меня не было для этого причины. Теперь, похоже, появилась.

«Месть королевы Аллесии» разрезала волны, унося их прочь от нейтралитета — к берегам войны, интриг и старой, забытой родины Джона. И впервые за долгое время он чувствовал не просто свободу от чего-то, а свободу для чего-то. А на горизонте уже вырисовывались знакомые, суровые очертания острова Родера.

Глава 13: Цена обиды и пепел возмездия

Переход от Бастиона к берегам Родеры занял несколько дней. «Месть королевы Аллесии» шла под полными парусами, огибая остров с юга, держась на почтительном расстоянии от побережья Мирталиса, где чёрные мачты гондерфелльского флота были привычной частью пейзажа. Ветер был попутным, море — спокойным, но на корабле царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь командами боцмана и скрипом снастей.

Джон Кливион, обычно проводивший время на шканцах или за проверкой снастей, теперь часто исчезал в своей каюте с картами, проклиная длинный путь. Им предстояло обогнуть почти половину огромного острова: от западных пиратских вод до юго-восточного побережья, контролируемого тёмными эльфами Элфтенхолда.

Грид и Виталия держались особняком, чаще на корме, где ветер уносил их тихие слова. Они говорили мало, но эти разговоры были насыщены тем, что осталось невысказанным за семь лет. Он показывал ей звёзды, называя их именами, которые придумал сам в её честь. Она рассказывала о тюремной тишине, о том, как выучила наизусть каждый скол на стене камеры. Их пальцы иногда сплетались, и в эти мгновения время для них замирало. Адель, сменившая громоздкие доспехи на простую одежду, наблюдала за этим с каменного лица, исполняя обязанности секретаря: проверяла списки припасов, которые удалось закупить на Бастионе, вела лаконичные записи. Но её зелёные глаза, цвета весенней листвы, загорались холодным огнём каждый раз, когда смех Виталии достигал её ушей. Она подходила с каким-нибудь вопросом к Гриду в самый неподходящий момент, её движения были плавными и нарочито близкими, а её золотистая кожа будто светилась в сумерках, притягивая взгляд. Виталия не отвечала на эти выпады, но её плечи напрягались, а рука незаметно сжимала рукоять чёрного кинжала на поясе.

Дарлион проводил время с командой. Старый солдат быстро нашёл общий язык с морскими волками. Он не хвастался, не командовал, а задавал вопросы — о море, о штормах, о тактике абордажа. И в ответ получал уважение. Он видел в этих грубых мужчинах тот же стержень, что и в его бывших гвардейцах: преданность своему капитану и своему ремеслу. Он тихо надеялся, что если дело дойдёт до боя, на них можно будет положиться.

Бухта, к которой они подошли на рассвете четвертого дня, не имела названия на официальных картах. Местные контрабандисты звали её «Слёзы Лунной Девы». Это была узкая, глубокая расщелина в скалистом берегу, скрытая от глаз моря нависающими утёсами. Вход был коварен — подводные камни, видимые только в определённую фазу прилива. Но Джон вёл свой корабль с уверенностью сомнамбулы. «Месть» бесшумно, на вёслах, скользнула во тьму грота. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь плеском воды о борт и капаньем с потолка. Воздух пах солью, сыростью и… гарью. На каменном уступе ещё тлели угли старого костра.

— Быстро, — приказал Джон, его голос гулко отозвался в пещере. — Разгружаем только необходимое. Оружие, доспехи, мои личные ящики с инструментами и золотом. Всё остальное остаётся на борту. Мы вернёмся за кораблём, когда уладим дела с эльфами.

Команда и повстанцы образовали живую цепь, передавая тяжёлые сундуки и свёртки на узкую каменную полку, служившую причалом. Адель, к удивлению многих, без посторонней помощи подняла два тяжёлых ящика с алхимическими реагентами Грида, её движения были экономичными и мощными. Виталия, неся только свой небольшой ранец и держа диадему в руке, внимательно осматривала пещеру, ища скрытые угрозы. Её взгляд, отточенный годами заточения, выхватывал каждую трещину в скале, каждый неровный выступ.

Наконец, всё ценное было на берегу. Грид, Дарлион, Виталия, Адель и десяток самых надёжных людей Джона стояли на каменном уступе. Остальная команда должна была остаться на корабле, караулить его и быть наготове.

— Ждите сигнала, — сказал Джон своему старпому. — Если через три дня нас нет — уходите в Бастион.

Он последний раз окинул взглядом «Месть королевы Аллесии». Его дом. Его крепость. Гордость и доказательство того, что он чего-то стоит в этом мире.

Они сделали несколько шагов вглубь пещеры, намереваясь найти выход на поверхность. И в этот момент мир взорвался.

Сначала послышался не звук, а ударная волна — она вырвалась из грота, сбивая людей с ног, оглушая, засыпая градом мелких камней. Грохот был чудовищным, апокалиптическим. Все обернулись.