Песнь Обреченного Мира: Преданные

Она надела чистую, простую одежду, найденную в гардеробе — белую рубашку, тёмную юбку. Выглядела она не как принцесса, а как учёная дама или гувернантка. И это её устраивало. Она вышла из ванной, и в этот момент в покои без стука вошла Адель.

Эльфийско-человеческая кровь выглядела ещё эффектнее при дневном свете, льющемся из окна. Её золотистая кожа, казалось, светилась изнутри. Она стояла, оценивающе оглядывая Виталию с ног до головы, и в её зелёных глазах не было ничего, кроме холодного презрения.

— Привести себя в порядок — хорошая идея, — начала Адель, её мелодичный голос был отточен, как лезвие. — Но это всё, на что вы можете рассчитывать. Изменения.

Она сделала шаг вперёд.

— Его не было семь лет. Семь лет. Вы представляете, что это такое? Это не отпуск. Это другая жизнь. Он изменился. Он не тот мальчик, с которым вы залезали на яблони. Он — Гридмер. Лучший алхимик континента. У него есть дело. План. Будущее. И в этом будущем… — она позволила паузе повиснуть в воздухе, — …ему нужен символ. Красивый, благородный символ для толпы. Вы идеально подходите на эту роль. Принцесса, вернувшаяся из заточения. Иконка. И всё. Ваша личная история с ним закончилась в тот день, когда вас увели. Теперь вы — часть стратегии. Политический актив. И не более того.

Адель подошла ещё ближе, и Виталия почувствовала тонкий, чужеродный аромат, исходящий от её кожи — смесь лесных трав и чего-то металлического.

— Я была с ним эти семь лет. Я знаю, как он думает, что ему нужно. Я помогала строить всё это. — Она широким жестом обвела комнату, будто имея в виду всю лабораторию, всё дело. — Так что не питайте иллюзий, ваше высочество. Ваше место — на знамени. Моё — рядом с ним.

Виталия слушала, не двигаясь. Она не опустила глаз. Не дрогнула. Годы в клетке научили её слушать тишину между словами и слышать в ней страх. А в голосе этой золотой девушки слышался страх. Страх потерять то, что она считала своим. Принцесса не стала спорить. Она лишь смотрела, и её молчание было красноречивее любой тирады. Она видела в Адель не соперницу, а препятствие. И препятствия либо обходят, либо убирают. Пока что у неё не было сил ни на то, ни на другое. Она просто ждала. Ждала его.

Ожидание было недолгим. Вскоре в дверь постучали, и вошёл Грид. В руках он держал что-то, завёрнутое в тёмный бархат. Его взгляд нашёл Виталию, и лицо его озарила та же кроткая, немного растерянная улыбка, что была у него в юности.

— Я… отнёс её нашим кузнецам. Лучшим. Те, что раньше королевскую гвардию экипировали. — Он развернул ткань.

Это была та же диадема. Три изумруда, те самые. Но тонкое серебряное обрамление было не просто почищено — оно было аккуратно увеличено, добавлены новые, искусно вплетённые звенья, так что форма сохранилась, но размер стал соответствовать голове взрослой девушки. Работа была ювелирной.

— Позволь, — тихо сказал Грид.

Виталия, не говоря ни слова, опустилась перед ним на одно колено, склонив голову. Не как принцесса перед подданным, а как… как тогда, в саду, когда он впервые подарил ей дикий цветок и она в шутку сделала реверанс. Он аккуратно возложил диадему ей на голову. Металл, тёплый от его рук, мягко лег на её тёмно-золотые волосы. Изумруды заиграли в свете, вспыхнув глубоким, живым зелёным огнём — цветом надежды, цветом Стоунстейта.

Он смотрел на неё, и в его глазах была буря. Буря воспоминаний: её смех, её слезы в ночь перед побегом, её испуганное лицо, когда её уносило чудовище, её образ, мучивший его все эти годы. И теперь она была здесь. Реальная. Живая. С его диадемой на голове.

И тут Виталия подняла на него глаза.

— Твоя Адель, — произнесла она тихо, но чётко, — только что сообщила мне, что я всего лишь символ. Политический актив. И что моё место — на знамени, а её — рядом с тобой.

Грид замер. Потом его лицо исказила странная гримаса. Он не рассердился. Он… рассмеялся. Коротко, глухо, почти неуверенно.

— Кто? Адель? — Он повторил это имя, как будто впервые слышал его в таком контексте. — Вита… милая… Она отличный управляющий. Она может подсчитать стоимость ингредиента с точностью до медяка и организовать доставку через пол-империи. Но она… — Он снова рассмеялся, на этот раз с облегчением, махнув рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Она секретарь. И иногда телохранитель в этой дурацкой броне, которую она сама же и спроектировала. И всё. Больше ничего.

Он сделал шаг вперёд, взял её руки в свои. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе со склянками, были покрыты мелкими шрамами и следами ожогов, но их прикосновение было нежным.

— Семь лет я искал тебя. Семь лет каждый мой успех, каждый заработанный серебряник, каждый новый рецепт был ступенькой к этой ночи. Чтобы найти тебя, вытащить и… — он запнулся, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность, — …и вернуть тебя в свою жизнь. Не как символ. Как Виту. Как ту самую девушку, без которой этот самый «серьёзный алхимик» был бы просто несчастным парнем с колбами.

Он обнял её. Крепко, по-мужски, зарывая лицо в её свежеостриженные волосы у плеча.

— Кроме тебя, мне никто не нужен, — прошептал он ей в ухо, и в этих словах не было пафоса, только простая, оголённая правда, выстраданная за долгие годы.

Виталия закрыла глаза, позволив теплу этих слов и этого объятия растопить последние осколки льда в её душе. Она поверила ему. Не потому что была наивна, а потому что слышала в его голосе ту же боль одиночества, что носила в себе. Над её головой, в отражении зеркала, три изумруда тихо сияли, отмечая не возвращение принцессы, а начало чего-то нового. И за дверью, в тени коридора, золотистые пальцы сжались в тугой, белый от напряжения кулак. Игра только начиналась.

Глава 9: Звёзды над пепелищем

Среди горящих ферм, перерезанных линий снабжения и провинций, стонущих под пятой чужаков, провинция Флеттенхолд была особым видом ада. Это была не просто захваченная территория. Это был плацдарм для осады неприступного. И этим неприступным была Коллегия Свободного Изучения Магической Природы (СИМП).

Стояла она на скалистом плато в самом сердце Флеттенхолда, в области Сайтрам. С нескольких веков своего основания её белоснежные башни, увенчанные сияющими куполами обсерваторий и золочёными шпилями библиотек, были символом нейтралитета, знания, стоящего выше сиюминутных распрей королей. Независимость свою коллегия отстаивала не раз — словом, золотом, а когда требовалось, и огненными шарами, низвергаемыми с высоты её стен. Последняя серьёзная попытка покорить её силой была полвека назад, и с тех пор все правители острова Родера смирились: СИМП — это государство в государстве, тихая гавань для умов, где правят законы магии, а не прихоти монархов.

Гондерфеллцам об этом не сказали. А если и сказали, они не поверили.

Их чёрные корабли появились у берегов Флеттенхолда в ту же неделю, что и у Мирталиса. Первые отряды, уверенные в своей силе, подступили к вратам коллегии, ожидая увидеть перепуганных учёных. Они увидели магов. Но не тех, что рисуют в сказках. Старый архимаг Август, некогда мечтательный искатель приключений, добывший в юности легендарный Посох Всезнания ценой жизней своих друзей, встретил их не переговорами. Он встретил их бурей. Стены плато ожили, каменные големы встали из скал, а с башен хлынули потоки расщепляющей материю энергии. Первый натиск захлебнулся. Но гондерфеллцы были не людьми. Они были машиной. Они отступили, проанализировали, и вернулись с другим оружием — не с копьями, а с тишиной. С какими-то резонирующими кристаллами, которые гасили магические поля, с отрядами смертников, несущих сосуды с ядом тракатита, разъедающим не только плоть, но и заклятья.

Коллегия не была готова к такой войне. Она была готова к осаде, к бою магии против меча, но не к этой чуждой, антимагической тактике. Потери были чудовищны. Пали мастера трансмутации, сгорели заживо целые классы иллюзионистов, пытавшихся сбить врага с толку. А в самом эпицентре последнего, самого страшного штурма, когда казалось, что стены вот-вот рухнут под напором золотых лат, погиб Август. Его нашли у главных ворот, пронзённого дюжиной отравленных копий. Его Посох Всезнания, артефакт, способный отвечать на вопросы вселенной, валялся в пыли рядом. Он не спас его. Он не был оружием. Он был символом.

И символ этот, вместе с окровавленным титулом, достался пятнадцатилетнему пареньку с испуганными глазами — Маромалу, личному ученику Августа. Ему было шестнадцать. Он умел создавать красивые, сияющие звёзды, которые могли как ослепить или обжечь, так и убить. Он мечтал о тихой жизни в библиотеке, о изучении тайн звёздной магии. Вместо этого он получил посох, окровавленный плащ архимага и море отчаяния в глазах выживших.

Теперь, семь лет спустя, Маромалу был двадцать один год. И он выглядел на все шестьдесят пять.

Он стоял на самой высокой точке уцелевшей южной стены, больше похожей теперь на бастион, сращенный из каменных обломков, магического льда и старых книжных полок, превращённых в баррикады. Его лицо было изрыто шрамами — не от клинков, а от осколков камня, от вспышек чужой энергии, от царапин, нанесённых в рукопашной, когда маны уже не хватало. Глубокие, фиолетовые синяки под глазами светились тусклым, болезненным светом, ярче любого светильника в опустевших залах. Борода, седая уже у висков, спускалась ему на грудь неопрятными космами. Длинные, когда-то ухоженные волосы, теперь грязные и спутанные, падали на изодранный плащ. В его облике не осталось ничего от юного мага. Это был солдат. Измождённый, озлобленный, но не сломленный. Его руки, грубые и покрытые мозолями, сжимали не древко посоха, а рукоять простого, зазубренного меча, снятого с мёртвого гондерфелльца. А к спине был приторочен тот самый Посох Всезнания — не как орудие, а как знамя, как тяжёлое, ненавистное напоминание о долге.

Коллегия СИМП более не была местом учёбы. Это была крепость, изуродованная семью годами непрерывной осады. Белоснежные башни почернели от дыма и копоти. Библиотечные окна были заложены мешками с песком. В роскошных залах для дискуссий теперь стояли нары для раненых и кузнечные горны. В ботаническом саду выращивали не экзотические грибы для эликсиров, а картошку и репу. Здание дышало усталостью, болью и железной, выстраданной волей к сопротивлению.

Маромал отвернулся от вида дымящихся развалин бывшей пристройки для новичков и посмотрел в сторону леса. Там снова зашевелилось. Чёрные точки — разведчики. Скоро будет очередная вылазка. Прощупывание обороны.

Он сплюнул. Его магия — магия звёзд — была не обычной стихийной силой. Он не черпал её из себя. Он был проводником, антенной, настроенной на что-то холодное, далёкое и бесконечно древнее, что мерцало в космической пустоте. Раньше это ощущалось как благоговейный трепет. Теперь это было похоже на вскрытие вены и подключение к ледяной реке бездны. Это причиняло боль. Но давало силу.

Он поднял руку, не глядя в сторону леса. В воздухе перед ним вспыхнула, будто проступая из иной реальности, сияющая форма — огромная, в рост человека, пятиконечная звезда. Она была не просто светящейся. Она была плотной, почти осязаемой, сплетённой из золотого сияния и обрамлённой мерцающей розовой каймой, похожей на зарю на краю вселенной. Она висела в воздухе, тихо гудя, излучая не тепло, а пронизывающий холод чистого пространства.

Маромал мотнул головой в сторону леса. Звезда сорвалась с места. Она не летела — она смещалась, оставляя за собой искрящийся след, разрезая реальность. В лесу, там, где мелькали золотые доспехи, на мгновение вспыхнул ослепительный, беззвучный свет. Когда он погас, от разведчиков не осталось ничего, кроме двух аккуратных, оплавленных по краям полосок на деревьях и нескольких кусков дымящегося металла. Ни крика, ни крови. Только тишина и запах озона.

— Дежурным на восточную стену, — хрипло, не оборачиваясь, бросил Маромал стоявшему рядом юному ученику, больше похожему на ординарца. — Усилить патруль. Они будут пытаться отвлечь.

Он сошёл со стены, его шаги были тяжёлыми. Каждый такой выстрел звездой отнимал у него кусочек чего-то внутри. Не маны, а чего-то человеческого.

В своей «резиденции» — бывшей кладовой для астролябий, теперь укреплённой и заваленной картами, — Маромал упал на стул, потирая виски. Здесь, в тишине, его настигали не гондерфелльцы, а призраки. Призраки другой жизни.

Он вспоминал Стоунстейт. Вспоминал Грида — лучшего друга, брата по духу. Вспоминал их общие мечты о путешествиях. А потом появилась она. Виталия. Принцесса с глазами, слишком умными для её возраста, и с кинжалом, доставшимся от матери-некромантки. Чёрный, не отражающий свет клинок на тёплой, похожей на кость рукояти. Грид потерял голову. А Маромал… Маромал почувствовал, как его мир сузился до роли третьего лишнего. Его тихий, только просыпающийся дар звёзд мерк перед их бурным романом.

Он поступил в СИМП, сбежав от этой пары. А через месяц, по просьбе Лерион из академии ВУИМ, уже будучи учеником Августа, он вернулся — в составе эскорта, чтобы вернуть сбежавшую принцессу домой. Те несколько дней, что он провёл в их доме в Сайтраме, ожидая подготовки, стали адом. Он видел их близость, их шёпоты, их взгляды. Зависть и обида переполняли его. В отместку, когда Грида не было, он язвил, намекал, оскорблял Виту, называя её ветреной особой, играющей чувствами друга. Он, бледный, неуверенный маг, пытался уязвить принцессу. И она, к его удивлению, парировала. Не слезами, а острым, холодным словом. В ярости он, не помня себя, швырнул в неё одной из первых в своей жизни по-настоящему опасной звездой — маленькой, но смертельной.

Он навсегда запомнил то мгновение. Она не отпрыгнула. Она выхватила тот чёрный кинжал и блокировала им звёздный выстрел. Клинок не отразил энергию — он поглотил её, втянул, как губка, и на миг засветился изнутри зловещим багровым светом. А в её глазах вспыхнула не страх, а та же древняя, холодная ярость, что, должно быть, была в глазах её матери. Она двинулась на него, и он увидел в ней убийцу. Его спасло только возвращение Грида. Картина, которую увидел его друг: его возлюбленная с окровавленным (от его же магии) кинжалом, а он, Маромал, прижатый к стене в ужасе, — навсегда разорвала их дружбу. С тех пор они не виделись. Он слышал лишь отголоски: о похищении принцессы, о том, что Грид стал известным алхимиком. А сам он погрузился в свою звёздную бездну и вскоре после этого оказался в этом аду.

Теперь его врагом была не ревность, а иноземная армада. Его большей частью души владела не привязанность к другу или ненависть к принцессе, а простая, животная воля — не дать этому месту пасть. Защитить последний огонёк независимого знания на этом острове. Ради памяти Августа. Ради тех, кто погиб в первые дни. Ради самого себя, потому что если падёт СИМП, падёт и последнее, что связывало его с человеком, которым он когда-то был.

Он взял в руки Посох Всезнания. Древний артефакт был холодным и молчаливым.

— Где их следующий главный удар? — прошептал он, как делал сотни раз.

Посох, как всегда, не ответил. Он никогда не отвечал на прямые вопросы о будущем. Он лишь иногда, беспричинно, показывал обрывки знаний: схему механизма, строку из забытого языка, строение яда тракатита. Бесполезные крупицы в море крови.

Маромал швырнул посох в угол. Он был не волшебником с артефактом. Он был комендантом крепости на краю гибели. За окном снова послышались крики и звон стали. Очередная волна. Он потянулся к мечу. Звёзды могли подождать. Пришло время снова становиться солдатом.

Семь лет. Они казались вечностью. И он знал, что вечность ещё не закончилась. Она только начиналась. И где-то там, в другом конце острова, возможно, уже свободная, жила девушка с чёрным кинжалом и человек, которого он когда-то называл лучшим другом. Но это был уже другой мир. Его мир был здесь, на этих окровавленных стенах, под холодным светом звёзд, которые он призывал, чтобы убивать.

Глава 10: Пепельная передышка

Рассвет в коллегии СИМП не встречали звоном колоколов, призывающих на лекции. Его встречали скрежетом точильных камней о сталь и приглушенным стоном раненых, доносящимся из бывшей Большой Библиотеки. Воздух, когда-то напоенный ароматами старых фолиантов и цветущих в оранжереях лунных лилий, теперь вечно пах дымом, кровью, едкой химией травяных отваров и вездесущей пылью — пылью от разрушенных стен, пылью от шагов на каменных полах, пылью отчаяния, въевшейся в каждую щель.

Маромал, уже на ногах с тех пор, как небо на востоке лишь начало сереть, обходил позиции. Его походка была тяжёлой, механической. Он больше не думал, он — реагировал. Северная стена: трещина, расширившаяся за ночь после очередного удара резонирующего кристалла. Велел заделать ледяной скрепой — пусть хоть на время, пока мастера-камнеделы отдохнут от ночной вахты. Восточные ворота: штурмовая лестница, оставленная гондерфеллцами, аккуратно разобрана на металл. Металл — ресурс ценнее золота. Кухня в подвале: суп из кореньев и скудных запасов ячменя, сваренный в котле, что раньше служил для дистилляции эфирных масел. Порции стали чуть больше — прошлая вылазка за водой к реке прошла без потерь.

Выживание здесь было жёсткой наукой. Учёные, некогда погружённые в дебри теоретической магии, стали специалистами в иных дисциплинах. Старый профессор эвокации, чьи руки когда-то ткали огненные змеи, теперь руководил цехом по перековке вражеских копий на наконечники для стрел и заклёпки для доспехов. Юная ученица герметики, умевшая создавать идеальные магические печати, дни напролёт ставила печати сохранности на мешки с зерном и бочки с водой, замедляя порчу. Библиотекари не каталогизировали свитки, а вели скрупулёзный учёт каждого гвоздя, каждой тряпки, каждой щепотки соли. Коллегия превратилась в улей, где каждая пчела работала не на мёд, а на выживание улья.

Маромал зашёл в лазарет. Воздух здесь был густым от запаха антисептических трав и гноя. Мастер-алхимик, его лицо осунулось от бессонных ночей, кивнул в сторону двух коек.

— Шипокрылы. Новые. Сбрасывали с высоты капсулы с ядом. Двое наших на вышке получили ожоги лёгких. Помочь могу, но нужен чистый воздух и покой. Ни того, ни другого нет.

— Переведи их в крипту под Астрономической башней, — отрубил Маромал. — Там прохладнее и тише. Поставь охрану на вход. Любой ценой сохранить знающих устройство этих штуковин.

Он не смотрел в глаза страдающим. Он видел ресурс. Это было цинично. Это было необходимо.

Его личным убежищем, местом, где он пытался оставаться магом, а не командиром, была Звёздная Палата на вершине самой уцелевшей башни. От былой роскоши остались лишь потрескавшиеся мозаики созвездий на полу и огромный, теперь неподвижный телескоп, ствол которого был направлен не в небо, а использовался как подпорка для потолка, давшего трещину. Здесь, в относительной тишине, Маромал пытался медитировать. Не для покоя — его покой умер вместе с Августом, — а для того, чтобы нащупать связь с холодными потоками звёздной силы. Каждый раз это было похоже на попытку ухватиться за лезвие. Сила приходила, острая, режущая изнутри, оставляя после себя ломоту в костях и горький привкус железа на языке. Но она давала ему его «артиллерию».

В углу, прислонённый к разбитой консоли управления планетарием, лежал Посох Всезнания. Маромал иногда брал его в руки, вглядываясь в мерцающий в его навершии огромный жёлтый самоцвет.

— Почему они не отступают? — шептал он артефакту в сотый раз. — В чём их цель? Что им от нас нужно, кроме нашего уничтожения?

Посох, как всегда, хранил молчание. Лишь однажды, в первые месяцы осады, он вдруг проявил активность, спроецировав в воздух сложную схему гидравлического насоса. Маромал счёл это насмешкой. Но один из инженеров, увидев схему, ахнул: это было решение для ремонта разрушенного акведука. С тех пор к посоху относились с суеверным почтением, но и с раздражением. Он давал ответы, которые никто не спрашивал, и молчал, когда вопросы были жизненно важны.

На третий день после обхода Маромала к нему ворвался Оррик, начальник разведки — бывший иллюзионист, чьи навыки теперь использовались для создания невидимых постов наблюдения за линией фронта. Лицо Оррика, обычно бледное от напряжения, сейчас было возбуждённым.

— Архимаг! Движение. Большое. Они снимают целые подразделения с наших юго-восточных подступов. Не прячутся даже. Грузятся на свои чёрные баржи у устья реки.

Маромал нахмурился, поднявшись с грубой табуретки.

— Отвлекающий манёвр? Готовят новый штурм с другой стороны?

— Не похоже, — Оррик кашлянул. — Они вывозят не только людей. Орудия, этих… тракатитов в клетках, запасы. Это похоже на переброску. Масштабную.

— Куда?

Оррик беспомощно развёл руками.

— Этого мы не знаем. Наши «глаза» не могут уйти далеко от стен. Но вектор… они грузятся и идут на северо-восток. В сторону центральных провинций. Элфтенхолда… или дальше.

Северо-восток. Не вглубь Флеттенхолда, а прочь из него. Чувство, которое вспыхнуло в груди Маромала, было настолько чуждым, что он сначала не признал его. Это была… надежда? Нет, не надежда. Осторожное, подозрительное облегчение.

— Удвоить наблюдение, — приказал он. — И молчать. Если это ловушка, нельзя показывать, что мы заметили. Если нет… нужно понять, что происходит.

Слух пополз по коллегии быстрее магического послания. «Гондерфеллцы уходят». Шёпотом в столовой, в кузнице, у колодца. Не радость, а лихорадочное недоумение. Почему? Что страшнее осады СИМП может быть у них на горизонте?

Именно в эти дни тревожного затишья на разрушенные главные ворота прибыл обоз. Не гондерфелльский. Не имперский. Эльфийский. Несколько повозок под охраной суровых на вид тёмных эльфов из провинции Элфтенхолд. Их вождь, высокий эльф с кожей цвета воронёного серебра и чёрными, как смоль, волосами, говорил на чётком, но с особыми акцентом общем языке.

— Мы слышали. О вашей стойкости. Долги не забываем. Вы когда-то помогли нашим поселениям в горах. — Он кивнул на гружёные повозки. — Еда. Не золото. Еда, которая может расти здесь.

Он показал на один из ящиков. Внутри лежали странные, узловатые клубни, покрытые серой, словно пепельной, кожурой.

— Пепельный батат. Название не от цвета, — эльф почти улыбнулся. — От того, где растёт. Ему нужен пепел. Уголь. Выжженная земля. Чем земля мёртвее для обычного семени, тем слаще для него урожай.

Он передал Маромалу свиток с изящными, но чёткими рисунками — инструкцией по возделыванию. Полив минимальный. Главное — удобрить землю пеплом и золой. Чем больше, тем лучше.

Маромал смотрел на клубни, потом на закопчённые, усеянные воронками от взрывов поля перед стенами коллегии. На землю, где ничего, кроме чахлой полыни, не росло уже три года. На горы шлака и пепла от сгоревших деревянных укреплений и библиотечных фолиантов, которые пришлось жечь, чтобы не замерзнуть прошлой зимой.

— У нас пепла… предостаточно, — хрипло сказал он.

Это был дар не просто пищи. Это был дар будущего. Символ того, что даже на выжженной войной земле может прорасти жизнь. Эльфы, не задерживаясь, развернулись и уехали, оставив им ящики и тлеющую искру чего-то, кроме выживания.

Ночью небо над коллегией не озарялось зелёными вспышками зарядов вражеских резонирующих кристаллов. Не слышался привычный, леденящий душу скрежет приближающихся осадных орудий. Тишина была оглушительной. Неестественной.

Маромал стоял на стене, вглядываясь в темноту, где ещё вчера мерцали вражеские костры. Оррик был прав. Позиции пустели. Это не была ловушка. Это было… отступление. Временное? Постоянное? Он не знал.

К нему подошла старая хранительница архивов, Элмин. Она несла в руках маленький горшочек с землёй, смешанной с пеплом, и уже с воткнутым в него отрезком батата.

— Посадила первый, архимаг. Для примера. Надеюсь, он прорастёт.

Маромал кивнул, не в силах найти слов. Он смотрел то на тёмный, без костров горизонт, то на маленький горшок с серой землёй. Два знака. Один — об исчезновении привычной угрозы. Другой — о появлении новой, хрупкой надежды.

— Пусть дежурные сменяются как обычно, — сказал он стоявшему рядом часовому. — Но дай людям поспать лишний час. И распорядись завтра — начинаем готовить поля. Все, кто может держать лопату. Мы засеем этот пепел.

Он последний раз окинул взглядом спящую, вернее, затаившуюся коллегию. Война не закончилась. Она просто… отвела взгляд. И в этой передышке, в этой звенящей тишине, таилась новая, неизвестная опасность. Но была и возможность. Возможность не просто выживать, а начать снова что-то строить. Растить. Маромал повернулся и спустился со стены. Впервые за семь лет у него не было ощущения, что завтрашний день принесёт только смерть. Он принёс вопрос. И это уже было больше, чем он мог ожидать. Где-то там, на северо-востоке, клубилась новая буря. А здесь, среди руин, они сажали батат.

Глава 11: Жертва

Прошли недели с момента воссоединения двух ветвей догурского народа. В лагере у подножия Спящего Пика царила не праздничная атмосфера, а напряжённая, как тетива лука, готовность. Вожди, и пришлые, и из Морд, каждый день совещались над картами Гиганттауна, разведчики ползали по скалам, как ящерицы, высматривая слабые места в обороне людей. Но над всем этим, как дамоклов меч, висела пустота каменного ларца. Пустота Маски.