Шелуха

Она обошла Алика, заглянула в окно, увидела Лику, которая заслышав их разговор уже успела одеть трусики, лифчик и комбинацию которая на свету оказалась не красной, а розовой, и с чувством, но безлобно, сказала сестре: – «А ты занавеску задёргивай, когда полуголая прыгаешь! Первый этаж, люди по двору ходят, сама должна понимать, не девочка, двадцать лет тебе. Уй ме!».

Не глядя на Алика, чуть понизив голос, но с расчётом, чтобы и Лика услышала, пожаловалась на сына: – Тут ещё Лёвик повадился по утрам мимо её окна шастать. Парню тринадцать, у него всё горит, не понимает, что двоюродная сестра. Глаза скосит в комнату, и шасть под окном туда, обратно, шасть! Ашот узнает изобьёт его. Никогда руку не поднимал на сына, но тут точно набьёт. Придётся лучше мне мокрым полотенцем проучить, как застану при таком деле ещё раз.

Лика сконфуженно прыснула. Клара покачала головой и уже спокойно сказала: – «Там у тебя вода свежая в кувшине? Налей стакан, подай человеку. У него небось в горле засуха, а сказать стесняется. И правильно делает. Знает что сам виноват». Она посторонилась и Алик подошёл к окну.

«Спасибо», – выдохнул он и жадно осушил стакан. Налей ему ещё, – велела Клара.

–Не надо. Спасибо. Я домой поскорей, – Алик глянул на часы, – шесть пятнадцать уже, а мне к девяти надо на работе быть. Извини Клара, дорогая, больше не повторится мамой клянусь, – Сделав микропаузу он не удержался от вопроса: – А как там Ирма, сильно нервничает?

–Рвёт и мечет, – отрезала Клара и, сопровождаемая по пятам Марго,

понесла обезглавленную курицу на кухню.

Лика опять рассмеялась и захлопнула окно.

Алик толкнул тяжёлую дверь распашных ворот, украшенных с наружной стороны стальными ромбовидными пластинами и направился было вниз по разбитому асфальту круто спускающейся улочки ведущей к Советской улице.

Тут его настиг заспанный, по утреннему небритый хозяин. Он был одет в домашнее – майку-безрукавку, наспех натянутые синие спортивные рейтузы и тапки на босу ногу, такие разношенные, что непонятно было какой из них правый, а какой левый. С одинаковым успехом каждый можно было носить на любой ноге. Ашот держал в руках небольшую спортивную сумку, приготовленную для гостя, очевидно, с вечера.

–Услышал ваши с Кларой голоса, понял уходишь, – приветствовал Ашот друга хриплым прокуренным с вечера голосом, прищурив тёмные блестящие, в бледном рассветном воздухе, как маслины глаза, – На вот, держи… Тут домашняя водка в бутыли. Не виноградная чача, нет. Корольковая самогонка… ну та, что тебе вчера понравилась. Знаешь что она мне напоминает? Сливовицу. Я пробовал, когда в ЧССР служил. Такая же душистая да забористая. Только та была из слив а эта из королька. Королёк с моего дерева, сам его собирал! Бурю тебе даю, а не водку! Ураган. И впридачу две бутылки моего домашнего Ркацители. Сумку потом вернёшь. Осторожно видишь одна ручка порвана. Погоди, дай ка я проверю, что хорошо закрыты, чтоб в пути не дай бог, не протекла выпивка. Ну-ка подержи, – Ашот подал Алику сумку, расстегнул змейку, обнажив три лимонаднобутылочных горлышка зелёноцветного стекла от руки закупоренных винными пробками, и по очереди доставая крутобокие бутылки перевернул каждую, проверяя нет ли хоть малой течи. Успокоившись на этот счёт, он благосклонно оглядел друга и напутствовал его, – Порядок. Ветерок попутный тебе в спину дует, цаватанэм, настоящий зефир! Валяй прямо домой к супруге, никуда не сворачивай.

–Да не нужно, Ашот! К чему это? – чуть раздражённо сделал Алик попытку вернуть подарок, но Ашот уже успел переместиться к воротам. Он напоследок махнул рукой и скрылся. Гулко стукнула железная дверь.

Прижимая к груди нежданный гостинец, Алик поплёлся по спуску к Советской, щедро орошая окрестности крепким винным духом, жизнерадостно струящимся из сумки. Мысли путались, сбивались, цеплялись друг о друга.

«Что здесь было раньше? – с напускным интересом, стараясь отвлечься от действительности думал Алик, глядя под ноги, силясь не споткнуться спросонья. – Лет триста назад или пятьсот? Интересно. Вот бы взглянуть! Хотя эти линейные восприятия истории неверны. Триста лет назад творилось одно, а пятьсот лет назад, скажем так: совсем другое. Ну, а, если ещё раньше…вот если взять скажем… лет семьсот назад, восемьсот или даже тысячу? Что происходило на этом месте ровно одну тысячу лет назад? Как выглядела местность? Хм, представим… Сейчас здесь асфальт, паршивый, но всё-таки… Частные дома стоят да машины с камнями подложенными под колёса, чтобы вниз с горки не скатились… А в древности представим-ка, хм… Поросший лесом холм вёл вниз. Выравнивался он там где сейчас проложена улица Советская.

Так, так. Причём, наверное, то место было покрыто особенно густыми зарослями. Ведь там скапливалась дождевая вода потоками стекавшая с косогора после обильных апрельских ливней, разрыхлявших «землю взрытую ростками», утоляя мартовскую жажду.1

Затем опять начинался спуск. Он вёл уже до песчаного берега Куры, – продолжал размышлять Алик, испытывая облегчение от этих простых приятных мыслей, – Зверья наверное тут водилось немало. В утреннем тумане размыто скользили тёмные силуэты ланей. Дикие свиньи ступали осторожно, чтобы не поскользнуться на пробившейся из-под смытой дождём земли, скалистой породе. Камни чередовались с полосами вязкой глины. Кабаны с усилием вытягивали ноги из глинистой почвы, оставляя на ней отчётливые глубокие следы своих парных копыт, быстро заполнявшиеся водой. Торопливо поспешая на водопой, они опасливо втягивали ноздрями воздух принюхиваясь, чтобы заранее уловить запах волка или медведя. Где я читал что в древности здесь водились львы и гепарды, и даже горные леопарды забредали так далеко? Кажется у Константина Гамсахурдия в "Десница великого мастера"… Или нет? Интересно правда это или вымысел?

Над неосвещёнными солнцем ещё чёрными кустами, натужно хлопая крыльями взлетали длиннохвостые медно-красные с зелёным отливом сонные птицы. Как по-русски хохоби? Не фазан ли? Древние охотники били фазанов из луков, их жёны тужили мясо этих птиц с луком и травами, готовили из них чахохбили.2

Тут стройность мыслей Алика нарушилась, и они начали терять очертания. Так кучевые облака в ветренный день теряют чёткость контуров и становятся размытыми собираясь в слоистую бесформенную мглистую пелену. Поток сознания смешался с глубинными слоями информации неосознанно и произвольно накапливаемой мозгом…

«Голова гудит. Голова – поле ржи разрываемое железными комбайнами. Э-э-эх кто чай железом мучает?! Его бы собирать воздушно, руками как в Индии и на Цейлоне. Это должна быть ручная работа, а не механизированная. Бережно собирать сочные нагретые горячим солнцем самые верхние листики чая. Женские ручки сборщиц шаловливо дотрагиваются до кустов, скользят по стеблям снизу вверх, находят нужные листья, прикасаются к ним самыми кончиками пальцев, мягко захватывают невинными пальчиками. Бутоны бесстыдно розовые в соку, налитые соцветья манящие будоражащие кровь как хорошо. Но всё это иллюзия, фата моргана, озеро на асфальте, озеро которого на самом деле нет. Под колёсами один сухой асфальт, нефтяной ублюдок. И дорожная пыль. Всё пыль. И чай пыль, и голод пыль, и горе пыль, и счастье пыль, и мораль пыль. Мораль на глазах становится пылью. Нессъедобное становится пищей. Махабхарата…».

Алик спохватился, взял мысли под контроль, придал неорганизованному потоку сознания стройную форму, словно мысленно расставил в нём знаки препинания.

«Вот я и до Советской улицы добрался. Как же есть хочется. Сейчас бы яичницу с – по деревенски крупно наструганным луком да жареными помидорами… И хорошо бы к этому добавить кусок сочащегося молоком сулугуни! Да-а-а. Или с гудинским сыром из овечьего молока, тоже очень неплохо. Ах что это за сыр гуда! Жирный со слезой, с желтоватым оттенком будто позолотой покрыт, такой пахучий что спящего за стенкой соседа разбудит. Его бы сейчас на горячем ломте шотис пури, да стаканом крепкого сладкого чая. Сразу бы всё представилось по другому. Вроде что-то сегодня хорошее намечалось, а что именно не помню… Ладно, вспомню ещё. А пока закурить разве? За неимением лучшего завтрака…».

В поисках курева Алик пошарил по карманам, обнаружил ключ и нескольких сложенных вчетверо купюр – десятирублёвку, две достоинством в пять рублей, несколько трёхрублёвок, затёртый рубль да ещё на рубль мелочи. Машинально пересчитав деньги, он вернул их на место, и скосил глаза на нагрудный карман ставший пристанищем изрядно помятой, но не побеждённой пачки сорокопеечных сигарет «Мтквари». На пачке был изображён одинокий всадник у крепости. Его конь вздыбился над крутым обрывом. Сцена разворачивалась на фоне огромного бронзового солнца придававшего тревоги и драматизма.

Миновав несколько переулков Алик вышел на Советскую улицу, вопреки своему названию застроенную сплошь дореволюционными зданиями. Дома словно приветствуя его, благосклонно блеснули металлическими кровлями. Это первые солнечные лучи осторожно коснулись крыш противоположной от Алика стороны улицы, аккуратно разделив её вдоль, на освещённую и теневую половины.

Свет плавно полз вниз по стенам заполняя собой всё больше и больше пространства, вытесняя тень, фотографически проявляя за собой на хмуро выглядываюших из под оскудевшей штукатурки рядах дореволюционного кирпича, сухие узоры платановых веток колеблющихся от ветра. На покрытом арабесками трещин старом асфальте замерцали золотые квадраты и треугольники, словно улицу украсили чистыми половичками, и сумрак рассвета пополз прочь, волочась вслед за ночным мраком вытесняемым светом пришедшим с востока.

Впрочем, в этот ранний час дела обстояли по утреннему нестабильно. Солнце то скрывалось за облаками, и тогда на город набегала тень, то выглядывало и тени разом сжимались. Они прятались от света в укромных местах за домами, деревьями, под автомобилями. Тени использовали любые мимолётные укрытия. Скрываясь от света они скользили, и превращались в меняющие очертания безвольные, подчинённые чужой воле, марионеточные контуры. В следующее мгновение солнце опять жмурилось и кудрявые обрывки теней торжествуя мгновенно сливались в одно сумеречное море, в котором разом тонул город.

Проходя мимо хлебного магазина, где кроме «буханок» и «караваев» также продавали с пылу с жару выпеченный шотис пури – традиционный грузинский хлеб, Алик свернул за угол и оказался у пекарни. – «Амиран, конечно, уже явился на работу» – подумал он и гулко стукнул костяшками указательного и среднего пальцев по закрытому окошку. Оно немедленно приотрылось, словно там внутри спозаранку ожидали именно этот стук, и в проёме показалось красное лицо – их с Ашотом друга – пекаря Амирана. Алик и Амиран с детства жили в одном «итальянском дворике».

Амиран слыл в районе оригиналом, знатоком Шекспира, которого он почитывал в свободное время и очень любил «близко к тексту», не всегда понимая точный смысл русских слов, цитировать. За это его уважительно называли Шекспировед, пока какой-то злой язык не заявил, что цитаты Амирана покрыты густым налётом муки. После этого быстро разошедшегося по району уточнения, Амирана за глаза стали именовать «Пхвилис шекспироведи» – Мучной шекспировед, что звучало менее уважительно и даже насмешливо, поэтому так его называли исключительно за глаза, что принимая во внимание его рост и вес, было вполне оправданно.

–Ва-а-а! Доброе утро! Какие люди! – дружелюбно провозгласил Амиран, и проявил ошеломившее Алика понимание оперативной обстановки, – От Ашота возвращаешься? – Тут он вспомнил подходящие к случаю слова и, по своему обыкновению, как любил, сдобрил прозу поэзией: – "Как утро в красном халате по мокрым горам слезает!»3

–Вот те на! Откуда ты знаешь, что я от Ашота иду?

–Так вчера вечером за мной его сын Лёвик прибегал. Отец дескать с дядей Аликом, закусывают, лёгкий ужин… туда сюда. Хорошо сидят, даже можно сказать отлично и вас поджидают.

–Так ты же не пришёл.

–Не пришёл, – подтвердил Амиран, – Ясное дело что не пришёл. Устал вчера очень. Можно сказать выбился из сил. Работы привалило невпроворот. Два лишних замеса делать пришлось после обеда, а Тариэл на больничном. Второй день не выходит подлец. У него зуб болит. Беда! Вопалился и бедняга на стену от боли чуть не лез всю ночь. Вот. А вчера взял отгул и поутру побежал в стоматологию на Плеханова. Ну вот. А там студенты практиканты, понимаешь? Ничего пока не умеют, ни бормашину водить, ни укол поставить. Но все в бой рвутся, хотят лечить людей, создают движение. Как пираньи на пациентов кидаются со своими плоскогубцами.

–Ну и что?

–Ну и то! Стоматолог его спрашивает: – «Не возражаете, батоно, если ваш уважаемый зуб студент осмотрит? Они у меня на практике от института, все как на подбор, ласковые и обходительные, как корова моей бабушки Цицино.

Тариэл на всё согласен, он от боли ошалел. Ничего не понимает, но что твой цирковой конь за кусок рафинада, головой кивает. Делайте мол, что хотите, только боль снимите! Ну студент подходит, заглядывает ему в пасть, велит разинуть её ещё шире, одной рукой шарит в железной мисочке с их орудиями пыток, достаёт оттуда какую-то длинную как кинжал Гамлета железяку с загнутым острым концом, и недолго думая вонзает прямо в больной зуб. (Амиран сделал фехтовальный выпад). В самое осиное гнездо! Первым же выстрелом негодяй в десятку попал. Тариэл чуть сознание не потерял. Короче говоря, зуб ему удалили по частям. Целая операция. Десну резать пришлось. Теперь там флюс. Весь сипат раздуло. Вот он несчастный дома сидит, как хомяк набивший защёчные мешки семечками. И я пострадал! Второй день отдуваюсь за себя и за него, как будто я не один человек, а сразу и Ромео и Джульета в одних брюках. За двоих тружусь, – Амиран утомлённо вздохнул и спросил: – А вы с Ашотом как провели вечер? Славно посидели? И что у тебя в сумке?

–Ашотовская чача да его же домашнее вино.

–Вах! – заинтересованно удивился Амиран.

Повисла короткая, но очень многозначительная пауза.

–Ирму хоть предупредил, что заночуешь не дома? – аккуратно, чтобы не испортить дело, прощупал Амиран почву.

Алик неопределённо покачал головой и вздохнул.

Амиран озабоченно поцокал языком и неодобрительно покачал головой: – Она же тебе башку отвернёт! О бедный Юрик!4

Заходи на пару минут. Поболтаем пока ещё твоя башка на плечах и у в ней шевелится язык, и есть губы, которыми можно пить и вкусовые окончания, чтобы смаковать выпивку все на месте.

–Я спешу, мне к девяти на работу…

–Уфф, – пренебрежительно махнул рукой Амиран, – Всем на работу. Успеешь. Заходи!

–Нет, Амиран, не обижайся. Клянусь не могу!

–Что ты за человек! Сам посуди. Ирма всё равно тебе плешь проест. Скажешь нет? Проест! Ещё как. Перед тем, как погибнуть, ты хоть опохмелись! Терять уже нечего.

–С ума сошёл? С раннего утра пить чачу? Мне перед работой только утренней выпивки не хватает!

–Какая чача? Даже не понимаю о чём ты толкуешь, – искренне возмутился Амиран. – Ты что?! Разве я выпивку тебе предлагаю? Пиво! Пиво имею в виду. Э-э-э! Заметь не водку, не вино, а пиво. Свежее жигулёвское. Между прочим, очень культурный напиток. И полезный кстати, питательный. Жидкий хлеб. Считай позавтракаешь заодно. Пиво как можно не выпить? Само просится в рот. Пиво мир спасло. Не знал? Что ты смеёшься?! Если хочешь знать, не придумай англичане пиво, Европа слегла бы от тухлой воды, всех бы выкосили бактерии!

От холодного пива, одолеваемому непривычной для него похмельной жаждой Алику, действительно, было трудно отказаться.

–А ну как начальство нагрянет? – сдался он, понимая, что Амиран всё равно не отстанет.

–Никого нет ещё. Совершенно раннее утро на дворе. Считай ночь ещё. А заведующий прибудет к восьми часам не раньше. Ну что ты за человек! Заходи уже! Стоишь тут недовольный как этот… как его… Генрих король!

В пекарне пахло кислым дрожжевым тестом. Вдоль стены тянулись незаполненные в этот ранний час свежевыпеченным продуктом, деревянные стеллажи. Предвестником хлеба являлся огромный металлический таз, где вызревало замешанное Амираном тесто для утренней партии. В тёмной нише тонул холодильник ЗИЛ, напротив которого угрюмо стоял стол с двумя старыми венскими стульями, безжалостно исцарапанной ножами столешницей и с подложенным под одну ножку туго сложенным номером «Советского спорта» – чтобы не шатался. Белокафельную стену слегка освежали плакаты с призывами беречь хлеб и хранить чистоту на рабочем месте. Плакаты были выполнены без огонька, но на первосортной глянцевой бумаге. В центре помещения возвышался каменный колодец печи с круглым, как кратер вулкана отверстием. На полу стояла стеклянная баночка из под сметаны на треть наполненная водой.

Амиран с радостным энтузиазмом занялся делами. Он повернул на стене газовый вентиль, включив расположенную на самом дне печи-колодца комфорку. Сразу же, не теряя времени, взял длинный тонкий шест с призязанной к концу газеткой, чиркнул спичкой о коробок, поджёг газету, от чего по помещению мгновенно разнёсся запах горелой бумаги, затем нагнулся над печью, сложился пополам и опираясь левой рукой о край, гимнастически распределив вес тела, почти нырнул внутрь кратера так, что снаружи остались только ноги да опорная рука. Зависнув вниз головой, он поднёс горящий конец шеста к комфорке. Дно печи таинственно озарилось синим газовым пламенем. Амиран привычно легко вытянул торс из колодца, и окунул догорающий факел в банку с водой. Огонь зашипел, но тут же осёкся, погас и капитулировал полоской белого дымка. В банке остались лишь кусочки газетного пепла.

Чувствуя себя властелином этого маленького мирка, Амиран величаво демонстрировал свой монетный профиль освещённый красновато-золотым утренним светом из окна ровно столько времени сколько требовалось чтобы сбить о край стола жестяную крышечку с бутылки «Жигулёвского».

Обезглавив сосуд он вручил его Алику и завёл разговор: – «Интересно выходит. Сам посуди, из всего нашего двора только ты институт окончил. Причём не какой то маленький задрипанный институтишко. Нет! Целый ГПИ!5

Выучился на инженера. Образованный человек. А в брачном вопросе ты смыслишь не больше Палстапа.6 Вот я тебе сказал, что не пришёл вчера с вами похлебосолить оттого, что устал. Это правда положим. Но если с другой взять стороны – звали то меня не мешки таскать! А приятно выпить да вкусно закусить с друзьями. Так, что я вполне мог принять приглашение и достойно присоединиться к вам с Ашотом».

Алик утомлённый этой болтовнёй обречённо вздохнул, сдул с горлышка белую шапочку пены и сделал несколько глотков. Пиво оказалось не таким холодным, как он себе представлял, но всё-таки лёгкий хмельной напиток приятно освежал и хорошо утолял жажду. Отхлебнув из бутылки, Алик поставил её на стол, и она возмущённо заполнилась паутиной крупных радужных пузырей, потянувшихся от колышащейся пивной поверхности к горлышку, в каждом из которых, если присмотреться, искажённо как в кривых зеркалах, отражались они с Амираном.

–Что же не пришёл? – принуждённо спросил он, понимая к чему клонится разговор.

–А потому что смекнул. – ухмыльнулся Амиран, – Уже в самом прологе мы непременно выпьем пару лишних стаканов.

–Ну не факт, – спокойно сказал Алик, – Когда это мы…

–Выпьем. Выпьем. Уж можешь не сомневаться. Пролог важная штука. В первом акте ещё немного переборщим. Во втором никак не исправим положения. В третьем ещё газанём и вконец потеряем разум. В финале я заявлюсь домой не раньше полуночи и вместо аплодисментов жена устроит мне головомойку. А оно мне надо?

Амиран укоризненно посмотрел на Алика, словно намекая, что тот совсем не явился домой и продолжил, – Ну вот. Припрусь с песнями. Может даже слегка пританцовывая и сильно огорчу этим жену. Она обязательно начнёт страковать и сильно испортит мне настроение, как Дездемона испортила настроение своему… этому, как его… всегда забываю э-э-э… Ну на гостиницу имя похоже…

–Отелло? – подсказал Алик.

-Вот, вот. Отелу. От этого уже огорчусь я, и испорчу настроение ей. Конечно, не так сильно, как Отел Дездемоне, но можешь мне поверить, тоже выйдет изрядный скандал. И вечер испоганим, и ночь испортим, и весь следующий день пустим под откос. И вот тогда расстроившись от этих беспокойных мыслей, я сказал Лёвику, чтобы он передал вам, что я смертельно устал и придти не смогу. Теперь смотри, вот… Амиран подмигнул и важно поднял указательный палец подчёркивая тем самым суть сказанного. – Вместо всех этих беспорядков я пошёл домой. Там я аппетитно поел горячего супу из тарелки, заметь из той самой тарелки, которую мы поскандалив непременно драматически расколотили бы о стенку. Поболтал с Анжелой о том и о сём. Потом ещё немного полистал Шекспира. Эти иллюстрации меня сильно успокаивают (слово «иллюстрации» Амиран питавший слабость к «учёным» словам, произнёс с особым удовольствием). Потом рано лёг и отлично выспался. И теперь у нас на одну тарелку больше, я бодрый, у меня хорошее настроение и приятные воспоминания о вечере. И похмелье не держит за глотку. А вот тебя, – неутомимый Амиран опять принялся загибать толстые пальцы, – Давай подсчитаем. Итак, тебя одолевает сушняк. Кроме того, ты не выспался. А как заявишься домой Ирма не теряя времени, нахлобучит тебе на голову кастрюлю с гуляшем, приготовленным вчера от всей души на ужин, который ты разменял на легкомысленные посиделки с Ашотом.

Алик недовольно пожал плечами, и Амиран зашёл с другой стороны: – Какой день сегодня, а? Небось позабыл?

–Ты мой день уже обрисовал.

–Сейчас речь не о том, – терпеливо сказал грузный Амиран и протёр чистой полотняной тряпкой, висевшей у него за поясом, вспотевший лоб. Он часто протирал лицо, когда замешивал тесто, чтобы туда не капал пот и это вошло у него в привычку. – Сегодня у нас среда.

–И у нас, и у вас, – согласился Алик и допив пиво, поставил бутылку на стол.

–И о чём это говорит?

–О том, что вчера был вторник, – тут Алик вспомнил ту самую забытую крупицу радости, и разом осёкся.

–Вот-вот, – образовался Амиран, – Вот! Дошло наконец. Сегодня среда, брат. В этом то всё дело. Большой футбольный день Европы! Э-э-э… Знатно же вы с Ашотом посидели, если ты забыл о таком матче! Полуфинал Кубка кубков! Наше Динамо играет с Фейенордом! С Фейенордом! Весь город варится в этом соке.

–Погоди, – медленно сказал Алик смакуя тему, – Так мы с Ашотом именно за это и пили вчера. За футбол, За Динамо, за каждого из игроков в отдельности, никого не пропустили от Габелия до Шенгелия. За тренеров, за начальника команды Каху Асатиани, за доктора Телия. Даже за запасных выпили. А вот за дублёров выпили одним тостом, мы их фамилии не знаем.

–Обыграем голландцев?

–Должны обыграть, – сказал Алик приходя в хорошее настроение, – Вест-Хем в четверть финале играючи победили. Обладателя кубка Англии разделали под орех. Четыре – один. На его же собственном поле. Прочувствуй! Нет каково, а? Англичан раскатали на их стадионе с крупным счётом. Как звучит! Одолеем и Фейенорд. Куда он от нас денется?!

–Одолеем, – с удовольствием повторил понравившееся слово Амиран, и с готовностью подхватил эстафетную палочку, – Ты вспомни «Ливерпуль». Два года назад. Ведь даже проливной дождь, превративший поле во вчерашний суп харчо, не верил в нашу победу. А мы их обыгра… одолели с сухим счётом! Три – ноль! И сегодня победим… вернее одолеем, а! Дойти до полуфинала и вылететь будет слишком обидно. Что? Не так? Как считаешь? Ты только посмотри на наш состав! А ну давай заверни как тогда когда победу над Вест Хемом отмечали. У меня до сих пор музыкой в ушах звучит…

Алик кивнул, но возбуждённому Амирану этого было мало.

–Нет, ты выскажись! – настаивал он.

–Отстань, Амиран…

–Скажи как умеешь ну! Как образованный человек. Заверни литературно, по газетному! По братски прошу, можно сказать умоляю…

–Хорош, Амиран! Сколько можно?!

–На колени встать? Давай! Удовольствие каждый раз получаю клянусь то-о!

Алик поморщился, на мгновение творчески задумался поджав губы и монотонно забубнил:

«В команде нет слабых мест. В обороне столпы – Чивадзе, Костава, Хинчагашвили, Тавадзе. Дальше полузащита – Дараселия, Сулаквелидзе, Сванадзе. Не полузащита, а… – Алик на мгновение задумался подбирая нужное слово и продолжил, – А македонская фаланга! (Амиран прищурился от удовольствия) Нападение вообще заглядение! Гуцаев – фланговая конница, единственный блуждающий форвард в СССР, последний из могикан, Кипиани – стратегия, Шенгелия – остриё копья. Габелия страж ворот, добрый пастырь, воин ягуар, пернатый змей, китоглав, факир, короче говоря, но нашему по тбилисски: вратарь – кошка, хотя равильнее конечно будет: вратарь – кот».