Шелуха

Если девушка шла с кавалером, их пропускали, как парламентёров, без обстрела. Существовал неписанный кодекс поведения на улице – если девчонка идёт с парнем, её не трогать.

Мимо Ирмы прошли две студентки, безрассудно утратившие за разговором бдительность. Подростки занявшие плацдарм перед метро замерли, расчётливо выжидая чтобы не спугнуть добычу дальним малоточным броском. Девицы вошли в зону обстрела и оказались под шквалом десятков летящих в них снежков. Завизжав от страха и прикрыв лица сумками, они бросились к метро, обстреливаемые почти в упор. Последние снежки взорвались на каменной стене в полуметре от закрывшихся дверей с запотевшими стёклами.

Ужаснувшаяся Ирма, решила перейти через дорогу, чтобы обогнуть засаду и выйти к метро с противоположной стороны. Сзади из синих сумерек показался тёмный мужской силуэт. Поравнявшись с Ирмой, молодой человек в пальто с поднятым воротником, на ходу окинул её внимательным и немного удивлённым взглядом. Он прошагал было мимо, но приметив группировку околачивавшуюся на подходе к метро, оценил ситуацию, подошёл к Ирме, довольно бесцеремонно взял под локоть и повёл по направлению к метро. Они пересекли опасное место, охраняемые незыблемым, как законы берегового братства, уличным кодексом чести и вошли в сухой и светлый вестибюль. Парень галантно бросил за Ирму пятикопеечную монету в прорезь проходного автомата и посторонился пропуская.

–Спасибо, – сказала девушка, только сейчас разглядев его, как следует.

–Не за что.

Они молча спустились по эскалатору, он кивнул ей и пошёл своей дорогой. «Даже не попытался познакомиться», – с невольным уважением подумала Ирма.

Очень скоро судьба свела их во второй раз…

Шёл конец марта. Около десяти утра Ирма вышла из подъезда. День был ярким и солнечным, но ветер, который в Тбилиси называют на армянский манер «супсаркис» (по имени армянского святого Сурб Саркиса) начинает дуть в феврале и не успокаивается иногда до мая месяца, налетал с таким шумным ожесточением, словно пытался разметать людей и тени и перемешать их как колоду карт. Ирма прижала обеими руками сумку к груди и ускорила шаг, почти побежала, подгоняемая в спину хлёсткими почти сбивающими с ног порывами. Сзади хлопнула дверь подъезда. Кто-то шёл за ней, быстро нагоняя. Вот он догнал и пошёл рядом. Она посмотрела коротким взглядом, пряча от режущего ветра намокшие глаза, и увидела незнакомого парня, одного с ней возраста, темноволосого, среднего роста, с располагающим к себе выражением лица, которого она, пожалуй, где-то уже видела…

–Мы встречались в феврале у метро Марджанишвили. Три недели назад. Не помните, наверное? – сказал он и она сразу вспомнила.

–Почему же, не помню… Я помню. Вы меня спасли.

–Ну-у-у… так уж прямо и спас, – протянул он, не понимая шутит она или говорит серьёзно.

–Вы тогда так торопились, что я не успела даже сказать: «Спасибо». Вот говорю сейчас – спасибо.

–Ветер угомонился, – сказал он вместо ответа.

–Что?

–Ветер смолк, как будто.

–Да… Странно.

Они помолчали, не зная о чём говорить.

–Меня зовут Алик. Вообще то Александр, но все зовут Аликом, – сказал он наконец.

–Ирма, очень приятно.

–Я знаю ваше имя.

–Вот как… Откуда?

–Я вас несколько раз видел здесь. Мы с вашим соседом Никой однокурсники, и я бываю у него иногда. Вот и сейчас перед лекциями заехал за конспектом. Он гриппует, сидит дома так что пришлось заскочить. И я вас иногда видел… – Алик смутился словно в этом было что-то неприличное.

–А откуда вы знаете моё имя? – спросила Ирма, которой пришлась по душе эта лёгкая стеснительность.

Алик смутился ещё больше.

–Я спросил у Ники – кто эта краси… кто эта девушка и он сказал, что вас зовут Ирма. И там у метро я вас сразу узнал.

–Почему же вы не сказали, что знаете меня?

Алик пожал плечами,

–Я ведь не не то чтобы знал вас лично, а только видел несколько раз. Было поздно, вы спешили, как-то неудобно. Но зная, где вы живёте, я решил, подойти к вам в следующий раз… вот он и настал…

У всех есть тайны, c которыми не стоит не расставаться, секреты, которыми ни с кем не хочется делиться, жизненные пятна, которым место разве что на обратной стороне Луны. Некоторые из них неизбежны и необходимы, как полезны определённые бактерии внутри организма, в то время, как другие являются мучительными ошибками, которых лучше было бы не совершать.

Солнце скрылось за облаком и полоска света, в которой кружились золотистые искры, мгновенно погасла. Ирма подняла руку, словно пытаясь поймать ускользающий от неё солнечный луч, и положила ладонь на прохладное стекло. Воспоминания привели её туда куда ей не хотелось возвращаться…

***

В пекарне было душно. Жар от нагретой печи исправно поднимался вверх и накапливался под бурым потолком, постепенно заполняя теплом тесное помещение. Вентилятор хозяйничал лопастями на своём небольшом участке, мешая упитанной мухе добраться до видимой ей одной особо лакомой крупинки. Жужжащее насекомое никак не могло зайти на посадку. Воздушная струя сбивала с курса и муха грузно заваливалась на крыло. Промахиваяссь она терпеливо делала разворот и заходила снова на цель.

Окно, через которое шла торговля было открыто настежь. Часы показывали половину восьмого утра – время завтрака, самый бойкий момент для купли-продажи свежевыпеченного хлеба.

К окну подошёл очередной покупатель. Им был мужчина лет сорока с сильно выпирающим вперёд брюшком, которое на этой стадии тбилисцы называли уже не «пивной животик», а «брюхо Санчопанчо», вероятно, имея в виду Санчо Пансу, героя романа Сервантеса.

Он кивнул, пожелав доброго утра, неторопливо оглядел остатки уже почти распроданного первого замеса и спросил: – «Что? Уже остыл?».

–Ещё тёплый почти, – уклончиво ответил Амиран, – Сам себя продаёт. Берите, если торопитесь. Куда мне его девать!

–А новую партию скоро достанешь?

–Через пять минут.

–Подожду.

–Ваша воля, батоно, – сказал Амиран и, не полагаясь на вентилятор, опёрся локтями на широкий деревянный подоконник служивший прилавком, высунулся в окно по самые плечи и повертел головой, подставляя разгорячённое лицо ветерку. Неожиданно он увидел Алика и Ашота, которые стояли у гастронома. Алик пил из горлышка минеральную воду «Боржоми», красно-белую этикетку которой невозможно было спутать ни с какой другой даже на такой дистанции.

–Ва! – удивлённо сказал Амиран сам себе, – Он что домой до сих пор не пошёл?

–Кто? – немедленно осведомился «Санчопанчо».

–Приятель.

–А почему же он не пошёл домой?

–Вот и я в толк не возьму. Может жена не пустила. Изгнала как короля Лира. Слыхали про такого, уважаемый?

–Тяжёлые отношения в семье? – сочуственно спросил толстяк.

– Она ему изменяет, он ей, – коротко драматизировал ситуацию начитанный Амиран, взял палку с металлическим крюком на одном конце, подошёл к печи, снял с неё крышку и принялся доставать палкой хлеб, цепляя его крюком. Стеллажи быстро заполнялись готовым продуктом, распространявшим приятный запах горячей выпечки.

–Погоди, погоди, – позвал собеседник заинтересованный таким интересным поворотом в беседе. – Она ему как изменяет? За деньги или на интерес? С любовником или прямо со всеми? И что – никому не отказывает?

–Вам какое дело? – пресёк Амиран развитие щекотливой темы, сам понимая, что перебрал со своими театральными эффектами. – Хлеба сколько будете брать?

–Один.

Амиран выбрал из печи всю партию. Один вытянутый с благородным изгибом хлебец, он обжигаясь и дуя на свои пухлые пальцы обернул листом газеты из заранее приготовленной для этого стопки и подал клиенту, сухо обронив:

–Идите в магазин. Следущая дверь. Там оплатите на кассе.

–А где живёт приятель то? – не мог успокоиться «Санчопанчо», суетливо перекладывая беспокоивший подущечки пальцев огненно горячий хлеб из одной руки в другую, – Какой у него адрес? Поблизости или как?

–Или как! – мрачно поставил точку в разговоре Амиран, и отошёл от окна. У вентилятора, ему под горячую руку попалась муха, которая сообразила добраться до своего завтрака не по воздуху, а по столу, пробежав пешим ходом под воздушной струёй. Она пустилась отрывистым мушиным галопом по ровной поверхности, готовясь закусить, но на полпути её накрыла гигантская тень и припечатала к столу мухобойка. Амиран стряхнул жертву за окно на радость городским муравьям обитающим в щелях асфальта и, словно сбросив с плеч груз, с удовольствием подумал о вечернем матче.

ГЛАВА 4

Алик допил минералку, вернул неоплаченную пустую бутылку в магазин и распрощавшись с Ашотом, который, как нам известно, спешил на работу в автомастерскую, неторопливо пошёл по Советской улице, но не в направлении своего дома, а в противоположную от него сторону. Он и не собирался заходить домой.

Утро брало своё и заспанный Тбилиси, по своему обыкновению, с ленцой, заполнялся народом. Время школьников ещё не настало. На службу направлялись советские рабочие и служащие, работавшие далеко от дома, те кому предстояло добираться переполненным в утренний час пик, ползущим, как черепаха, общественным транспортом на другой конец города.

На карнизах сидели надутые воробьи, выжидавшие пока схлынет ажиотаж и народу станет поменьше, чтобы переместиться на асфальт за крошками и жучками. Менее пугливые голуби, хлопотно сновали по тротуару, порой выбегая почти из под самых ног пешеходов, которым приходилось идти лошадиным широким шагом, чтобы не наступать на густые табачные плевки, блестящие в солнечном свете, словно выходящая в этом месте на поверхность золотая жила.

Алик уворачивался от чугунных плеч встречных прохожих, приостанавливался, пропуская выкатывающегося из-под ног очередного упитанного голубя, перешагивал через самородки блестящей слюны и думал обо всём раслабленно и одновременно, как это бывает, когда добровольно отдаёшься на волю захлёстывающих сознание мыслей, впечатлений и образов.

«От головного проекта Гурам Полифемович меня как пить дать отстранит. Старик разбушевался. Уже шестерых снял и перебросил на другой проект. Наверняка на днях и меня переведёт. Сколько плевков под ногами. Заплевали будто караван верблюдов прошёл. Дряной табак, горлодёр народ курит. Оттого и заплёвано всё по утрам. О чём я думал… А, ну да Полифемович. А что если мне его Ашотовским вином подогреть? Хм. Пожалуй это неплохая идея. Он известный винолюб. Винохлёб, винофаг, винофоб, виносноб, виногон, винопей. Пожалуй может сработать. Конечно смотря в каком он будет настроении. Голуби под ногами шастают. Совсем не боятся. Воробьи те опасаются человека, держат дистанцию. До работы ещё больше часа. Нужно раньше всех подойти, рубашку переодеть. Чистая рубашка имеется в командировочном саквояже. Это удачно. Вот ругаем, ругаем Полифемовича за неожиданные командировки. А очень кстати это оказалось. Там в саквояже у меня и новые носки и электробритва там же припасена. Вот я раньше всех подойду, умоюсь, побреюсь. Кстати… а ведь пока время есть, я успею даже на вокзал смотаться к проводникам. У них всегда фирменное курево можно купить. Вечером на футболе приятно хорошими сигаретами подымить. Совсем у них другой вкус. Не то что эти в ларьке по сорок копеек набитые горлодёром. Футбол. Полуфинал. Сработает или нет план с Полифемовичем? Иди же, давай, чего встал, толстяк. В кармане роется. Не иначе как бумажник дома забыл растяпа. Футбол, поле, зелёный газон, мягкий свет лампионов, футбольный марш перед началом. Песня рекой льётся, составы объявляют. Как завороженный сидишь на подстланной под зад газетке лузгаешь семечки. Люди вокруг на одной волне с тобой. А эта дама как медленно идёт. На свои ноги смотрит. Новыми сапогами любуется. Что мне после футбола делать, а? Пожалуй к Ашоту больше не пойдёшь. Догадаются что дома неладно. А пока ни к чему чтобы знали. Сам не решил ещё ничего толком. Так всё неожиданно повернулось. Неожиданно то как… Эх Ирма, Ирма! Почему скрывала? К чему эти тайны! Если бы вчера когда я домой вернулся с работы, не трендел так громко телевизор, они бы, пожалуй, на кухне услышали что я зашёл и замолчали. Ничего бы не узнал Жил бы и дальше в неведении. Неужели это всё? Конец, развод, распад, расхлеб… Всё пыль, фата моргана, мираж, сухой асфальт ублюдок земляного масла…»

За железной оградой в саду русской церкви зеленели кипарисы, мелькали кусты. Женщины в платках заходили в раскрытые двери храма. Чуть поодаль стоял молодой священник с редко растущей светлой бородкой и в куртке надетой поверх длинной до пят рясы. Алик поймал себя на странной мысли подойти спросить совета, но прошагал мимо ограды, решив, что тот сочуственно выслушает и выскажет какое-нибудь подходящее фисософски глубокомысленное напутствие вроде: «а кто не грешен?» или «не суди и не судим будешь».

«Нет, не то. Самому придётся решать. Всё самому. За церковь тут не спрятаться как ни крути», – подумал он и вспомнил вчерашний вечер…

Вернулся с работы в половине седьмого. По дороге купил у старушки перед станцией Марджанишвили два букетика фиалок, маленьких скороходов весны. Открыл дверь. С порога услышал неразборчиво бубнящий телевизор, приглушивший его приход. Дверь кухни была неплотно прикрыта. «Наверное соседка зашла кофе попить с Ирмой. Анжела или тётя Нанули, а может Роза Абрамовна с первого этажа. Подойдя к двери собрался войти поздороваться, но услышал незнакомый женский голос и невольно помедлил одно мгновение, которое перевернуло всю его жизнь.

«Ирма, детка, ты бы сказала мужу! Как скрывать такое?! Да мало ли что у кого было до встречи с супругом! Ты ведь его тогда и не знала ещё. Если что до свадьбы и случалось, так то наши женские тайны. Хоть сама понимаешь как на это в Грузии смотрят. Конец света! Девственность потеряла, всё гулящая! Но всё-таки это полбеды, можно умолчать. Но у тебя то случилась беременность! Прерванная, аборт делала.Теперь вот сама говоришь деток завести не можете. А, если это связано? Нет, детка, муж должен узнать от тебя. Мой бедный Ладо был виноват перед тобой. Но видишь, – женщина заплакала: – как жестоко Господь наказал меня за это. Но ты мужу расскажи, не скрывай, он должен от тебя узнать».

Алик услышал голос Ирмы: – Я всё это понимаю… слова пустые, ими не передать, что чувствую… Обманывать его нечестно. Так мерзко, гадко… самой противно! Я всё выстрадала, опустошила всё внутри себя… я… В глаза ему смотреть больно. А как сказать не знаю. И надо ли говорить, ведь для меня словно ничего этого не было».

Алик оглушённый услышанным повернулся, дошёл до входной двери, громко хлопнул дверью, словно только зашёл, крикнул «Я дома!». Вручил Ирме фиалки, но не поцеловал, как обычно, не смог. Вошёл на кухню, познакомился с гостьей. Только после её ухода он задал прямой вопрос. Выслушал, кивнул и молча ушёл испепеляемый тоской. Ноги сами привели его к Ашоту…

На углу Плеханова у станции метро Марджанишвили было уже многолюдно. Тяжёлые обитые медью двери с толстыми стёклами не успевали закрываться – в одну потоком вливался народ, торопящийся пронестись под городом на скоростном поезде, из другой выливался на улицу. Утро набирало обороты, людей и автомобилей прибывало, на асфальте нервно метались тени голубей, которые с сухим треском хлопали крыльями проносясь вкруговую над площадью, словно кто-то размашисто бил себя сильными широкими ладонями по литым бёдрам.

Всё это Алик видел каждый день, всегда чувствовал себя частью городской суеты, деталькой исправно работающего огромного механизма. Но сегодня он смотрел на город отчуждённо. В душе не ощущалась гармония, делавшая жизнь приятной. Обычно по пути на работу, его занимали мысли о проекте, сослуживцах, служебных разговорах, расшатавшемся кульмане, футболе, наступающем лете, и об этом думалось так спокойно потому что он знал – вечером дома его встретит Ирма, они обсудят день, поговорят обо всех этих милых пустяках, звеньев из которых и состоит цепочка событий. О том что с его проектом, какие новости в отделе, сколько ещё протянет кульман, насколько серьёзна травма Владимира Гуцаева, который разыгрался и забивал по голу в каждом матче на кубок кубков в этом году, поужинают, может сходят в кино. Алик дошёл до площади с клумбой в центре, и cвернул направо на проспект Плеханова.

***

Солнце поднималось над городом окружённым горами, которые утренняя заря окрасила в нежно розовый цвет. Самые дальние отроги на востоке ещё тонули в тени. Где-то там в далёких речных низинах держался туман, траву покрывала роса, в кустах синих предрассветных оврагов вздыхали сонные птицы…

«Твою дивизию!» – со злостью выругался старший лейтенант с мотострелковыми значками на петлицах и с красной повязкой «Военный патруль». Он сердито разглядывал прилетевший сверху и севший аккурат над повязкой сгусток голубиного помёта. Офицер нетерпеливо стянул серую форменную перчатку и принялся ей брезгливо сбивать непрошенный дар природы к радости двоих следовавших за начальником рядовых патрульных.

–Хорошо, что не на погон вам насрал, товарищ старший лейтенант! – с удовольствием сказал худощавый солдат с насмешливым лицом, носившим следы перенесённой когда то ветрянки. Его товарищ – кривоногий увалень с красным деревенским лицом, и сдвинутой на затылок фуражке, открывавшей стриженый русый чуб, насмешливо возразил: – Это смотря куда на погон. Упала бы какаха рядом с третьей звёздочкой быть бы вам, товарищ старший лейтенант, капитаном.

Начальник патруля уловил насмешку.

–Хорош зубоскалить! Отставить разговоры! Совсем оборзели. Фуражку поправь! Это тебе не тюбетейка. Прикрой глаза козырьком. Они меня бесят.

–Так, товарищ старший лейтенант, как положено надета у меня фуражка…

–Буй тебе в карман положен! Оправь головной убор сказано! Ты в патруле, а не на базаре под Рязанью!

–Под Калугой, товарищ старший лейтенант. Калужские мы.

–Поучи меня географии ещё. Вот так, ещё, ещё ниже козырёк ставь. Чтоб на два пальца от переносицы. Вот теперь как положено. И больше усердия, а то не вижу того энтузиазма, с которым ты меня неумело поддеть пытался.

Солдаты видя, что начальство не в духе скисли и опять поплелись сзади.

Начальник патруля резко остановился и по охотничьи насторожился. На другой стороне площади, мелькнул зелёный армейский бушлат. Но уже в следующее мгновение он понял, что это не солдат, а гражданский, вероятнее всего рабочий, напяливший сохранившийся у него со срочной службы бушлат.

–Стой! Перекур, – хрипло скомандовал старлей. Они остановились у металлического бортика сбоку от зебры-перехода. Офицер откинул полу шинели, выудил из кармана брюк-галифе пачку «Колхиды» открыл её и увидел, что внутри осталось всего две сигареты.

–Не угостите сигареткой, товарищ старший лейтенант? – обратился к нему худощавый солдат.

–Последняя, – бросил старший патруля, – А ладно! Забирай вместе с пачкой. Пачку брось в ту урну, а не под ноги.

–Обижаете. Что ж я не понимаю? На площади, да ещё в патруле, прямо на тротуар хульну?

–А кто тебя знает!

Краснолицый увалень попросил приятеля: – «Оставь добить».

Тот нехотя кивнул, но заметив идущего прямо на них прохожего, торопливо толкнул краснолицего локтем.

–Не угостите закурить? – обратился увалень к среднего роста темноволосому мужчине с открытым, грустным лицом, который нёс спортивную сумку.

Алик остановился, достал пачку «Мтквари», протянул солдату. «Бери ещё, – предложил он, когда солдат робко вытянул одну сигаретку: – Да бери больше не стесняйся».

–Хорош побираться! – окрысился старший лейтенант на подчинённого, – Позорите армию перед населением!

–Да ладно, тебе, командир, – примирительно возразил Алик, – Я сам срочную служил, у солдат всегда с табаком кисло.

–А где служил? – успокоившись поинтересовался старлей. – Поваром или хлеборезом?

–Почему поваром или хлеборезом?

–Так вы кавказцы любите работать при кухнях. Ну и умеете устраиваться. Это я не в обиду, наоборот, молодцы мол. Да и готовите добро.

–Нет, я на севере служил. В ракетных войсках, командиром пусковой установки. А готовить как раз совсем не умею.

–Командиром пусковой? В ПВО выходит. А должность то офицерская! Это как?

–Верно в ПВО. Зенитно-ракетная часть под Ленинградом. Я как и ты офицером служил, только ты кадровый, а я «двухгодичником». Забрали сразу после политеха, у нас при ВУЗ-е военная кафедра была. Значит я лейтенант запаса, инженер. Понимаешь? Вот меня в ракетчики и определили.

–Понятно. – кивнул офицер. – А я из Воронежа. Слышал может выражение: «город Воронеж не догонишь».

–А до Грузии где служил?

–В Минске. Белоруссия.

–Ну и где лучше? Как считаешь?

Старлей пожал плечами: – «Сложно сказать. Свои плюсы, свои минусы… У вас тут, конечно, потеплее. Потом в Грузии фруктов полно, соки фруктовые, хоть обпейся ими! Персиковый нектар я первый раз здесь попробовал. Густой как кефир. Вкуснятина. Конечно здесь с продовольсствием получше будет. Сыров много разных, лимонады всякие. Куры и сосиски в гастрономе часто бывают, не говоря уже о колхозных рынках, Там вообще коммунизм. Таких рынков как у вас я в Минске честно говоря не видел. В Минске не так обильно с пропитанием. Но вот если сказать молочное, так оно там покачественнее местного будет. Сметана, творог, простокваша гуще и жирнее, чем здесь… Зато опять же – у вас водочный рай. Водки, коньяки свободно в магазинах на полках рядами стоят и никаких очередей! Просто чудеса в решете! Как солдаты на плацу. И никому по ходу до них дела нет. В Воронеже у нас такое дело расхватали бы в одну минуту. А здесь никто и не смотрит. Может оттого, что местные больше вино пьют, а не водку. А вот кому здесь туго приходится так это офицерским жёнам».

–Это отчего? – не понял Алик.

–В оборот сразу берут. На улице завидят блондинку и каждый второй клеиться к ней начинает. Вот на днях мою жену частник подвозил. Я, говорит: в цеху работаю, женское бельё шьём, лифчики в основном. Моя жена… ну дура баба чего с неё взять, возьми и спроси: а нельзя ли у вас купить, если хорошее качество… Ну, ты сам понимаешь в стране вечный дефицит всего…

–Ну и?

–А тот отвечает: можно. Ну почему же нельзя. Особенно, если я сам на тебя его надену. – Старлей недовольно скривил губы, – Ну вот зачем так с чужой женщиной? Я, конечно, понимаю, некоторые наши бабы сами себе такую славу создали, но всё-таки не по людски как-то. Но что характерно, при этом денег за проезд с неё не взял.

–Согласен, – ответил Алик смутившись, словно сам оказался виноват.

–А ты женат?

–Женат, – кивнул Алик.

–Слушай, – старлей замялся, – просто чудо как любопытно… А правда, что кавказские женщины до свадьбы все, как одна девственницы?

Алик замялся не зная, что отвечать. Сейчас этот вопрос бил ему не в бровь, а в глаз.

Выглянувшее из-за высокого здания, построенного при Сталине на месте когда-то стоявшей на этой площади немецкой кирхи, солнце ослепило и он заслонился ладонью. Раздался длинный переливистый до тошноты свисток. Он напугал голубей, резко взметнувшихся с клумбы посреди площади. Прятавшийся всё это время за гладким широким стволом платана, гаишник с белой портупеей поверх шинели, торопливым шагом направился к зелёному «Запорожцу» с грунтовым пятном на переднем крыле, который объезжая остановившийся перед ним «Москвич» пересёк двойную линию и оказался на встречной полосе.

–Ну как бы тебе это самое… Не все как одна, конечно. Так не бывает, чтобы прямо все, как одна, но, большинство девственницы. Ну считается, что этим женщина доказывает уважение, любовь своему мужчине, сохранив себя для него одного. Я так полагаю… В общем, традиции, – сказал Алик и неожиданно для себя добавил, – Восток ну…

Это дополнение прозвучало оправданием, словно он сомневался в незыблемости традиций и возникла какая-то досадная двусмысленность, но старлей кивнул, показывая, что одобряет сказанное.

Докурили, разговаривать больше было не о чем, обменявшись рукопожатием они разошлись, думая каждый о своём…

Автоинспектор пересёк проезжую часть, грозно взирая на послушно останавливающиеся перед ним автомобили. Непокорные водители издалека завидев маячущую на дороге белую портупею гаишника из необъезженных диких мустангов становились ручными лошадками.