Шелуха

Алик перевёл дух, – Доволен?

Амиран был в восторге. От избытка чувств он чуть присел, хлопнул себя ладонями по плотным бокам и хохотнул.

–Китоглав! Ха-ха-ха! Сам Котэ Махарадзе лучше не скажет! Китоглав! Я же говорю – образованный человек! Вот Ашот или Гигла сказали бы так: «Фейенорда маму огорчим». И всё. На большее им фантазии бы не хватило. А ты как завернул! О-о-о! «Кончик копья», «пастух ягуаров», «голова от кита!». Полузащиту как назвал, Алик? Карапет?

–Фаланга. Построение войска для битвы в древней Греции.

–Фа-лан-га, – с наслаждением повторил Амиран, – Фаланга. Вот это да! Видишь какое слово знаешь. Фаланга. Недаром ты инженер! Были бы у меня твои мозги, давно директором гастронома стал бы. Не маленького, затёртого где-то меж дворами гастрономишки. Не-е! Как большой гастроном… тот что на Вокзальной площади! Клянусь! – Амиран протёр лоб и поинтересовался, – Матч дома будешь смотреть? С нами?

Алик, увлечённый разговором, сделал эффектную паузу перед тем, как потрясти воображение приятеля, достал известную нам пачку сигарет с всадником на обрыве, угостил Амирана, закурил сам и покачал головой: – Нет, Амиран, брат. На стадион иду. Представляешь на весь наш штат по профсоюзной линии выделили три билета. Это на четыре отдела, аж на двадцать пять человек.

Амиран завороженно слушал не отрывая взгляда от рассказчика словно на месте Алика возник Вильям Шекспир, доверительно читающий Амирану отрывки своей новой комедии.

–Ну как водится в таких случаях, разыграли эту сказочную мечту в лотерею.

–Как в лотерею? Билеты на футбол разыграли в Спортлото? – изумлённо спросил Амиран.

–При чём здесь Спортлото? Неформальная лотерея, делёж. Просто нарезали двадцать пять бумажных квадратиков. Понимаешь? По числу сотрудников. Двадцать пять сотрудников – двадцать пять квадратиков. Улавливаешь? Мы и на матч с Ливерпулем точно так делали. Тогда тоже три билета на всех отпустили. Заметь всё честно, и на отпускников, и на командировочных, и на тех кто болезни не вышел в тот день. Никого не забыли. Подготовили ровно двадцать пять единиц. За отсутствующих тоже тянули. А на трёх квадратиках, намалевали по футбольному мячу. Это выигрышные. Кто такой вытянет – тому билет на полуфинал.

–А на женщин тоже? – простодушно спросил Амиран.

–А то как же. У кого муж, у кого брат, сын, дед. Всё честно. В общем засыпали все бумажки в картонную коробку, перемешали хорошенько и давай по очереди вытягивать наудачу. Я захожу в отдел в самый разгар веселья. Серёга Бережной – ты его знаешь – весь красный от счастья светится, кричит мне: – «Алик, брат! Я только что первый билет вытянул! Ещё два в деле! Тяни поскорей!».

А народ не на шутку волнуется, горячится. Кто-то подойдёт, руку запустит, пошарит наугад, вытащит, развернёт. И только лицо как баклажан, вытягивается от огорчения! А остальные рады! От счастья что этот не вытянул, чуть горячим не писают! Теперь у них больше шансов. Страсти кипят! На кону полуфинал кубка кубков, сам понимаешь, – Алик увлечённо махнул рукой, затянулся сигаретой, вытянув губы трубочкой выдохнул дымок и продолжил: – «Я даже не верю, что достану билет! О своём думаю, клянусь! И не предполагаю даже ничего такого. Запускаю руку, вытягиваю бумажку и отхожу не глядя. Мне кричат – «Посмотри, парень э! Время не тяни!». Разворачиваю свой листок а там мяч.

Амиран восхищённо свистнул: – «Вот это повезло. Вот так история!».

Он покачал головой словно представляя себе эту картину в мельчайших деталях. Встал, решительно открыл холодильник и достал оттуда завёрнутый в спортивную газету «Лело» кусок грузинской брынзы, которую в Тбилиси называют – кархнис квели, что означает – заводской сыр, подчёркивая тем, что он не домашний, тарелку с квашеным зелёным помидором с надрезом посередине, из которого торчал пучок зелени и маринованная чесночная долька, а также несколько мелких, пузатых и аппетитных на вид солёных огурчиков. Всю эту снедь он поставил на стол, достал из кармана складной нож и принялся нарезать сыр.

–Ну спасибо тебе за пиво, будь здоров! – заторопился Алик.

–Как это «будь здоров»? – удивился Амиран, – Когда чихну вот тогда мне скажешь «Будь здоров». Нет, так дело не пойдёт, нет. Надо позавтракать. К тому же… Разве не обязаны мы поднять стаканчик чачи за успех «Динамо»?! Это несправедливо не только по отношению к «Динамо» Тбилиси, но и ко всему мировому футболу! Вот ты, как я знаю, сильно уважаешь Пеле. Будь сейчас с нами Пеле, он бы за тебя покраснел. Сам Пеле! Король футбола! Такого человека краснеть заставляешь! Что ты опять смеёшься? И ко мне несправедливо, Алик брат, и ко мне… Я то вчера не побаловался чачей, хоть сейчас попробую какова! А ты не стой на пути, не стой!

Прежде, чем Алик успел возразить, Амиран молниеносносным движением руки потянул к себе змейку на сумке с выпивкой, которая всё это время стояла на столе между ними, выудил бутылку с чачей и одновременно с этим достал откуда то свободной рукой два стакана.

–Вот зачем ты это делаешь?! Выпускаешь на свободу ураган. Он раскидает корабли, собьёт их с верного пути! Хоть понимаешь это?

–Не хочешь не пей! Насильно не заставляю. Я один. – Амиран поднял стакан, игриво блеснувший в солнечном свете своими гранями, понюхал чачу, одобрительно кивнул, и торжественно провозгласил, – Дай бог нашей паланге сегодня вечером навалять «Фейенорду» по полной программе! У нас есть эти… Пастух Ягуаров, Голова кита и Длинное Копьё. И ещё… Учёный и Наездник. Видишь, я почти как ты заговорил. Недаром же говорят – с кем поведёшься от того и наберёшься.

Он выпил чачу, похвалил: – «Хороша-а-а! Душистая, крепкая, с норовом… Ашот мастер по этой части, он человек бывалый человек, всё умеет. Ой-ой-ой какая! И освежает, и аппетит раскрывает, – он отправив в рот ломтик зелёного помидора, с аппетитом заел его сыром.

Алик махнул рукой и тоже взялся за стакан. Выпил. С удовольствием закусил солёным огурчиком. Тот оказался мягким, полным пряного соку.

–Какой сочный! От молокан огурчики? – спросил он.

–От них, – ответил Амиран, – мы у других и не покупаем. Никто лучше молокан, дай им Бог здоровья, огурцы не солит. Это не солёные огурцы, а счастье на тарелке. Бери его сколько хочешь, кусай, жуй, глотай сок, ешь вволю!

Они выпили ещё по одной, закусили счастьем.

– Вот видишь, – изрёк Амиран, – Жизнь сразу наладилась. Но меру нужно знать. На этом мы остановимся, ведь нас нетерпеливо ожидает рабочий день. Он как лошадь копытом бьёт, исподлобья глядит. Где мол эти лодыри шляются. Короче говоря… Мы с Ашотом – они с Лёвиком к нам придут футбол смотреть – перед матчем вытащим телевизор дяди Коли на балкон, и всем домом, дружно а не как Монтекки и Кобулети,7 будем смотреть матч. Вернёшься со стадиона, успеешь с нами второй тайм ещё раз по Москве посмотреть.

Когда Алик вышел из пекарни, солнце освещало всю улицу нежным утренним светом, и с деревьев доносились птичьи трели. Город понемногу заполнялся автомобилями. Для пешеходов ещё было рановато. Алик ни о чём не думая побрёл по тротуару.

ГЛАВА 2

Проводив Алика и махнув ему на прощание, Ашот запер ворота и направился к дому. Окно Лики было плотно закрыто, а дверь на кухню, откуда доносились женские голоса, обсуждавшие, как приготовить курицу на обед, напротив распахнута. Ашот подошёл к двери и крикнул: – «Дверь закрывайте э-э-э! Сколько раз говорить можно?! Крыса со двора заскочет, что потом делать станете?!».

Он направился в ванную. Задумчиво оглядел себя в зеркале над умывальником, соображая бриться сегодня или не тратить на это время и оставить как есть до завтра. Гражданская жизнь расслабляла отставного прапорщика. В зеркале отражалась стеклянная полочка с растрёпанными зубными щётками, болгарской пастой «Поморин» и круглой коробочкой зубного порошка, который никто в доме не использовал, но и выбрасывать было как-то не по хозяйски.

Всё ещё сомневаясь Ашот провёл ладонью по щеке и подбородку, повернул голову в одну сторону, в другую, внимательно осматривая щетину на шее и под носом. Приняв решение, он повернул кран и с удовольствием умылся. Затем обильно натёр лицо мылом и принялся взбивать пену помазком прямо на лице вскоре превратившемся в пушистую белую маску, на которой выделялись горящие отражаемыми лампочками глаза, кончик угреватого носа похожий на клубничину торчащую из взбитых сливок и плотно поджатые губы.

Ашот протёр двумя мокрыми пальцами кончик носа, расширяя ненамыленный участок, чтобы пена не попадала в ноздри, взял бритвенный станок, и очень медленно провёл бритвой сверху вниз, оценивая остроту лезвия «Нева», которое считалось гораздо хуже марки «Восход», обычно такого хватало на один – максимум два раза. На пенной маске появилась чистая дорожка, словно коллея на глубоком снегу. Ашот потрогал её подущечкой указательного пальца, убедился, что бритва относительно остра и приступил к делу.

Минут через сорок, глава семьи готовый достойно встретить рабочий день, прибыл на кухню. Он более не казался заспанным. На гладковыбритых щеках лихо играл румянец, глаза уже не похожие на влажные чёрные маслины, горели излучая молодецкую удаль, рубашка выглядела чистой и выглаженной. Стол у окна был накрыт к завтраку, а на плите стояла не плотно прикрытая крышкой кастрюля, где тушилась курица с помидорами и луком. Ашот втянул носом воздух и спросил: – «Чахохбили?».

Вопрос повис в воздухе. Никто не собирался отвечать. И без того по запаху было понятно, что стряпается именно чахохбили, а не что-нибудь другое.

–Чеснока и зелени побольше положи, – распорядился Ашот скорее для порядка, чем по делу и уселся на своё место.

Вошёл Лёвик: – «Привет па, привет, ма!», – и сел напротив отца. Лика поставила тарелку с нарезанным серым хлебом и мужчины принялись за бутерброды с чаем. Клара с Ликой продолжили заниматься своими делами, они обычно ели позже, отправив Ашота на работу, а Лёвика в школу. После их ухода сёстры могли за неторопливой беседой, никуда не спеша пить кофе и поэтому они предпочитали завтракать отдельно.

–Голова не болит? – спросила Клара мужа. Тот отрицательно покачал головой.

–Интересно как там Алик? – продолжила разговор Клара, которой хотелось обсудить вчерашнее. – Он, наверное, уже давно дома. После его ухода, я позвонила Ирме, сказала, что уже ушёл. Она такая спокойная. Вежливо благодарит за звонок, всё с достоинством, как всегда. Что за женщина! Княжна!

Ашот допил чай и недовольно сказал, – «Ну позвонила и позвонила. Правильно сделала. Что об этом говорить сейчас! Сама знаешь мы с Аликом выпивкой не злоупотребляем. Так посидим иногда за столом… Всё больше за разговором, да он больше двух – трёх стопок никогда и не берёт на грудь».

–Так в этом то и дело, – словоохотливо ответила Клара, разговорившая мужа, – Я и сама удивилась.

Ашот помолчал и нехотя сказал, – «Кажется у него на работе неприятности. Он сам толком не рассказал и я не наседал, но так понял – на службе не клеится что-то».

–Вот оно что, – покачала головой Клара, вооружившись шумовкой, чтобы помешать обед. Она подняла крышку кастрюли, открыв багряно-золотистую, густо насыщенную томатами поверхность соуса и по кухне разлился благовонный дух зелени и пряностей. Шумовка бесстрашно погрузилась в слабо булькающее на медленном огне кушанье и ведомая опытной рукой сделала три оборота, перемешивая ингредиенты и слои, от чего аромат только усилился.

–Ты когда придёшь?

–К шести. Чтобы пообедать успеть. В семь футбол начинается, мы с Лёвиком пойдём к ребятам смотреть.

–Так Алик вроде говорил что на стадион идёт…

–Там ещё Амиран, Гигла… Да и Алик вернётся к девяти, мы успеем с ним второй тайм по Москве посмотреть ещё раз.

–Не выпивайте смотри.

–Не-е, Гигле нельзя. И мы при нём никогда. Ну, ты сама знаешь.

Клара кивнула головой и спросила у сестры: – «Кино, что вчера смотрели… В котором часу вторая серия?»

–Без пяти минут десять, – ответила Лика, – я с утра в программе посмотрела.

–Гляди, чтобы не пропустили.

–Что за фильм? – поинтересовался Ашот.

–Как называется? – посмотрела Клара на сестру, но за Лику ответил Лёвик:

–«Города и годы», очень хороший фильм! Только начинается и сразу драка в баре, всё ломают, я вчера с ними смотрел. Там эта играет, как её… красивая такая, которая в «Иронии судьбы», ну тот что на Новый год всегда идёт…

–Барбара Брыльска, – подсказала Лика

–Да точно она, – Лёвик он умоляюще посмотрел на мать: – Мама, можно сегодня опять в школу не пойду, кажется у меня снова температура и это… голова болит сильно!

–Я тебе не пойду! Лишь бы школу пропустить! Вчера дома остался и довольно.

С лаем пронеслась мимо кухни к воротам Марго. Клара подняла голову, прислушиваясь.

–Кто-то у ворот. Ну да, стучат, – сказала она ни к кому не обращаясь.

Лёвик было вскочил, но Ашот велел ему оставаться на месте: – «Доедай! Я чай допил, мне пора идти, как раз открою».

–Это мацони принесли, – сказала Клара, – Сегодня же среда. Если точно мацони, крикни мне от ворот, я возьму пустую банку и подойду. А ты там не жди, иди на работу.

Ашот кивнул и напоследок, втянув носом аромат чахохбили, вышел. По поведению собаки он сразу понял, что прибыл кто-то из своих. Марго не заливалась в лае, а стояла у ворот, слегка повизгивая и виляя хвостом. «Это не мацоншица и не почтальон. Может соседка за чем-нибудь зашла?», – подумал Ашот и пошёл к воротам.

Ашот не ожидал опять увидеть Алика, но на пороге стоял именно Алик. С первого взгляда стало понятно, что он добавил. Это не было сильным опьянением, когда человек мало что соображает, лезет обниматься, поёт или, напротив, ведёт себя агрессивно. Алик всё соображал, но не твёрдо стоял на ногах, у него слегка заплетался язык, в общем, его развезло, как человека не привыкшего выпивать поутру, не умеющего загонять похмелье обратно новой порцией водки, да и вообще употребляет спиртные напитки не часто и умеренно.

–Уффф, – виновато пробормотал Алик, – пива вот выпил. Представляешь? Первый раз в жизни с утра…

Ашот быстро оглянулся на двор, не идёт ли к ним жена посмотреть кто пришёл, вышел на улицу и плотно прикрыл за собой створку ворот.

–Ты спятил? Почему не пошёл домой? Да, что вообще с тобой не так!

–Я пошёл домой, – устало возразил Алик, но по дороге… уффф… Шекспировед пригласил на завтрак, распечатал твою корольковую водку. Я протестовал, но…

–Амиран? Вот хлебопек хренов!

–Амиран! – подтвердил Алик. – Послушай, я домой не могу… У тебя пересижу час-полтора и на работу пойду. Я не столько пьян, просто пахну самогоном понимаешь…

–Нет! – решительно – отрезал Ашот. – Не хватало ещё, чтобы тебя Клара увидела в таком состоянии. Ты пойдёшь домой, к своей жене! Я тебя провожу, по дороге проветришься. Клара звонила Ирме час назад и сказала, что ты уже ушёл. Не стоит усугублять, дружище. Ирма сразу тебя не съест, она женщина толковая. Накормит, напоит сладким крепким чаем и ещё успеешь до работы часок подремать. А уже вечером она тебе всё выскажет. Иди домой! Так правильнее, поверь, – Он взял друга под локоть. Алик не спорил. Они дошли до спуска, осторожно пошли вниз. Шли молча, не разговаривая. На Советской улице Алик остановил Ашота.

–Ты чего?

–Погоди, зайдём в гастроном.

–За чем?

–Пить хочу.

–Я на работу опаздываю.

–Ну так иди. Я что сам до дома не доберусь? Ты «Боржоми» будешь?

–Нет.

Алик зашёл в гастроном, купил бутылку минералки.

–Сейчас тебе полегчает. – сказал Ашот. Он видел, что Алик пришёл в себя.

–Да уже прошло всё. Только голова болит. Ты иди, я сам.

–Ладно, пока. Я и правда опаздываю. Мне ещё в рабочее переодеться. – Ашот торопливо посмотрел на часы, – Видишь половина восьмого уже! Нам вчера три машины поставили на ремонт. «Шестёрка» проблемная. Там крыло смято и дверь задета. Даже не знаю смогу ли дверь выправить. Если опоздаю завгар доймёт упрёками, а вечером футбол, надо пораньше освободиться.

–Беги. До вечера.

–Будь здоров…

***

Распрощавшись с Аликом, пребывавший в чрезвычайно приятном расположении духа Амиран, прибрал со стола. Спрятал солёные огурцы, смахнул с сыра, путешествующую по нему большую муху, которая укоризненно зажужжав перелетела на плакат «Трезвым взглядом следи за чистотой на производстве», и завернул сыр обратно в газету. Не церемонясь, он просто сдул со стола крошки, затем закупорил и убрал подальше от глаз начальства оставленную ему Аликом початую бутылку с домашней водкой.

Пора было приниматься за работу. Амиран оттёр тряпкой пот с лица и принялся напевать вполголоса:

«ам калатши ра да райия?

квели, пури, хачапури, цицила -а-а-а, цицила да-а-а.. цицила да-а-а-а,

чадеби, джонджоли, чинчила…» 8

Не переставая напевать, он вымыл с мылом руки, надел белый халат и колпак и взялся за тесто. Оно показалось чуть жестковатым. Амиран задумчиво провёл ладонью по щеке и принялся тщательно месить, чтобы довести тесто до нужной ему вязкости.

Размяв как следует послушную белую массу, он принялся очень быстрыми отработанными движениями делить тесто пластмассовой лопаткой на порции. Каждый новый кус сначала плюхался на весы. Весь процесс был систематизирован по ГОСТ-у, отработан годами практики, работа была привычной и спорилась.

Разделив весь замес, Амиран приступил к самой художественной части трудового процесса – лепке. Он взял первый бесформенный кус теста и вылепил колобок. Угрожающе расставив указательный и средний пальцы он проделал в шаре два глаза. Поскольку пальцы Амирана были плотными как сардельки, глаза получились широко открытыми. Казалось, что колобок удивлённо таращится, обнаружив вместо родных бабушки с дедушкой небритого дядьку в докторском халате и колпаке. Не давая ему опомниться, Амиран театрально вытянул руку и второй раз за это утро продекламировал: – «О, бедный Юрик!». Потом он сплющил колобок, опять превратил в шар, размял и неожиданно ловко вытянул так, что перед ним оказался сырой хлебец шотис пури вполне готовый занять место в строю. За первым появился второй, за вторым третий, четвёртый, пятый, шестой, седьмой… Амиран не лепил, а творил. Он работал с такой самоотдачей, что казалось имея безграничный запас теста, он бы вылепил целую планету с горами, лесами, пустынями и водоёмами.

Вскоре перед ним рядами лежала первая партия хлеба, которой предстояло испечься, чтобы поспеть к завтраку нескольким десяткам семейств. Чувствуя себя генералом на строевом смотре, беспокойный Амиран увлёкся так, что отдал честь и негромко сказал на довольно правильном русском языке, хоть и с грузинским акцентом: – «Здравствуйте, товарищи солдаты! Поздравляю с прибытием к месту службы». Ряды сырых белых хлебцов хранили молчание.

Амиран снял с полки специальную длинную лапку – доску с уложенным на неё мягким ватным наполнителем обтянутую полотном. Он положил на лапку первую заготовку из теста, аккуратно её расправил и подошёл к каменному колодцу разогретой печи. Перегнулся через край, не обращая внимания на жар, и пришлёпнул лапкой тесто на кирпичную стенку колодца так низко, куда только мог достать. Тесто послушно прилипло к горячим кирпичам. Амиран сходил за другой заготовкой и снова скрылся по пояс в печи. Так он нырял и выныривал пока не заполнил весь колодец вкруговую снизу доверху. Покончив с этим, он прикрыл отверстие печи круглой крышкой из фанеры и с наслаждением вымыл разгорячённое лицо холодной водой.

ГЛАВА 3

Высокая молодая женщина с умными синими глазами, которым подходило кобальтового оттенка синее платье, по длине чуть прикрывавшее колени, со старомодным, но в то же время радующим око свежестью белым кружевным воротником, стояла у окна просторной комнаты глядя во двор замкнутый кирпичными стенами боковых флигелей. Под одним из флигелей тоннелем проходила сводчатая арка, которая вела на улицу. В конце её, под сенью полукруглого свода угадывались очертания железных ворот и ограды из металлических прутов с затейливыми копейными наконечниками.

Женщина вряд ли видела стену с аркой и воротами, её задумчивый взор был устремлён сквозь материю. Левая рука свободно лежала на спинке стула, правой она придерживала отдёрнутую тюлевую, с узорами похожими на паутину, занавеску. Длинные тёмные волосы не отягощённые ни лентами, ни заколками-невидимками, свободно опускались на плечи. В этой фигуре сочетались женственность и не показное, не наигранное, а какое-то природное спокойствие, обычно означающее волю, уверенность в себе и понимание что можно и чего нельзя требовать от жизни…

Ирма носила грузинскую дворянскую фамилию, утратившую к 1981-му году блеск, но сохранившую звучание. Её дед Константин К выпускник Тифлисского военного юнкерского училища, которое он окончил в 1912 году по первому разряду с присвоением звания подпоручика с 1 годом старшинства, встретил октябрьскую, а затем февральскую революцию в чине поручика на юге России, куда был направлен в формировавшийся полк.

После фактического распада Российской империи в 1918 году, оценив ситуацию, он принял решение сменить военный мундир на гражданское платье и вернуться в Тифлис. Путешествие на родину по превратившейся в штормовое море России, заняло более двух месяцев. Свободно владевший русским языком молодой человек, в зависимости от ситуаций в которых он оказывался, выдавал себя то за торговца, то за переодетого красноармейца, то за связного белого движения, то за анархиста. Молодость, кураж и удача сделали своё дело и Константину, или Котэ, как его называли на родине, посчастливилось придти с пароходной оказией сначала в Батуми, а затем добраться до Тифлиса.

Его немедленно арестовали по подозрению в шпионаже, находившиеся у власти социал-демократы. В тюрьме, где бывший поручик провёл около месяца, он познакомился с неким господином, который прибыл в Грузию по поручению ЦК большевиков. Он проникся симпатией к образованному молодому грузину, решил, что тот будет ему полезен и попытался даже завербовать его для, как он выражался, «партийной работы на месте».

Котэ ответил вежливым отказом, но, когда подозрения в шпионаже отпали и его должны были освободить, согласился передать зашифрованное послание от нового приятеля его «знакомым». Этот, не получивший продолжения эпизод, спас его в 1921 году, когда в Грузию вторглась Красная армия и республику советизировали. Начались аресты бывших царских офицеров и в местном отделении ЧК, куда доставили нашего героя, его узнал один из высокопоставленных чекистов – человек, которому он в своё время передал послание от ленинского эмиссара из тюрьмы.

Его признали благонадёжным, отпустили, выдали мандат и даже справку, что «предъявитель сего, Константин К, несмотря на происхождение, являлся участником борьбы за установление советской власти». С таким документом можно было ничего не опасаться. Тот же знакомый чекист рекомендовал его инстуктором на пехотно-пулеметные командные курсы.

Июнь 1941 года сорокапятилетний Котэ встретил, будучи преподавателем Тбилисского горно-артиллерийского училища, а в 1942 году он пошёл на фронт, попав в артиллерийский дивизион и прошёл с ним огонь, воду и медные трубы до капитуляции Германии. В 1945 году с ранением и боевыми орденами он вернулся в Тбилиси к жене и дочери, и продолжил преподавать в артучилище.

Дочь Константина и Веры – Нино в начале 50-х годов вышла замуж и родила девочку. Её назвали Ирмой. Вскоре после этого родители девочки погибли в автомобильной аварии. Ирму воспитали дедушка и бабушка....

Луч солнца дотянулся до длинного деревянного балкона, огненным канатоходцем промелькнул по бельевым верёвкам, по сухой виноградной лозе, скользнул по перилам, вспыхнул на оконном стекле, пронзил похожую на мраморную вуаль занавеску, за которой стояла женщина в кобальтовом платье, и преодолев все преграды, мягко лёг на её руку, лежащую на спинке стула. Между окном и женской рукой в воздухе осталась ровная полоса яркого света, в которой золотыми искорками полыхнули застигнутые врасплох пылинки. Ирма вспомнила вечер, когда очень похоже, в свете фонаря, как загнанный в прозрачную ловушку рой пчёл, метались снежинки…

***

До спасительной станции метро было рукой подать, каких-нибудь тридцать – сорок шагов. Но эту заметённую снегом дистанцию надо было пройти под обстрелом. Редкие в южном городе снегопады становились кошмаром для женского населения. Группы беззаботных юнцов – школьников и студентов с упоением подстерегали девушек и молодых женщин во дворах, на улицах, у парков. Отовсюду летели заранее заготовленные туго слепленные снежные шары. Они хлёстко врезались в спины, в грудь, в колени (вызывая вопли восторга), проносились совсем рядом (сопровождаемые воплями разочарования), увесисто взрывались снежной пылью на пальто, шубах, куртках пока несчастная жертва уносила ноги, скользя по льду или хлюпая по слякоти, в зависимости от температуры воздуха. По головам не бросали, но бывало промахивались и попадали даже в лицо. Когда это случалось, воинственность немедленно сменялась раскаянием. Пострадавшую окружали, успокаивали, извинялись, бережно вели под локти, следили, чтобы не упала, а виноватому строго говорили: – «Э-э-э то! Магари хар ра!», что означало: – «Хорош-ш-ш! Нечего сказать!». Впрочем, стоило появиться новой девице, как пострадавшую тут же оставляли на произвол судьбы, не оглядываясь даже, если при этом она падала или валилась на колени, её судьба никого больше не волновала, чтобы самозабвенно открыть огонь по новой мишени.