Жена поневоле для двух драконов

— Хорошо! — сказал он громко. — Очень хорошо! Теперь это похоже на дом, а не на сарай! — Он хлопнул в ладоши и повернулся к Лирани. — А у меня для тебя, дочь, хорошие новости!

Лирани вздрогнула. Я заметила, как она побледнела.

— Хорошие новости? — переспросила она с плохо скрытой тревогой. — Отец, каждый раз, когда ты говоришь "хорошие новости", мне потом хочется провалиться сквозь землю. Твои хорошие новости обычно означают, что мы должны кому-то еще тысячу монет или что наш единственный родственник женился на танцовщице из таверны.

— Ну зачем ты так, — обиделся лорд, но обида в его голосе звучала скорее наигранно. — На этот раз новости и вправду отличные.

Он подошел к ней ближе, положил руки ей на плечи. Лирани напряглась, но не отстранилась.

— Тобой заинтересовались два знатных рода, — сказал он, и голос его зазвучал торжественно. — Это я узнал сегодня в городе. Граф Норвудский и барон Лейтер ищут невест для своих наследников. И, по слухам, оба обратили внимание на наш дом.

Лирани замерла.

— Что?..

— Ты слышала, — лорд д'Арвиль сиял. — Завтра на приеме тебе нужно будет познакомиться с наследником каждого из них, Лирани. Ты должна произвести впечатление. Выбрать — и тогда мы снова встанем на ноги. Понимаешь? Мы снова будем при дворе! Ты станешь графиней или баронессой — и все долги останутся в прошлом!

Лирани смотрела на отца, и я видела, как по ее лицу разливается бледность. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла. Вместо этого по ее щеке покатилась слеза. Потом еще одна.

— Лирани, — лорд нахмурился. — Что с тобой? Это же радостная весть!

— Радостная? — голос ее сорвался. — Ты называешь это радостным, отец? Ты хочешь, чтобы я выбрала себе мужа за один вечер? Ты хочешь продать меня, как… как мебель, которую мы только что перетянули?

— Лирани! — лорд повысил голос. — Не смей так говорить! Это вопрос чести семьи!

— Чести семьи? — она всхлипнула. — А как же моя честь? Моя жизнь?

Она замолчала, прижала ладони к лицу и — развернувшись — выбежала из комнаты. Я слышала, как стучат ее шаги по лестнице, как хлопает дверь ее спальни на втором этаже.

В комнате повисла тишина. Лорд д'Арвиль стоял, растерянно глядя на дверь, в которую только что выбежала его дочь. Агнесс опустила глаза и принялась собирать обрезки ткани, делая вид, что ее здесь нет.

— Что это с ней? — спросил он растерянно, глядя на меня. — Я же стараюсь для нее. Для нас всех.

Я посмотрела на него — на этого пожилого, пропахшего вином человека, который, кажется, искренне не понимал, что только что сделал.

— Она испугалась, милорд, — сказала я тихо. — Встретить незнакомого человека и решить свою судьбу за один вечер — это страшно.

— Но так принято, — возразил он, но без прежней уверенности. — Все леди так выходят замуж.

— Все леди, — повторила я. — Но она — не все. Она — ваша дочь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и вышел, бормоча что-то про "женские капризы".

Я осталась одна в гостиной, среди темно-синей красоты, которую мы создали с таким трудом, и чувствовала, как в груди разрастается холод. Завтрашний прием обещал быть не просто испытанием — он мог разбить сердце Лирани окончательно.

Я постояла в гостиной еще минуту, глядя на темно-синие складки штор, и поняла, что мне нужно чем-то занять руки. Иначе я просто начну думать — а думать сейчас было о чем, и мысли эти были одна тяжелее другой.

— Агнесс, — позвала я. — Пойдем на кухню. Нужно приготовить Лирани что-то успокаивающее. И я умираю с голоду.

Агнесс кивнула, отложила обрезки ткани, и мы вместе спустились в полуподвальное помещение, где располагалась кухня. Здесь было тесно, темно, но чисто — Агнесс, успела прибраться между делами и создать уют. В очаге тлели угли, над ними висел закопченный чайник.

— Садись,Саша, — сказала Агнесс, указывая на табурет у грубо сколоченного стола. — Я быстро управлюсь. У меня есть сушеная мята и мелисса, я заварю. Моя бабка всегда говорила, что мята — лучшее средство от сердечной тоски.

Я села, наблюдая, как ловко она управляется с огнем, как заваривает травы в глиняном кувшинчике. От пара потянуло свежестью, терпким запахом луговых трав.

— Бедная наша девочка, — вздохнула Агнесс, помешивая отвар. — Госпожа Лирани. Она же совсем дитя еще, а на нее уже столько свалилось. Матушку потеряла, отец в долгах, дом разваливается… И теперь еще это.

— Что — это? — спросила я, хотя знала ответ.

— Замужество, — Агнесс покачала головой. — Она же никого не знает, Саша. Ни графа этого, ни барона. А выходить замуж — это ж не гостей принимать. Это жизнь делить. Детей рожать. А она даже не влюблена ни разу не была, я точно знаю.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

Агнесс усмехнулась, и в усмешке этой было столько мудрой грусти, что я вдруг остро осознала: эта женщина видела здесь все. Она была свидетельницей и лучших дней этого дома, и худших.

— Когда девушка влюблена, она светится, — сказала Агнесс просто. — Она иначе дышит. Госпожа Лирани никогда не дышала иначе. Она всегда была послушной, правильной девочкой, которая делала, что велят. А любовь — она непослушная. Она приходит, когда не ждут, и рушит все планы.

Я молчала, глядя, как Агнесс разливает отвар по чашкам. Слова ее отозвались во мне чем-то знакомым. Я тоже когда-то думала, что любовь должна быть правильной. А потом поняла, что правильного в ней нет ничего.

— А теперь ее хотят выдать замуж по расчету, — продолжала Агнесс, ставя чашку передо мной. — И она пойдет. Потому что она хорошая дочь. И будет терпеть. И родит наследников. И состарится в чужом доме, ни разу не узнав, каково это — когда сердце бьется быстрее от одного взгляда.

Я взяла чашку, грея руки о теплую глину.

— Ты думаешь, это так важно? — спросила я тихо. — Любовь?

Агнесс посмотрела на меня с удивлением.

— А ты как думаешь, Саша? Ты же из другого мира. Ты не здешняя. Ты знаешь что-то, чего мы не знаем. Скажи мне — там, откуда ты пришла, женщины выходят замуж по любви?

Я задумалась. В моем мире — да, многие выходили. Но и разводились тоже многие. И страдали от одиночества. И плакали по ночам, потому что "любовь" оказалась не такой, как в книжках.

— По-разному, — ответила я честно. — Иногда по любви. Иногда по расчету. Иногда по глупости. Но знаешь, Агнесс… я думаю, что хуже всего — не иметь выбора. Когда за тебя уже всё решили.

— Вот именно, — кивнула Агнесс. — Вот именно это я и говорю.

Она протянула мне небольшую корзинку, прикрытую чистым полотенцем.

— Возьми. Тут хлеб есть, но он черствый. Сходи на задний двор, там мальчишка-лоточник у забора торгует, я видела утром. Купи свежий. И масла возьми у меня в погребе, в глиняном горшке. Отнеси госпоже Лирани. Хлеб с маслом и чай — она хоть поест, а то отощала совсем.

Я взяла корзинку и вышла во двор.

День был серый, но дождь прекратился. Воздух пах мокрой листвой и углями. Я обогнула дом и вышла к калитке, где и правда торчал худой мальчишка с лотком, накрытым холстиной.

— Свежий хлеб, госпожа! — затараторил он. — Только из печи! Белый, ржаной, с тмином!

Я купила буханку — теплую, еще пахнущую печью, и сунула ее в корзинку. Уже собиралась вернуться, как вдруг краем глаза заметила движение.

На соседней улице, у водостока, стоял Марк.

Он просто стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел в сторону нашего дома. В руках он держал яблоко, надкусывал его, но жевал рассеянно, будто мысли его были заняты совсем не едой.

Он не увидел меня — я стояла в тени навеса, и он смотрел выше, на окна второго этажа. На окна, за которыми была комната Лирани.

Я замерла, наблюдая за ним. Он простоял так еще минуту, потом вздохнул, отбросил огрызок и пошел прочь, сунув руки в карманы.

Я смотрела ему вслед, и в груди у меня теплело. Агнесс сказала, что Лирани никогда не была влюблена. Но, может быть, всё только начиналось?

Я вернулась на кухню, взяла у Агнесс горшочек с маслом, положила всё в корзинку и поднялась на второй этаж.

Лирани сидела на кровати, сжавшись в комок. Она не плакала — просто смотрела в стену пустыми глазами. Платье ее было смято, волосы растрепались.

— Я принесла чай, — сказала я тихо, присаживаясь рядом. — И хлеб с маслом. Поешь.

— Я не голодна, — ответила она безжизненно.

— Ты должна есть, — я поставила корзинку на тумбочку. — Завтра важный день.

— Завтра меня продадут, — поправила она, и в голосе ее не было злости. Только усталость.

Я помолчала, а потом сказала то, что вертелось на языке с момента, как я увидела Марка у водостока.

— Я вышла за хлебом на задний двор. И видела Марка.

Лирани вздрогнула. Совсем чуть-чуть, но я заметила.

— Он стоял на соседней улице и смотрел на наш дом. На твои окна.

— Зачем ты мне это говоришь? — голос ее дрогнул.

— Потому что, — сказала я тихо, — он не просто так там стоял. Он ждал. Высматривал. Он хочет тебя увидеть.

Лирани повернулась ко мне, и в глазах ее стояли слезы — другие, не те, что раньше. В них было что-то похожее на надежду.

— И что мне это дает? — спросила она шепотом. — Завтра я должна выбрать между графом и бароном. А Марк… он простой мастеровой. У него нет титула. Нет земель. Нет денег.

— У него есть сердце, — сказала я. — И он на тебя смотрит так, как ни один граф на тебя не посмотрит.

Лирани закрыла глаза, и по щеке ее скатилась слеза.

— Что же мне делать, Саша? — спросила она. — Я не знаю. Я совсем не знаю.

Я взяла ее за руку.

— Не знаю. Но, может быть, завтра ты пойдешь на прием, посмотришь на этих наследников, а потом… потом решишь сама. Не за отца. Не за долги. А сама.

Она сжала мою руку в ответ.

— Ты правда думаешь, что у меня есть выбор?

— Правда, — сказала я твердо.

Лирани сидела молча, сжимая мою руку, и я чувствовала, как ее пальцы постепенно перестают дрожать. Она сделала глубокий вдох, потом еще один — и вдруг отпустила мою руку, вытерла слезы тыльной стороной ладони и посмотрела на меня с решимостью, которой я в ней еще не видела.

— Ты права, — сказала она тверже, чем я ожидала. — Завтра я хотя бы посмотрю на них. А сегодня… сегодня у нас есть работа.

— Работа? — переспросила я.

— Платья, — она почти улыбнулась. — Мы же не можем явиться на прием в том, в чем шторы шили. Нужно доделать подолы, подогнать по фигуре. Поможешь?

Я кивнула, и мы спустились в гостиную, где все еще лежали остатки ткани. Лирани принесла из своей комнаты два платья — одно нежно-голубое, с вышивкой по лифу, другое темно-изумрудное, с глубоким вырезом.

— Голубое для первой половины вечера, — сказала она, разложив его на диване. — Изумрудное — для танцев, если дойдет до них. Матушка говорила, что женщина должна менять наряды, чтобы оставаться загадкой.

Я взяла иголку и нитки, присела рядом. Мы работали молча — я подшивала подол голубого платья, Лирани осторожно распарывала слишком тугой шов на талии изумрудного. Тишина была не тяжелой, а скорее деловой: нас объединяла общая цель, и это было лучше любых слов.

— Знаешь, — сказала я, делая очередной стежок, — твоя мама была мудрой женщиной.

— Она была лучшей, — тихо ответила Лирани. — Она учила меня, что женщина должна быть сильной, даже когда хочется плакать. Что слезы — это роскошь, которую можно позволить себе только наедине с собой.

— Она бы тобой гордилась, — сказала я. — Ты сильная. Даже если сама этого не замечаешь.

Лирани подняла на меня взгляд, и в нем блеснула благодарность. Но ничего не сказала — только взяла иголку и продолжила шить.

Мы просидели так около часа. Платья постепенно обретали нужную форму: голубое стало сидеть идеально, подчеркивая тонкую талию и изящные плечи, а изумрудное я расшила по подолу оставшимися обрезками темно-синего бархата, создавая эффект звездного неба.

— Это красиво, — выдохнула Лирани, когда я показала ей результат. — Саша, ты волшебница.

— Я просто умею работать руками, — усмехнулась я. — В моем мире это называется «хендмейд».

— Хенд-мейд? — переспросила она, коверкая слово. — Странное имя для волшебства.

Я рассмеялась, и она улыбнулась в ответ — впервые за весь вечер.

Но я заметила: пока мы шили, Лирани то и дело бросала взгляды в окно. Сначала украдкой, будто проверяя, не смотрит ли кто на нее. Потом все откровеннее — она поворачивала голову, всматриваясь в сумерки за стеклом.

— Ты кого-то ждешь? — спросила я невинно, не поднимая глаз от шитья.

— Нет, просто… — она запнулась. — Проветриться хочется. Душно.

Я промолчала, но усмехнулась про себя. Мы обе знали, что она ищет.

Еще через полчаса она отложила платье и встала.

— Я выйду подышать, — сказала она, и голос ее звучал чуть взволнованно. — Посижу на заднем дворе. Одной надо побыть.

Я поднялась, чтобы пойти с ней, но она мягко остановила меня:

— Не надо. Я сама. Посижу немного и вернусь.

Я кивнула, хотя внутри все заиграло от любопытства. Она вышла, прикрыв за собой дверь, и я слышала, как ее шаги затихли в стороне заднего двора.

Я усмехнулась и села обратно. Что ж, если судьба решила дать Лирани шанс на встречу, не мне ему мешать. Я взяла изумрудное платье и принялась заново перешивать кружево на рукавах — к утру оно должно было сидеть безупречно.

Время тянулось медленно. За окном стемнело, в гостиной стало сумрачно, и я зажгла свечу. Шить при тусклом свете было трудно, но я упрямо продолжала — мысль о том, что завтрашний прием может стать для Лирани либо спасением, либо клеткой, гнала меня вперед.

Когда часы на камине пробили десять, я начала беспокоиться.

Она ушла уже почти два часа назад. «Подышать» — это, конечно, хорошо, но два часа? На улице совсем темно, и даже если она встретилась с Марком… Впрочем, я надеялась, что именно это и случилось, но тревога все равно кольнула сердце.

Я отложила шитье и встала, намереваясь выйти во двор, когда услышала шаги на крыльце. Дверь распахнулась, и в комнату влетела Лирани.

Она была взволнована. Вся пунцовая, сбивчиво дышала, волосы растрепались, а на шее не хватало одной ленточки, которую я пришивала к воротнику утром.

Но самое главное — ее губы. Припухшие, чуть красные, будто их целовали долго и жадно.

Я замерла с иголкой в руке.

Лирани встретилась со мной взглядом, и краска залила ее щеки еще гуще. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов.

— Ну, — сказала я, откладывая платье и скрещивая руки на груди. — И как воздух? Хороший? Свежий?

Она всхлипнула — то ли от смущения, то ли от переполнявших ее чувств — и вдруг бросилась ко мне, обняла за шею.

— Саша, — прошептала она мне в плечо. — Я… я не знаю, что делать. Я встретила его.

— Марка? — уточнила я на всякий случай.

Она кивнула, не поднимая головы.

— Он ждал меня. Он видел, как я вышла. Он… он подошел. Мы говорили. А потом… — она замялась.

— Потом ты перестала дышать? — подсказала я с улыбкой. — И он тебя поцеловал?

Она подняла голову, и глаза ее сияли. Сияли так, как описывала Агнесс. Светом, который невозможно подделать.

— Да, — выдохнула она. — И это было… Саша, это было невероятно.

Я улыбнулась, чувствуя, как у самой на душе становится тепло.

— Тогда, — сказала я, беря ее за руку, — завтра у тебя будет не просто выбор между графом и бароном. У тебя будет выбор между долгом и сердцем. И только ты можешь его сделать.

Лирани посмотрела на меня, и в ее глазах я увидела решимость, которой не было еще несколько часов назад.

— Я знаю, — сказала она твердо. — И я сделаю правильный выбор.

— Я верю, — ответила я.

И села обратно за шитье — платье само себя не доделает. А завтрашний день обещал быть очень, очень интересным.

Я отложила иголку и посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. Завтра вставать рано — прием у канцлера начнется в полдень, но подготовка займет несколько часов. Лорд д'Арвиль наверняка уже составил график: когда подавать экипаж, когда являться, кому кланяться, в какой последовательности улыбаться.

— Нам нужно поспать, — сказала я, разминая затекшую спину. — Завтра тяжелый день.

Лирани кивнула, но я видела: она не уснет. Она все еще была там, на заднем дворе, в объятиях Марка. Я оставила ее перебирать в памяти каждое мгновение их встречи — это ее право. Первая любовь не терпит спешки даже в воспоминаниях.

Поднявшись в каморку, которую отвела мне Агнесс, я повалилась на жесткую койку и провалилась в сон.