Шахматная, или Королевская, игра
- -
- 100%
- +
Латинская цитата: «Был некий род игры, в которую прежде играли камешками; древние называли их poleis, то есть городами, а более новые авторы стали называть chōras, то есть областями. Пословицу употребил Кратин в “Беглецах”; на неё намекает Платон в четвёртой книге “Государства”: “Каждое из них — множество государств, а не одно государство, как говорят играющие”. Её приводит Зенодот, хотя и он не указывает смысла пословицы. Поэтому я предоставляю каждому догадываться, что кажется ему наиболее близким к истине. Мне представляется, что её уместно применять всякий раз, когда каждый всеми путями преследует собственную выгоду и всячески расставляет западни сопернику и соискателю. Такая игра обычна при дворах государей и в общественных учреждениях. Из этой игры, по-видимому, произошла та, которую теперь в народе называют шахматной».
То есть: «Пословица гласит: “Мы играем в города”. Ибо это род игры, в которую некогда играли камнями; древние называли их городами, а последующие люди — областями. Эту пословицу следует употреблять, говоря о человеке, который всеми доступными ему способами ищет собственной выгоды и пользы и коварно строит козни товарищу, тоже стремящемуся к своей выгоде, чтобы ему воспрепятствовать. Этот способ игры более чем достаточно распространён при господских дворах, в ратушах и духовных учреждениях. От названной игры, по-видимому, произошли нынешние шахматы».
С другой стороны, игра даёт хорошее наставление к добродетели. Подобно тому как опытный шахматист не падает духом из-за разнообразных неудач и перемен счастья, но умеет разумно и предусмотрительно им противостоять, каждый должен учиться мужественно, однако с должной осмотрительностью и умеренностью встречать все превратности и несчастья человеческой жизни и мудро их преодолевать.
Если же толковать только что упомянутую пословицу Ludimus civitates, или, как выражается Сенека в письме 106, ближе к концу, Ludimus latrunculis — «Мы играем шахматными фигурами», — согласно его наставлению, то она объяснит нам, как обстоит дело с учением. Двое немало трудятся за шахматами, один с большой изобретательностью строит козни другому; и всё же, получая дозволенную радость и удовольствие и хорошо упражняя ум, они не приносят пользы ни самим себе — ведь от этого они не стали ни благочестивее, ни хуже, — ни общественной жизни, но в этом отношении напрасно тратят остроумие и только играют.
Тем самым обозначается, что многие и серьёзные занятия, которые это допускают, например учение, направляют лишь на всевозможные тонкости и изыскания; желают одного того, что способствует изощрению ума и приятно для знания, но в прочем мало приносит пользы. Напротив, то, что служило бы наставлению души, направлению её к добру и тем самым общественной жизни, они оставляют без внимания и совершенно упускают. Это Сенека и намеревался показать названной пословицей в указанном письме, где раскрывает нам правильное применение философии и учения. Иоанн Александр Брассикан, правовед, в «Смешанных пословицах», № 80, объяснил её не вполне. Для дальнейшего размышления приведём здесь также слова самого Сенеки.
Глава 1. Продолжение: игра и человеческий характер
«Мы играем в латрункули: о ненужное истирается тонкость ума. Эти занятия делают людей не добрыми, а учёными. Мудрость — дело более открытое, вернее, более простое. Для доброго ума требуется немного книжности. Но мы расточаем её, как и всё прочее, на лишнее; так поступаем и с самой философией. Как от неумеренности во всём, так страдаем мы и от неумеренности в учёности. Мы учимся не для жизни, а для школы».
Пятое: через эту игру показывается устройство правлений и государств. На это, по сообщению Полидора Вергилия, особенно смотрел её изобретатель. Во второй книге «Об изобретателях вещей», главе 13, сказано: «Он показал, что величие без человеческих сил и поддержки весьма мало значит и столь же мало защищено: через такую игру достаточно ясно обнаруживалось, что короля легко одолеть, если он не бодрствует и его не защищают свои».
То есть: «Изобретатель этой игры хотел словно указать пальцем и наглядно доказать, что величество, власть и высокое положение государя не могут существовать и быть в безопасности без поддержки и помощи подданных. Более того, чужеземцы и враги легко могут его одолеть, если он не будет усердно следить за своей защитой и свои не станут верно его оберегать».
Шестое: из неё можно научиться разнообразным военным замыслам, солдатской сметливости, советам и решениям; это будет достаточно видно из дальнейшего и доказывается Целием Кальканьином в отдельной книге «Об игре в бабки», страница 299.
Седьмое: при помощи игры часто можно испытать и раскрыть душевный склад человека, его желания и то, что он замышляет. Поэтому Овидий в третьей книге «Искусства любви», на странице 440, научив девушку осмотрительно и искусно играть в шахматы, также хорошо предостерегает её в следующих стихах, чтобы во время игры она держалась скромно и не поддавалась страстям: «Стыдно девушке не уметь играть: в игре нередко приобретается любовь. Но малый труд — разумно пользоваться бросками; более важное дело — упорядочить свой нрав. Тогда мы неосторожны и раскрываемся в самом увлечении: через игры наши сердца обнажаются», и так далее.
Это хорошо понимали и готы, бывшие германским народом, как свидетельствует Филипп Меланхтон в третьей книге «Хроники», страница 227, и пользовавшиеся германским языком, как пишут Давид Хитрей в первой книге «Саксонии», страница 3, и Рейнер Рейнекций в своём небольшом трактате о первоначальном происхождении мейсенцев, страница 38. О них можно узнать из следующих слов Олафа Магнуса, гота, архиепископа Упсальского, «О различных занятиях людей», книга XV, главы 12 и 13.
Латинская цитата: «Поскольку в человеческих делах нет ничего труднее, чем понять души и чувства людей, какими суждениями они движимы, или зорко рассмотреть, как, погружённые во всевозможные удовольствия либо печали, они умеют умерять свои страсти, у знатных готов и шведов, желавших достойно выдать дочерей замуж, существовал обычай испытывать нрав женихов разнообразными искусными способами и переживаниями, преимущественно же в игре в латрункули, или шахматы. В этой игре обычно обнаруживаются гнев, любовь, необузданность, скупость, беспечность, леность и многие другие безрассудные страсти и движения души, а также действие и свойства удачи: например, груб ли жених душой, когда внезапно победив, без меры ликует, или умеет осторожнее переносить нанесённые обиды либо скромнее их отвращать, и так далее. Руководствуясь такими признаками, предусмотрительные родители рассудительно устраивали браки дорогих детей, соглашаясь на них либо отказывая».
То есть: «Поскольку в человеческой жизни труднее всего заметить и распознать души, чувства и мысли людей, их намерения, а также точно увидеть, как они умеют держаться и вести себя при чрезмерном счастье или несчастье, знатнейшие роды готов и шведов имели обычай, когда собирались выдавать дочерей замуж, разнообразными способами исследовать и испытывать нрав сватавшихся к ним людей, в особенности посредством игры в камни, или шахмат. Ведь в ней становятся заметны гнев, любовь, легкомыслие, скупость, небрежность и лень, а также иные неразумные движения души вместе с действием и свойствами удачи. Например, не груб ли жених или соискатель, не умеющий сдержать и умерить радость при удаче или выигрыше, либо способен ли он осмотрительно переносить нанесённое унижение и потерю или спокойно и скромно с ними справляться. Благодаря этому предостережению заботливые, рассудительные родители могли хорошо понять, как поступить с замужеством дочерей: принять предложение или отклонить его».
Пример тому — сын французского короля Пипина: не сумев выиграть, он так озлобился на своего противника, что убил его шахматной доской. Для любителей немецких древностей мы приведём здесь всю историю, как она выписана из рукописной Баварской хроники, находящейся в библиотеке Марка Вельзера.
Латинская цитата: «У Окария был сын при дворе Пипина, отличавшийся более добрыми нравами, чем сын Пипина; это питало зависть, поскольку из счастья часто рождается зависть. И когда сыновья названных князей играли в шахматы, сын Окария всегда побеждал сына Пипина. Однако сын Пипина, полагаясь на могущество отца, убил сына герцога ударом в висок».
То есть: «У баварского герцога Окара был при дворе короля Пипина сын, который добрыми нравами и обходительностью далеко превосходил сына Пипина. Из этого немало разгоралась зависть, обычно возникающая из-за благополучия и добродетелей другого человека. Всякий раз, когда сыновья этих двух князей упражнялись в шахматах, сын герцога выигрывал, а сын короля проигрывал. Наконец сын Пипина, уповая на власть и силу своего отца-государя, лишил жизни сына герцога, нанеся ему рану в голову, в висок».
Об этой истории Метелл Тегернзейский, живший около 1060 года, написал в своих «Квириналиях» следующие примечательные стихи: «Равные божественным происхождением, явились два брата — двойное украшение своего рода, славные могуществом в войне и обилием богатств. Молва называет близким им по родству Пипина, отца прославленного Карла, державшего царства сильной рукой. Один был по праву выдающимся графом баварской земли, другой — доблестным герцогом бургундов, могучим в войне: этот народ, воспевая древность, зовёт его ныне Осгерием. Первые среди знатных, допущенные к тайнам совета, они душою поддерживают двор, а руками управляют сражениями. При короле находился юный сын герцога; мальчик впитывал благородное остроумие, свойственное его роду. С ним сходился за доской королевский сын, пока более искусный мальчик быстрее не одержал победу. Побеждённый затеял ссору, возгордившись силою отца, и смертельно поразил его брошенной ладьёй… Поднятого мальчика настигла поспешная смерть. Тайно скрывают кончину…»
Эту же историю, наряду с другими, почти одинаковым образом описывает «Баварская хроника» Андрея, регенсбургского священника, изданная Марквардом Фреером, на странице 17.
Старинная рукописная Баварская хроника сообщает о герцогах Альбрехте и Окаре следующее: «У двух князей был лишь один сын. В юные годы его убил шахматной доской другой молодой князь при дворе французского короля Пипина».
Восьмое: шахматист, даже проигрывая, не несёт ущерба, поскольку по природе игры её следует вести без каких-либо расходов и денежных ставок, о чём напоминалось выше, при третьем свойстве. И хотя ему приходится потерпеть поражение и уступить другому славу победы, винить за то, что недостаточно хорошо расположил и оберегал фигуры, он должен лишь самого себя; поэтому ему нет справедливого основания затевать ссору с противником.
Эти чувства, желания и движения души в двух людях — один из которых держался в игре весьма спокойно и умел обуздывать свои страсти, а другой и в том, и в другом отношении совершенно отпустил им поводья — весьма искусно изобразил мессер Джованни Боккаччо в шестой книге своего «Филоколо», на листе 262, около двух с половиной столетий тому назад. Он родился в 1313 году от Рождества Христова и умер неженатым в 1375 году. Для удовольствия читателя и в заключение двух последних перечисленных полезных свойств мы желаем привести здесь его слова.
Глава 1. Продолжение: Филоколо и Садок
Итальянская цитата: «После этого, когда они вступили в многочисленные и разнообразные беседы, взгляд Филоколо упал в угол помещения, где они находились: там он увидел висящую превосходнейшую и богато отделанную шахматную доску. Увидев её, он сказал: “Господин, любите ли вы играть в шахматы? Я вижу у вас столь прекрасную доску”. Садок ответил: “Да, очень; а ты умеешь играть?” Филоколо отвечал: “Немного умею”. Тогда Садок сказал: “Ну, поиграем вместе, пока не спадёт эта жара и ты не сможешь вернуться в город”. — “Это мне весьма по душе, господин мой”, — ответил Филоколо».
«Садок велел расстелить ковры в прохладной лоджии и принести шахматную доску; один сел с одной стороны, другой — с другой. Они расставили фигуры и начали игру; чтобы та не казалась детской, каждая сторона положила большое число безантов, приготовленных в награду победителю. Так они сели играть: один — чтобы выиграть поставленные безанты, другой — чтобы их проиграть и приобрести дружбу».
«Играя, Филоколо понял, что знает игру лучше смотрителя. Тогда он стеснил короля смотрителя на его месте одной из своих ладей и конём; слева у короля стоял один из слонов. Смотритель же осадил короля Филоколо многими шахами, и тому осталось лишь одно поле для спасения — на пути его ладьи. Но Филоколо, которому надлежало ходить, вместо того чтобы двинуть своего второго коня и дать королю мат, отлично это понимая, передвинул ладью и поставил её на поле, оставшееся для спасения его собственного короля. Смотритель с радостью рассмеялся, увидев, что Филоколо попал в мат, тогда как мог заматовать его самого; дав ему пешкой настойчивый шах, он тут же поставил мат. Придвинув к себе безанты, он со смехом сказал: “Юноша, ты не знаешь игры!” Хотя он хорошо заметил, что сделал Филоколо, но из жадности к безантам допустил это, притворившись, будто ничего не заметил. Филоколо ответил: “Господин мой, так учатся глупцы”».
«Приготовили вторую игру, и число безантов с каждой стороны удвоилось. Смотритель играл искусно, и Филоколо не менее. Смотритель не делал ни одного хорошего хода, не сказав: “Юноша, лучше бы тебе отпустить своего сокола, чем следовать за ним сюда”. Филоколо молчал, показывая, будто очень скорбит о безантах. Доведя игру почти до конца и уже собираясь поставить смотрителю мат, он некоторым движением показал, что видит это, однако свёл партию к ничьей. Смотритель в душе оценил любезность Филоколо, желавшего скорее проиграть, чем выиграть, и сказал себе: “Это благороднейший и учтивейший юноша из всех, кого я когда-либо видел”».
«Снова расставили шахматы для третьей игры и ещё увеличили число безантов. Прежде чем начать, смотритель сказал Филоколо: “Юноша, прошу и заклинаю тебя могуществом всех богов: играй как умеешь лучше всего, не щади меня, как делал до сих пор”. Филоколо ответил: “Господин мой, трудно ученику играть с учителем и не быть побеждённым; но раз вам угодно, я сыграю как сумею”. Началась третья игра, и, после того как играли довольно долго, Филоколо получил перевес. Смотритель, поняв это, начал гневаться, заливаться краской и изощряться, пытаясь своим искусством спасти партию. Но чем больше он играл, тем хуже становилось его положение».
«Филоколо снял слоном его коня и дал шах. Смотритель, безмерно разгневанный этим ходом, больше из-за утраты безантов, чем из-за игры, ударил руками по фигурам и бросил их вместе с доской на землю. Видя это, Филоколо сказал: “Господин мой, поскольку даже самые мудрые имеют обыкновение сердиться за этой игрой, я не считаю вас менее мудрым оттого, что вы разгневались на шахматы. Но если бы вы внимательно посмотрели на игру прежде, чем её разрушить, то заметили бы, что вы ставили мне мат в два хода. Думаю, вы это видели, но из любезности ко мне, притворившись сердитым, захотели проиграть. Пусть же этого не будет. Все эти безанты — ваши”».
«Делая вид, будто хочет сравнять свои безанты с количеством безантов смотрителя, он положил своих втрое больше. Смотритель взял их, притворившись, будто занят другими словами, и сказал: “Юноша, клянусь душою моего отца: на своём веку я играл со многими и никогда не встречал никого, кто поставил бы мне мат в этой игре, кроме тебя; точно так же во все свои дни я не встречал юноши учтивее тебя”».
То есть: «Когда Садок, араб, главный страж башни, где содержалась в плену прекрасная Бьянкофьоре, вместе с Флорио — сыном испанского короля Феличе и возлюбленным пленённой девушки, или Филоколо, как тот тогда назывался, — расположился под сводами башни и они вели многочисленные и разнообразные беседы, Филоколо, увидев в углу на стене драгоценную шахматную доску, спросил стража, любит ли тот играть в шахматы, раз у него висит такая прекрасная доска. Садок ответил утвердительно: он и вправду порою ею развлекается, — и спросил, умеет ли играть собеседник. Филоколо ответил, что немного знает эту игру. “Ну что ж, — сказал Садок, — поиграем вместе, пока жара немного не пройдёт и ты не сможешь поехать обратно в город”. — “Это мне очень по душе”, — отвечал Филоколо».
«Тогда Садок велел разостлать ковры в прохладном, свежем сводчатом помещении и принести шахматную доску. Они сели друг против друга: один с этой стороны, другой с той. Обе стороны расставили фигуры и начали игру; чтобы она не казалась слишком детской, каждый положил некоторое количество золотых монет, которые должны были достаться победителю. Так двое игроков сели, как было сказано, с разными мыслями: один хотел выиграть поставленные деньги; другой — охотно их проиграть, чтобы приобрести дружбу и доверие стража и тем успешнее осуществить свой замысел проникнуть в башню. Уже в первых ходах Филоколо заметил, что знает игру лучше своего противника-стража».
«Тогда он сильно стеснил шахматного короля стража одной из своих ладей и конём, словно заперев его; слева у короля стоял стрелок, или старик. Страж же, напротив, осадил короля Филоколо множеством шахматных фигур и оставил ему лишь одно поле для спасения — если тот перепрыгнет к своей ладье. Но Филоколо, которому принадлежал ход, вместо второго коня, которым он мог бы поставить мат, хотя отлично это видел, поставил свою ладью на то самое поле, которое ещё оставалось свободным для спасения его короля».
«Страж от радости рассмеялся, увидев, что Филоколо, который мог заматовать его, сам оказался заматованным. Он продвинул солдата, или пешку, дал ею шах и мат и проворно придвинул к себе деньги, говоря со смехом: “Юноша, ты не понимаешь игры!” Хотя он отлично заметил, как Филоколо распорядился своими ходами, но из великой жадности к поставленным деньгам не мог так скоро решиться это обнаружить и притворился, будто ничего не заметил. Филоколо ответил: “Господин мой, так дураков следует водить в школу и заставлять платить за ученье”».
«Заново устроили вторую игру и с обеих сторон удвоили прежнюю ставку. Страж играл весьма осмотрительно и проницательно, Филоколо — не хуже. Страж не делал ни одного хорошего хода, не прибавляя: “Глупый осёл, лучше бы тебе отпустить своего сокола, чем преследовать его до этого места!” Филоколо молчал и делал вид, будто потеря денег причиняет ему большую боль. Доведя игру почти до конца, он мог бы очень легко поставить стражу мат; однако, хотя жестом руки дал понять, что отлично видел, как осуществить мат, привёл окончание партии к тому, что никто не выиграл и фигуры были одновременно убраны».
Глава 1. Окончание: ответы на возражения
«Страж отлично заметил любезность Филоколо: тот больше старался проиграть, чем выиграть, — и сказал себе: “Поистине, мне ещё не встречался юноша благороднее и учтивее”. Наконец они снова расставили фигуры для третьей игры и заметно увеличили сумму ставки. Но прежде чем вновь начать, страж весьма настойчиво обратился к Филоколо: “Юноша мой, прошу и заклинаю тебя могуществом всех богов, играй как умеешь лучше всего и не щади меня, как делал в прежних партиях”. Филоколо ответил: “Господин мой, ученику трудно играть с учителем и не быть побеждённым. Но если вам так угодно, я буду делать ходы, насколько понимаю шахматы”. Началась третья партия; после того как они играли довольно долго, положение Филоколо стало лучше».
«Заметив это, страж начал сердиться и краснеть; он призвал на помощь всё своё искусство, чтобы вновь привести испорченную игру в хорошее состояние. Но чем больше он пытался, тем хуже она становилась. Филоколо одним из своих стрелков взял коня и объявил его королю шах. Страж из-за этого хода разгневался сверх меры, больше из-за утраты поставленных гульденов, чем из-за игры. Он так сильно смёл шахматные фигуры в кучу, что доска вместе с фигурами упала на пол».
«Увидев это, Филоколо сказал: “Господин мой, поскольку умные и рассудительные люди нередко сердятся за этой игрой, я не считаю вас менее рассудительным оттого, что вы несколько разгневались на фигуры. Но если бы вы внимательно посмотрели на игру прежде, чем расстроить и перемешать её, то наверняка нашли бы, что могли одолеть меня в два хода. Думаю также, что вы хорошо это заметили, но поступили со мною учтиво и, притворившись сердитым, намеренно захотели проиграть. Однако так быть не должно: все эти деньги ваши”. При этом, делая вид, будто придвигает свою ставку к ставке стража и хочет смешать их, он добавил ещё примерно втрое столько из остальных своих денег. Страж, притворившись, будто обращает внимание на другие слова и дела, проворно придвинул деньги к себе и сказал: “Молодой человек, клянусь душой моего отца, всю жизнь я играл со многими, но ещё никогда не встречал никого, кто поставил бы мне мат в этой игре, кроме тебя. Так же никогда не видел я юноши учтивее”».
Из всего этого видно, насколько эта игра отличается от всех прочих, которые полностью или отчасти подчинены случаю и далеко не достигают её цели и пользы. Это различие хорошо заметили и приняли во внимание Стефан Коста в упомянутом трактате «Об игре», Ламберт Дано в трактате «Об игре в кости» и доктор Генрих Кнауст в своём повторном рассмотрении игры. При этом следует помнить, что числовая игра, отдельный трактат о которой присоединён в конце настоящего описания, принадлежала бы к тому же роду, что и наша игра, если бы теперь была столь же распространена.
Изложенному до сих пор с достаточно основательными доводами о природе и свойствах этого искусства некоторые, среди которых есть лица немалого положения и авторитета, немало возражают. Таковы, вслед за Платоном во второй книге «Государства», король Великобритании Яков I в книжке, которую Его Величество написал сыну Генриху, блаженной и высокочтимой памяти, назвав её «Королевский дар»; также Парис де Путео в трактате «Об игре», № 11; Наварр в «Руководстве исповедника», глава 16, № 3; Олаф Магнус, архиепископ Упсальский, в главе 13 пятнадцатой книги; отчасти также граф Бальдассаре Кастильоне во второй книге своего «Совершенного придворного»; далее Пётр Гейгий в своих последних вопросах, вопрос 10, № 51, и Эмануэль Соарес при слове Ludus, № 197. Прежде чем идти дальше, необходимо ответить им, насколько того требует дело.
Прежде всего нас мало смущает то, что проклятый Магомет, князь сарацин, в своём Алкоране, или книге законов, в третьей и тринадцатой азорах, объявляет эту игру грехом. Ведь и турки придают этой заповеди столь же мало значения, сколько их император Сулейман придавал запрету на изображения и живопись, когда пожелал, чтобы нидерландский мастер Пётр ван Алст написал его портрет, как сообщает Маттиас Квад в конце главы 94 книги «О славе немецкой нации»; или сколько некогда мамлюки соблюдали запрет своего пророка Магомета пить вино, о чём свидетельствует Пётр Мартир Англерийский в третьей книге «Вавилонского посольства», страница 409.
Другие приводят закон императора Юстиниана из новеллы 123, главы 10, и Auth. Interdicimus, C. de Episcopis et Clericis, ссылаясь на слово tablizein, ad tabulas ludere, то есть «играть на доске»: кажется, что под этим также подразумеваются шахматы, или шахматная игра. Но о том, что оно означает в точности, пишет Кюжа в объяснении указанной новеллы 123. Кроме того, не говоря о других возражениях, из закона и конституции того же императора, содержащихся в законе 34, § 1, C. de Episcopali audientia, ясно, что наша игра здесь вовсе не имеется в виду. Там установлен сходный запрет, но одновременно изложены его причины, которые никоим образом не подходят к шахматам и не допускают такого приложения. Что думают о шахматах глосса и другие выдающиеся юристы, мы уже упоминали выше, при втором свойстве.
В-третьих, некоторые хотят вовсе выбить дно у бочки, утверждая, что в этой игре невозможно получить предполагаемое удовольствие души: напротив, помимо утраты благородного и драгоценного времени, которое приходится тратить на изучение игры и которое можно было бы полезнее употребить на другие дела, душа испытывает тягость и перенапряжение. Но они не смотрят на искусство, то есть на усвоенный и укрепившийся навык мастера, который, не досадуя, всегда находит в нём по сердцу своему радость и указанное выше достойное удовольствие. Им справедливо ответить словами Генриха Порсия, правоведа, из второй книги «Эпиграмм»: «Невеждой в искусстве окажется тот, кто презирает подлинное искусство: ведь менее знакомое и нравится меньше». То есть: «В том, чего не испытал как следует, редко дашь хороший совет».
Правда, следует признать, что начинающий игрок не сразу соберёт плоды этого искусства. Но если он пожелает обдумывать и соблюдать правила и наставления, которые мы для его пользы последовательно изложили в этой книге, мы не сомневаемся, что он постигнет и усвоит это искусство с небольшим трудом и затратой времени, так что и в этом отношении у него будет тем меньше оснований жаловаться — или вовсе не будет их.