Пятая башня
- -
- 100%
- +
Хонза в очередной раз приложился к «пушке». Грянул выстрел.
***
Тяжело дыша, Векша проводил взглядом исподлобья, — сквозь пот, катящийся по ресницам и щиплющий глаза, — сову, парящую высоко над рекой,
Упыри больше не пёрли прямо в лоб. Стая разделилась: часть продолжала с воем лезть на обороняющихся, другие же метнулись в стороны, обтекая караван широкой дугой, словно волки, заходящие с флангов.
Лошади бесились, вставали на дыбы, рвали постромки. Одни розвальни качнулись, накренились… и с грохотом перевернулись. Полозья взрыли лёд, разбрасывая снежную крошку и мелкие осколки.
Векша увидел бегущие по льду трещины. Лёд стонал под тяжестью мечущихся тел, под копытами и под падающими санями.
Векша бросился за упырями, и почти сразу увидел, как от гурьбы бегущих отделилась знакомая фигурка.
Соларийка. Она мчалась, закрывая собой женщину с ребёнком. В руках соларийка недотёписто сжимала вилы. За ними, шагах в двадцати, скачками нёсся упырь.
Трещина под ногами бегущих женщин ожила. Блеснула тёмной полосой, потом начала неумолимо расходиться. Солайрика споткнулась, едва не упала. И в тот же миг её настиг упырь.
Векша уже было решил, что соларийке конец, но та внезапно развернулась, выставляя вилы перед собой, подобно копью. Упырь с разбегу насадил себя на железные зубья. Лезвия с хрустом пробили рёбра. Тварь завыла, забилась в агонии, но вместо того, чтобы отступить, яростно рванулась вперёд, насаживаясь глубже. Зубцы вил вышли у него из спины.
Соларийка не удержала равновесия, и они с упырём рухнули на лёд. Девушка с криком принялась отчаянно пинать тварь по морде.
И в этот момент раздался протяжный треск.
Векша был уже совсем близко, когда чёрная паутина разломов разбежалась во все стороны от места падения. Тёмная вода хлынула на поверхность, заливая снег. Лёд начал проседать, наклоняться.
Векша подоспел в последний миг. Косой удар пришёлся точно в основание шеи упыря. Голова твари мотнулась и повисла, продолжая скалить зубы. Тело, насаженное на вилы, дёрнулось и обмякло.
И тогда время замедлило свой бег.
Векша увидел, как солайрика подняла на него глаза. В них не было страха, лишь… удивление? Словно она осознала, что последним, что ей суждено было увидеть в жизни, станет его виноватое, беспомощное лицо.
Соларийка протянула к нему руку.
Векша рванулся навстречу, выронив косу, отчаянно пытаясь дотянуться до неё в ответ. Их разделяли всего два коротких шага. Пальцы уже почти соприкоснулись.
И в следующий миг соларийка беззвучно провалилась под лёд.
***
Овод, тяжело дыша через рот, навис над корчащейся тварью. Не дав ей извернуться и вцепиться ему в ногу, он быстро вывел на её теле вражбицкий знак. Упырь содрогнулся, издал хриплый звук и замер. Его мутные глаза слепо уставились в седое небо.
Овод осел на одно колено. Голова шла кругом, перед глазами плясали цветные пятна.
Нельзя было терять сознания… Вокруг царила неразбериха. Убитых людей больше, чем упырей, хотя последних было куда меньше изначально.
Овод водил вокруг взглядом. Всё глохло, будто доносилось из-под толщи ледяной воды.
Над ним склонился Хонза. Алхимик что-то говорил, но слова тонули горячем вареве мыслей и расплывались, не достигая разума. Хонза закинул руку Овода к себе на плечо и потянул, помогая подняться. Они вдвоём начали отступать.
Сбоку выступил очередной упырь. Хонза крякнул, и Овод рухнул на лёд, больно ударившись челюстью.
Вот и всё, значит?..
Овод повернулся, ожидая встретить над собой раскрытую пасть, но вместо этого увидел, как Ярмола с размаху втыкает горящий факел упырю в морду.
— Назад! — вопил мальчишка, больше от ужаса. — Назад! Повелеваю силой Господа, назад!
Упырь выбил факел и с оплавленной, дымящейся мордой ринулся на мальчишку. Но Хонза уже успел подняться и с разбега врезался твари в ноги, опрокидывая её на лёд.
Ярмола не растерялся: отскочил в сторону и, пока упырь не изловчился, быстро вывел на его спине один из благословляющих знаков — слабый, но вражбицкий, как Овод поймёт позже.
Тварь ткнулась мордой в лёд и забилась в судорогах, скребя когтями по льду.
Ярмола перевёл зарёванный взгляд с поверженного упыря на Хонзу, потом на Овода. Криво усмехнулся дрожащими губами. И его снова вырвало.
***
Векша рухнул на живот и заскользил по льду, вытянув руки вперёд.
— Сука!
Пальцы вцепились в ткань у соларийки на груди. Векша дёрнул её на себя, вода разлетелась ледяными брызгами. Соларийка вынырнула из полыньи наполовину, судорожно кашляя и хватая ртом воздух.
Векша ушёл по грудь в обжигавшую черноту следом за ней. Лёд предательски проседал, угрожающе треща. Свободной рукой Векша вцепился в край льдины, напряг все мышцы и, рыча сквозь стиснутые зубы, выволок соларийку на твердь.
Пар от дыхания валил густыми клубами. Изо рта соларийки вырвался хриплый, надрывный кашель, будто её лёгкие пытались вытолкнуть из себя саму смерть.
Векша оглянулся: упырь, всё ещё насаженный на вилы, соскользнул в воду. Черенок вил тонул, уходя в чёрную полынью.
Не теряя ни мгновения, Векша поднялся на колени, рывком сорвал с соларийки промокшую верхнюю одежду. Сбросил с себя тулуп, накинул ей на плечи и крепко запахнул. С головы сорвал меховую шапку и нахлобучил соларийке на голову, закрыв мокрые волосы.
— Не спать! — рявкнул.
С её посиневших губ сорвался лишь тихий, надрывный стон.
— Шевелись! — он завёл её руку себе за голову, обхватил под спину. — Давай, дрыгай ногами, не то замёрзнешь насмерть, поняла?!
Они поволоклись по льду, оскальзываясь и тяжело дыша.
— Проклятье… — вырвалось у Векши сквозь зубы. — Не вздумай… Падла!
Последние слова он бросил самому себе.
Он из последней могуты сдерживал обращение, жгущее вены.
***
Ярмола, спотыкаясь на подгибающихся ногах, плёлся следом за Хонзой и темноволосым вражбитом, имени которого он так и не узнал. Хонза тащил того на себе; до берега, где уже сбились в тесную кучу уцелевшие, оставалось всего ничего.
У костра суетились люди. Дым стелился по земле, смазывая очертания фигур.
Ярмола не отрывал взгляда от спины вражбита.
В голове не укладывалось! Этот человек не только почуял упырей заранее, но и спас стольких от верной гибели! А он сам… он, волетворец, только и делал, что трясся от страха.
Им с сызмальства вбивали: вольные вражбиты — нечестивцы и мерзкие подлецы, наживающиеся на чужом горе. Да только ни этот вражбит, ни Векша не походили на злодеев.
Злодеи ведь не прикрывают собой чужих жён и детей?
Ярмола обхватил себя за плечи, чувствуя, как внутри снова разрастается стыд.
Все эти годы он так упорно учился, оттачивал знаки, стремился стать лучше. И что в итоге? Очередное сражение, настоящие упыри — а он лишь рыдал и блевал!
Даже простые мужики с топорами и вилами сделали больше, чем он.
— Я их не вижу… — прохрипел вражбит.
— Должны быть здесь, — упрямствовал Хонза. — Где же им ещё быть?
Они принялись расспрашивать выживших, не видел ли кто Векшу и солайрику. Но люди только качали головами, отводя глаза.
Неожиданно к ним подбежала женщина, прижимающая к груди зарёванную девочку.
— Тот зверь, — женщина рухнула перед вражбитом на колени, словно узрев пред собой восставшего пророка Ила. — Он гнался за нами. Был так близко, так близко… твоя жена, господин. Она помогла нам уйти. Но сама… сама… я видела, как она… ушла под лёд.
Ярмолу пошатнуло. Он вообразил, как соларийка проваливается в чёрную воду, захлёбываясь ледяным ужасом. Какая страшная смерть! Несчастный вражбит! Наверное, он вот-вот рассудка лишится от горя!
— Мне жаль… — Ярмола попытался коснуться его плеча, но вражбит уже зашагал дальше.
Спустя время им удалось отыскать его серую кобылку. Та была цела, лишь дрожала от холода и нуждалась в уходе. Лошадь Хонзы они нашли раньше, ещё на льду; бедняжка переломала ноги, и помочь ей было уже нельзя.
Конь Ярмолы исчез без следа. Либо ушёл в лес, либо его увели. Ярмола всей душой надеялся на второе: что с конём всё было в порядке, и о нём уже было, кому позаботиться.
Пока он метался в мыслях, вражбит вдруг достал нож и провёл им по ладони, пуская кровь. Затем ещё раз, глубже.
Ярмола в отчаянии кинулся к нему, перехватывая руку.
— Господин вражбит! — ноги у него подкосились, и Ярмола повис на нём всем весом. — Не надо! Твоя жена хотела бы, чтобы жил!
— Не мешай! Чтоб тебя!
— Я не позволю! Это грех! Грех смертный!
Вражбит ударил его наотмашь.
— Кончай истерику. Возьми себя в руки и займись лучше делом. Многим здесь требуется твоя помощь. А я всего лишь подаю знак этому уроду. Раз он почуял тогда — почует и теперь.
— П-почует что? — пролепетал Ярмола, держась за горящую щёку. — О чём ты, господин?
Вместо вражбита ответил Хонза:
— Эрхва в его крови. Векша должен её учуять.
Эпизод 19. Соглашение
В келье мерцали свечи из пчелиного воска; их зыбкое сияние скользило по вытканным на гобеленах ликам сестёр-мучениц, позолотой высветляло церковную утварь, выставленную ровными рядами на поставцах. Пылинки брезжили в воздухе, пропитанном запахом полыни, можжевельника и болотного аира.
Гробовщик не сводил взгляда с переплёта старого служебника.
Вражбитка, зовущая себя Таволгой, стояла возле подвешенной клетки с совой и держала за хвостик очередную мёртвую мышь, опуская между прутьями.
— Хочешь жить? — спрашивала вражбитка, чуть склонив голову набок; кормление птицы явно занимало её куда больше, нежели ответ Гробовщика.
— Хочу, госпожа. Всем сердцем хочу.
Гробовщик стоял на коленях с мятой шапкой в руках, ожидая приговора.
Сова в клетке щёлкнула клювом, жадно сминая мышиные косточки. Медовое пламя свечей дрогнуло, отбрасывая на стену колышущуюся тень птицы.
Гробовщик судорожно сглотнул. Облик вражбитки поневоле навевал ему мысли о тех несчастных, что томились за решётками в сырых подвалах обители. И этот её гадючий взгляд, обращённый вглубь себя, а не вовне. От него кровь стыла в жилах.
— Старый игумен оказался совершенно плох, — утомлённо продолжала Таволга. — Посему мы заключим соглашение с тобой. Отныне ты — настоятель Могута. Продолжай вести дела обители так, как они велись прежде.
Гробовщик сглотнул, проталкивая ком в горле.
— Не взыщи, госпожа… да не удержусь, спрошу: ради чего?
— Тебе надлежит обеспечивать моего господина людьми — теми, кого обитель примет под своё покровительство и кого ты изволишь признать… надлежащими.
— Обеспечивать?! — Гробовщик сделал над собой усилие. — Но на что могут сгодиться безумцы и убогие?
Таволга впервые обратила на него взор, и Гробовщик внезапно отметил, что её лик и этот глубоко посаженный, устремлённый сквозь него взгляд поразительно сродни облику одной из старших сестёр-мучениц, запечатлённых на иконах.
— Это уже не твоего ума дело, отец настоятель.
Гробовщик потупился. Удары сердца гулом отзывались в горле.
— Слушаюсь, госпожа. Исполню всё, как пожелаешь.
— Я оставлю здесь своих людей. Прошу тебя оказать им надлежащее попечение. Не тревожься: они лишены языка, дабы не обременять окружающих излишними речами.
Гробовщик склонил голову ещё ниже, почти касаясь бородой пыльного пола.
— Позволь мне ещё одно слово, госпожа.
Таволга некоторое время молчала, продолжая кормить сову; затем, словно опомнившись, с лёгким досадливым вздохом прервала своё занятие.
— Говори.
— Зверь, которого вы изволили доставить с господином Лесьяром. Не виверна ли это? В старинных летописях мне доводилось встречать подробные описания. И ещё — Векша… он ведь альв. Если не сочтёшь мою дерзость предосудительной, госпожа, удостой меня хотя бы кратким просвещением.
Сова вновь щёлкнула клювом.
— В тебе обнаружился куда более изощрённое разумение и пытливость, нежели я полагала. Служи прилежно, отец настоятель; и, быть может, со временем тебе будет даровано нечто большее, чем жизнь и золото — несравненно больше.
Таволга отошла от клетки и опустилась на скамью.
— Стало быть, облик Векши тебя не устрашил?
— Устрашил, госпожа, не стану отрицать! Признаться, я изрядно смутился и едва не потерял самообладание. Однако при тебе упоминать подробности представляется мне несколько неловким.
Таволга усмехнулась, выдерживая грань между надменностью и скучающей уверенностью. В светлых глазах вражбитки плавилась злая горечь.
— Любопытно. Что же, присаживайся, отец настоятель. Или тебе угоднее продолжать беседу, оставаясь на коленях?
Гробовщик замешкался, почуяв неладное.
— Кхм… признателен, госпожа.
С тяжёлым пыхтением он поднялся.
Птица в клетке не сводила с него взгляда, прикидывая, не он ли станет её следующим уготовленным лакомством.
***
Векша сползал по склону, прижимая одной рукой к груди охапку сухих веток, другой — волоча за собой еловые лапы.
В глубине прибрежного оврага, где склон делал небольшой изгиб, густо разросся молодой ельник: плотная стена невысоких елей, пихт и ивняка. Ветви их переплетались столь тесно, что образовывали собой настоящий живой шатёр.
С одной стороны шатёр надёжно прикрывал крутой глинистый склон, увенчанный нависающим снежным карнизом. С другой стороны высилась завеса еловых лап, отяжелённых снегом, спускавшаяся до самой земли и образовывавшая низкие арки и узкие тоннели.
В щербатых кронах завывал ветер, касаясь земли стылым дыханием.
Векша наткнулся на это место случайно, стремясь оторваться от толпы уцелевших. Глаза его вновь потемнели. Не желая разделять участь упырей, обезглавленных на льду, он предпочёл укрыться в лесу.
Только вот имелось одно большое и увесистое «но».
Вернувшись в укрытие, Векша пригнулся, ныряя под тяжёлые снежные ветви и раздвигая их плечом. Выпрямляясь и выискивая взглядом соларийку, Векша вдруг ощутил, как сердце его сжалось от тревоги: что если соларийка околела, пока сидела одна? Если он задержался слишком долго, и после всего, что случилось на льду, она просто потеряла сознание и…
Что-то твёрдое с хлёстким ударом врезалось Векше прямо в лицо.
— А-а-а! — он признал отчаянный крик соларийки.
Удар пришёлся Векше в скулу и висок. Векша пошатнулся, в глазах его вспыхнули искры. Охапка хвороста выскользнула из рук и рассыпалась по снегу.
Векша вскинул ладонь, обиженно ограждаясь от дерзкого нападения.
— Какого хрена ты творишь?! — залаял он.
Солайрика стояла перед ним, обеими руками сжимая обломок елового сучка. Шапка съехала ей на брови, мокрые волосы липли к вискам. Соларийка сапно дышала, будто это она, а не он только что наламывала сучья без топора.
— Прости, — сбивчиво пробормотала она. — Я думать, ты… упырь.
— Да я всего на три шага отошёл! — Векша показал когтистой лапой нужное число, на случай, если она окончательно выстудила себе мозги. — На три, мать его, шага! Бездушная ты баба!
— Прости… — соларийка неуклюже пошатнулась и выронила сучок. — Мне холодно.
Векша выругался. Соларийка выглядела оглушённой, и как бы он ни силился по-настоящему злиться на неё не выходило.
— Я же сказал тебе расчистить землю, — сменил тему Векша. — Но нет! Ты предпочла залепить мне по морде! Знаешь, пока ты нисколько не оправдываешь усилий, на тебя затраченных!
Векша быстро разгрёб снег, смахнул верхний слой мокрой хвои, освобождая небольшой круг для костра. Снизу уложил сухой хворост и тонкие ивовые ветви, сверху крест-накрест — более толстые еловые сучья.
— Упырь, — ворчал он себе под нос. — Совсем глазами обнищала? Эй! Иди сюда. Лезь мне в поясную сумку. Достань ту штуку…
— Где мы?
— Соберись. Помоги мне развести огонь. Обойдёмся без вражбицкого пламени. Оно тут всё спалит, глазом моргнуть не успеем. А потом снова таскаться по лесу за хворостом и получать от тебя по морде. Суй руку, чтоб тебя!
Соларийка дрожащей рукой выудила из его поясного кошеля, где Векша хранил трут, кремень и кресало, предмет, который он похитил у неё не так давно.
— Моя зажигалка, — ахнула соларийка.
— Стой рядом, будешь закрывать от ветра.
Соларийка встала вплотную. Векша разжёг огонь и принялся раздувать, осторожно подбрасывая тонкие веточки одна за другой. Костёр оживал, потрескивая и разливая вокруг себя мягкое, спасительное тепло.
К запаху снегу и смолы примешался густой дым и аромат нагретой хвои.
Стоило пламени разгореться, как солайрика осела, ударившись спиной о дерево.
— Тпру, — Векша выбросил руку в сторону, хватая её и не давая удариться головой. — Что на этот раз?
Векша отдёрнул руку, внезапно осознав, что коснулся её когтями. На мгновение он позабыл, что не стоило так запросто размахивать ими направо и налево.
Вот уж вышел бы казус, задень он её по шее. Вражбит с алхимиком были бы в восторге!
— Вставай, — Векша заставил соларийку подняться и прислониться к стволу дерева. — Жди, почти готово.
Соларийка кивнула, но её взгляд всё равно уплыл куда-то в сторону.
Векша быстро разложил у костра еловые ветви, укладывая их толстыми концами в одну сторону. Сверху набросал мягких еловых лап. Слой получился плотный, в две ладони толщиной. Векша прошёлся по нему ногами, утрамбовывая. Подстилка улеглась ровным ковром, колючая, но достаточно мягкая и, главное, удерживающая тепло за счёт воздушной прослойки между ветками.
Солайрика обессиленно опустилась на лапник. Села, поджав под себя ноги, и потянулась к огню.
Векша поставил рядом с костром пару жердей, устроился чуть в стороне и несколько мгновений молча смотрел на соларийку.
— Сейчас я тебе кое-что скажу, — он шмыгнул носом. — Тебе это не понравится. Но так дело не пойдёт. Одежда тянет холод.
Соларийка подняла виноватый взгляд.
Векша замялся. Он и сам не понимал, кто из них был больше смущён: она, потому что не догадывалась, к чему он клонит, или он — потому что она смотрела прямо в его чёрные глаза и, кажется, вовсе не боялась.
— Э-э… — Векша указал на неё когтем. — Снимай.
Соларийка не шелохнулась.
Векша горестно вздохнул и начал первым стягивать с себя остатки одежды.
— Нам надо идти? — уточнила соларийка.
Векша снял рубаху, оставаясь обнажённым по пояс. Кожа на груди и плечах сразу покрылась мурашками.
— Разумеется. Прямо сейчас. Я голый, ты в бреду — самое время устроить переход, — он сердито швырнул ей рубаху. — Ты спереди, я сзади с голой задницей. Ну?
Соларийка с усилием поймала тряпку негнущимися пальцами. Векша некоторое время наблюдал, как она скованно пытается сообразить, что ей нужно делать.
— Нет, ну это ужу курам на смех…
Векша придвинулся ближе и приподнял тулуп на плечах соларийки, прикрывая её от ветра. Их лица оказались совсем рядом, дыхания смешались. Векша почувствовал металлический привкус речной воды в её мокрых волосах, и солоноватый запах женского пота под ним.
— Что… Овод? Хонза? — промямлила соларийка, неуклюже возясь с одеждой.
— Не знаю. Где-то там. Что с ними будет? Управятся… как-нибудь.
Соларийка с блаженным любопытством смотрела ему в глаза, не отводя лица, в своём бреду не помня ни про наготу под распахнутым тулупом, ни про то, что ей следовало бы вопить от страха или отвращения.
Векша внезапно опомнился: его глаза были черны и непроницаемы, и она не могла отследить в них направление его взгляда. Стараясь не выдать себя ни единым лишним движением или напряжением, он опустил взгляд и уставился на обнажённую грудь.
Он ждал, что в нём вспыхнет прежнее влечение, да только не вышло. Нечто тёмное и непреклонное тяжёлым ударом низвергло этот порыв. Глухая боль с пустотою сжали его грудь, отнимая дыхание.
И вместо женского тела в его руках ему внезапно привиделась сама жизнь, дерзновенная в своей наготе, трепещущая и беззащитная. Среди той опустелости, к которой он давно привык. И в то же время — ничто и всё одновременно, сродни тем бездушным деревянным фигуркам, что он вырезал и бросал в огонь.
Творить, не разрушая… неужели это способно дарить такой трепет и восторг?
Но к чему всё это? Что он здесь делал, вместо того чтобы прикрывать вражбита? Ведь именно он был ключевым звеном в этом задании.
В груди плотными корнями расплеталась суровая нежность, сродни той святости, о которой говорилось в церковных книгах.
— Спасибо, — голос соларийки извлёк его из бездны раздумий. — И прости.
— А? Ага… Будешь должна.
Соларийка уже почти натянула верхнюю одежду, когда вдруг снова спросила:
— А это больно?
— Больно что?
— Твои руки.
Она высвободила руку и коснулась его ладони. Векша едва не выронил край тулупа.
— Пальцы. Когда, эм… — она показала, как они вытягиваются. Наверное, имея в виду когти.
— Больно. Но я привык.
Она перехватила у него край тулупа, и Векша поспешно отодвинулся, принявшись развешивать мокрую одежду на жердях.
— Ноги тоже? — шмыгнула носом соларийка.
— Ноги?
Она шевельнулась, показывая «когти» на ногах.
Векша уже хотел возмутиться, что он ей не барсук, но вовремя прикусил язык: для человека, который ничего об этом не знал, вопрос был вполне разумный. Векша невольно усмехнулся, и тут же стушевался.
В обличье альва его улыбка обычно вызывала у людей не смех, а панический вопль и желание упасть пластом.
Но соларийка неожиданно усмехнулась, словно её саму развеселило то, как он мог выглядеть с когтями на ногах. А затем и вовсе зашлась в хохоте, который Векша поначалу принял за надрывный кашель.
Видать, она окончательно отморозила остатки рассудка.
— Векша, — с трудом выговорила она сквозь смех, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.
Мда. У неё начиналась истерика.
— Эм… да?
— Ты… ты есть смех. Очень смех. Ты сидеть. Сидеть как…
Векша нахмурился, всё ещё сидя на карачках, сгорбленный, с её мокрой одеждой в руках. Ему неожиданно пришло в голове, что хуже, чем испуг женщины перед твоим истинным лицом, — её насмешка.
— Судя по твоему смеху, тебе немного осталось…
— Сколько надо ждать? — отсмеявшись, спросила соларийка, опуская взгляд в огонь. Глаза у неё сделались влажными и осоловелыми. Ещё немного, и хлопнется в обморок.
Векша глянул на свои руки — на обеих ещё держались когти.
— Не знаю.
Оставалось лишь надеяться, что вражбит был ещё жив. Иначе весь замысел Хозяина полетел бы к химерам под хвост.
Надо было оставаться на льду. Надо было.
Морду и грудь жгло жаром от огня, спину и задницу драл холод. После боя всё тело ныло, будто его били батогами: мышцы ныли, ушибы пульсировали, а в голове стоял гул.
Пальцы тоже почти онемели, кровь в жилах текла медленно, густея от усталости. Мысли тоже.
— Мне жарко, — вдруг сказала соларийка.
Векша отвлёкся от размышлений.
— А?
Как ей могло быть жарко?
Соларийка распахнула тулуп.
— Жарко. Не могу дышать.
Векша вскочил, будто перепуганный девственник в первую ночь, не зная, за что хвататься.
— Нет, нет, нет, нельзя…
Ну разумеется, её тело остывало быстрее, чем успевало согреться. Сердце едва стучало.
Векша быстро подполз и сел рядом. Накинул на них сверху тулуп и, не дожидаясь, пока соларийка опомнится, попытался устроить её поудобнее. Соларийка тем временем настойчиво пыталась раздеться.
— Холод тебя обманывает. Тебе не жарко. Не двигайся. Хватит.
Он принялся растирать её плечи и руки поверх одежды.
— Дыши, чтоб тебя!
Соларийка продолжала слабо вырываться, бормоча, что ей жарко, и что она сейчас сгорит. Постепенно её дыхание стало глубже и ровнее, а попытки высвободиться свелись лишь к мотанию головой.
Векша прижал её крепче, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы.
Его собственное тело отзывалось чересчур болезненно на возвращающееся тепло: тысяча мелких иголок разом впивались в замёрзшую кожу, мышцы и жилы. Сначала было невыносимо вовсе: каждый прилив крови отдавался колющей, резкой болью в спине, избитых руках и ногах. Но постепенно боль отступала, растворяясь в густом, зреющем жаре.
Векша начинал понемногу приходить в себя. Усталость тяжелила позвоночник, но вместе с ней оттаивало и тело. И в подобном расслаблении таилось тихое, постыдное наслаждение — от одного лишь присутствия живого, хоть и трясущегося всем телом, существа под боком.
И тогда над головой раздался хлопок крыльев. Сова чёрной тенью опустилась на ветви и уставилась на них сквозь переплетение сучьев.
Векша уставился на птицу исподлобья, напрягшись всем телом, будто перед ними предстала самая лютая из всевозможных угроз.
Таволга взирала на них огромными неподвижными глазами, утопленными в пернатую маску лицевого диска, и видела всё. Видела, что он оставил вражбита на льду. Видела всё до конца и знала, что он заходит в своей дерзости слишком далеко.