Пятая башня

Эпизод 20. Delirium

— Не мог бы ты прекратить? — неуверенно попросил Ярмола. — Право же, не стоит уродовать чужие стены.

Векша искоса взглянул на волетворца, отвлёкшись от броска ножом в воображаемую цель.

Ярмола заметно стушевался, но взгляд выдержал.

— Как прикажешь, обладатель самой увесистой мошны в нашем кругу, — проказничая, Векша прижал ладонь к сердцу, словно присягая на верность.

Он плюхнулся на лавку, выудил из поясной сумки точильный брусок, положил его на стол и лениво повёл по нему лезвием.

Голова у него уже который день трещала по швам, и он не знал, чем себя занять.

— Подумать только, — Векша шмыгнул носом. — Стоило помучиться на льду, чтобы теперь лакомиться рябчиками на ужин.

Ярмола страдальчески замешкался, прежде чем вернуться к делу. Волетворец был занят тем, что растирал в ступке семена для лекарства, которые он готовил для соларийки.

— Надеюсь, это место вас устроит. Признаюсь, это наилучший постоялый двор, какой только мне удалось сыскать в городе.

— До княжеских палат, разумеется, не дотягивает, да и ладно, — с нарочитой серьёзностью отозвался Векша. — Жить можно.

— Неужели тебе доводилось там бывать?! — юноша изумлённо округлил глаза.

Векша покрутил лезвие, разглядывая его край.

— Было дельце. Шатался там с бродячей труппой. Мы ставили балладу о Верности Кипариса, написанную в Эпоху Раздора, будь она неладна.

Лицо Ярмолы вытянулось, и он стал похож на растерянного вьючного ослика.

— Неужто ты и впрямь там бывал? Прошу, извини, я такой рассеянный… не напомнишь ли, какую именно роль тебе довелось исполнять?

Сбившись с ритма, Векша перестал водить лезвием по камню и перевёл взгляд на волетворца.

— Парень, ты сейчас серьёзно или издеваешься? По-твоему, я похож на скомороха?

— Осмелюсь заметить… тебе пошёл бы колпак с бубенчиками. У тебя весьма выразительные черты лица.

Векша прищурился. Юноша настойчиво ему кого-то напоминал.

Пока Ярмола заметно нервничал, Векша, пристально наблюдая за ним, вдруг почувствовал, как его память проясняется. Нет, этого быть не может! Дело происходило в столице, когда он сопровождал Хозяина несколько лет назад.

Этот мальчишка был при дворе государя.

— Эй, да ты ведь… — Векша запнулся. — Государев байстрюк. Я тебя вспомнил. Значит, эдак тебя спровадили? Сослали в монастырь, обрядив волетворцем?

Ярмола подскочил, будто его ужалило.

— Нет, прошу тебя! Заклинаю, не произноси этого вслух, не выдавай меня! Я… право же, затрудняюсь внятно объяснить, но… умоляю…

Векша затих, поражённый тем, что случайно сковырнул чужую тайну. Впрочем, пользы в этом не было: мальчишка был бесполезен, как снег на проталине, серый и убогий. Ещё тогда, при дворе, к нему относились с явным презрением. И неудивительно: государь зачал его с какой-то то ли прачкой, то ли кухаркой. Странно, что его вообще пощадили в младенчестве.

И всё же, увидеть государево семя здесь, среди простонародья…

Вот почему на подвеске у Ярмолы две нити: красная — знак волетворца, прошедшего обучение, золотая — покровительство самого государя. Последняя милость перед тем, как бросить незаконнорождённого сына на растерзание судьбе.

Векша сжал рукоять ножа. Если мальчишка вспомнит, где уже видел его раньше, — и, главное, с кем! — могут возникнуть неприятности. Оставлять его в живых теперь было недопустимо.

В горницу шумно ввалились Хонза с Оводом. Они бросили вещи на стол.

— Ну и что сказали в кузнице? — Векша принялся водить лезвием по бруску, украдкой подмигнув мальчишке.

Ярмола всё ещё выглядел встревоженным, но прикусил губу и опустил взгляд.

Подумать только, какой живучий сопляк! Его губил собственный отец, эрхва в его крови, упыри на льду. А он всё ещё цеплялся за жизнь, словно вьюнок. Такой даже топтать жалко.

— Теперь у нас хватит и денег, и времени, — Хонза стащил валенок, принюхался и горестно вздохнул. — Можно спокойно работать, не думая о заработке. Спасибо за это Ярмоле.

— И сколько времени это всё займёт?

— Ну, надеюсь, с вашей помощью, трёх вражбитов, мы управимся за месяц, — Хонза высморкался в утирку. — Главное, не взорвать кузню на тестовых этапах.

Векша с должным впечатлением кивнул, про себя думая, что Хозяин будет не в восторге. Если брать в расчёт, что через месяц начнётся весенняя распутица, а реки ещё не полностью очистятся ото льда — ждать придётся конца весны.

Проклятье! Его задание становится длиннее с каждым днём!

— Хозяин постоялого двора не спляшет от радости, если мы у него до лета задержимся. Ему бы серебро считать, а не нашу братию кормить-поить без меры.

— Не придётся, — Овод рылся в своих вещах. — Выдвинемся, как только закончим.

— Напомни, сколько нам добираться до Галлу-Дар?

— Пусть это будет для тебя приятной неожиданностью.

Векша поковырял в носу.

— А мне, знаешь ли, милее без домыслов.

— Как Татьяна? — внезапно спросил Овод.

Векша растерянно помолчал, не ожидал, что Овод так резко сменит тему.

— Ей заметно полегчало. — поспешно и чуть запинаясь проговорил Ярмола. — Да, и я позволил себе отослать помощницу, чтобы она могла передохнуть. Мне осталось закончить приготовления, и я непременно пробуду при вашей спутнице всю ночь.

— Я могу подежурить, — предложил Овод.

— Нет, господин вражбит, на тебе самом лица нет. Тебе самому следовало бы отдохнуть. Я, право же, управлюсь…

Векша припомнил, как они заселились на постоялый двор: после бани соларийка заметно ожила и даже сидела с ними за ужином. Можно было решить, что, оказавшись в безопасности, она пошла на поправку.

Тогда за столом Векша не знал, о чём говорить, и всячески пытался разгонять гнетущее молчание пустой болтовнёй:

— Почему не подашься на службу к государю? — допытывался он у Овода, обсасывая мясо с косточки. — Ходил бы всегда сытый, одетый, и не пришлось бы шататься по деревням, выгребая упырей их нужников. Есть ведь занятия и посолиднее. Как у того же Ярмолы.

— А ведь и впрямь! — подхватил юноша, от волнения позабыв про еду. — Подобных мастеров нарасхват берут! Стоит лишь пройти надлежащее посвящение в церкви и, разумеется, принести присягу Государю в храме Бессмертных.

Векше было занятно наблюдать, как по-разному люди относились к вражбитам и волетворцам. Последних превозносили, чуть ли не в ноги кланялись, боясь лишний раз взглянуть им в глаза. Первых же призирали, считая подонками, которые чуть ли не в дёсны лобызались с упырями.

— Стать псом на чужой цепи? — Овод монотонно жевал, устало глядя в стол. — Нет уж, благодарю.

— У цепи, между прочим, есть свои выгоды, — Векша откусил, прожевал и продолжил: — Хотя бы полная миска и крыша над головой. А, или тебя просто как вольной свинье тянет в грязи валандаться? Тогда вопросов не имею, валандайся на здоровье!

Векша ел так жадно, что, пожалуй, мало отличался от тех самых упырей, напавших на караван. Наверное, именно поэтому соларийка украдкой поглядывала на него с осторожностью, когда думала, что он не замечает. Но Векша ничего не мог с собой поделать. Голод и усталость брали своё.

Единожды он не сдюжил: с набитым ртом повернулся, поймал её взгляд и, не понимая, чего она от него ждёт, неловко предложил ей вторую ножку рябчика со своей тарелки. Солайрика смотрела на него осоловело, будто уже дремала и принимала его за ожившую снежную бабу с морковкой вместо носа.

Под утро соларийке сделалось совсем худо. Она кашляла и сотрясалась так, будто готова была выплюнуть лёгкие. Векша привык считать себя чёрствым, одна это зрелище даже его повергло в ужас.

Соларийку перевели в отдельную горенку через сенцы, и теперь с ней оставалась молоденькая челядинка. Она приносила еду, помогла справляться с нуждами и дежурила у постели по ночам.

— Пенициллина, полагаю, ни у кого не найдётся? — подытожил Хонза.

— Не знаю о чём ты, но у меня даже трав из Галлу-Дар не осталось, — злился Овод, — я всё израсходовал. Проклятье! Будь у неё перелом или кровотечение… Да хоть роды — я бы справился. А здесь я бесполезен. У меня не осталось средств на отвары, чтобы побороть горячку.

— Роды? — Векша воззрился на него в ступоре. — Ты что, умеешь их принимать?

— Приходилось.

— Как вражбиту тебе не доплатили, так ты в повитухи подался? Надо же! И как тебя, скажи на милость, к чужой-то бабе пустили?

— За это меня потом чуть на сосне всем селом не вздёрнули. Да только выбора не было. Надо было помочь.

— Да, помогать людям — занятие не из безопасных.

К солайрике никто не заходил, кроме Ярмолы и местной знахарки. Единожды туда сунулся Овод: многие лечебные травы были горькими и вызывали тошноту, и солайрика в бреду отказывалась их пить — приходилось вливать силой. Но вскоре вражбит выбрался оттуда сам не свой, подавленный, словно с похорон.

Векша слышал, как солайрика, бредя в жару, увидев вражбита, вскричала от ужаса, будто перед ней вылез упырь. Она звала какого-то Илью, молила, чтобы он вернулся, но не таким «мёртвым». Похоже, ей привиделось, что Овод и есть тот самый упырь.

После этого Векша решил к соларийке даже не приближаться. Если уж Овод вызвал у неё такой ужас, то его появление и вовсе могло бы её добить. Да и чем он мог помочь? В целительских знаках он мало что смыслил.

Векша привык разрушать, а не созидать.

— Ярмола использует знак «подчинения», разобранный до составляющей «разделения», — Векша подслушал, как поражался вражбит, обращаясь к алхимику. — Это требует особой точности. Собьётся хоть на волос, ей станет хуже. И ему тоже. Нужно его остановить.

— Волетворцы — лекари по своему предназначению, — пасмурно вмешался Векша. — Им не дозволено касаться вражбы, способной поколебать единодержавие, зато в умении лечить им, по слухам, нет равных. Их вывели, чтобы хранить здоровье княжеских династий. Может, ему всё-таки лучше знать, как действовать в этой ситуации?

Они схлестнулись взглядами, но Овод в конце концов уступил, всем своим видом показывая, что признаёт правоту Векши. Только вот смириться с ролью стороннего наблюдателя ему оказалось не по силам.

Весь оставшийся день вражбит провёл в конюшне, заботясь о своей ненаглядной сивой кобыле. Там же он и заночевал, несмотря на то, что им предоставили лучшее место на всём постоялом дворе.

Странный он всё-таки был. Видать, уж слишком привык спать среди навоза.

Прошёл день, и вот они вновь собрались в одной горнице.

— … их глаза, — из раздумий Векшу выудил голос Хонзы. — Или мне показалось?

— Ты о чём? — отозвался со своего места Векша, вырезая фигурку.

Его раненая рука по-прежнему плохо слушалась, хоть и быстро заживала — одно из дарований крови альвов.

Хонза отхлебнул кипятка с ромашкой и поставил чарку на стол.

— Об альвах и упырях.

Векша напрягся.

— Они похожи, — продолжал Хонза. — Разве нет?

Векша крепче сжал нож, замедлив движения.

— Похожи? Эй, следи-ка за языком!

— Когти и глаза…

— Неужели, тебе доводилось видеть настоящего альва?! — с благоговейным изумлением осведомился Ярмола.

Никто не посвящал парнишку в подробности. Овод не хотел становиться его наставников и уж тем более не хотел вести его в Галлу-Дар. Вражбит был уверен, что сопляк обязательно сдаст местонахождение затерянной пещеры государю.

Хонза бросил быстрый взгляд на Ярмолу, затем на Векшу и поспешно добавил:

— Когда я был моложе, то спускался с экспедицией в одну из пещер Галлу-Дар. Нас сопровождал альв старшей крови. Кажется, его имя было… нет, не выговорю. Мы звали его просто Когтем. Когти у него, скажу тебе, были куда внушительнее твоих. Я ещё тогда спросил его об этом, но внятного ответа так и не получил.

— Да, — неожиданно вмешался Овод, тяжело опускаясь на скамью. — Между ними есть связь.

Векша отложил заготовку и с силой вогнал нож в стол.

— И как, по-твоему, эти безмозглые твари могут быть связаны с древней расой, породившей величайшие артефакты? Между ними не больше сходства, чем между…

— Моя наставница говорила, — с расстановкой перебил его Овод, — что люди, стремясь обрести силу и долголетие альвов, создали хворь. Скверну. Она должны была превратить их в альвов. Но вместо лекарства получилось проклятие, цепляющееся за мёртвых.

— Вирус, — тихо произнёс Хонза.

— Что?

— У нас есть такое понятие в мире. Вирусы. Зараза, но не наведённая вражбой, а возникающая сама собой и передающаяся. Похоже, речь идёт о чём-то подобном. У вас тоже есть вирусы, просто ещё нет понятия о клетках и…

— Брехня! — Векша и сам не заметил, как вскочил и зашагал по горнице, словно волк в клетке, раззадоренный ударами по прутьям. — Нельзя просто так взять и присвоить сущность альвов. А вот сгнить и стать упырём — запросто.

Все трое как-то странно уставились на него со своих мест.

— Моя наставница была альвом старшей крови, — спокойно сказал Овод. — Тебе известно больше, чем ей? Тебе, недоделку на полморды?

Векша шагнул к нему, навис, резко рассекая рукой воздух.

— Твоя наставница говорила, что человек и альв не могут иметь потомства. Но вот он я. Перед тобой!

— Что это значит? — растерянно спросил Ярмола, но на него не обратили внимания.

— Полегче, — Овод напрягся.

Векша отступил.

— Тогда следи за языком.

— Кем были твои родители? — внезапно задал вопрос Хонза.

Векша порывисто обернулся.

— Чего?

— Твои родители. Кто они?

— Я их не знал. Какое это имеет значение?

— Ты родился таким?

Векше не нравились их взгляды. Это было даже ещё сквернее того, если бы они смотрели на него с отвращением или страхом, как он привык.

— Может, ты был заражён в детстве? — продолжал наседать Хонза.

Сердце заколотилось быстрее. Векша отступил на шаг.

— Что? Не мели чушь! Мой отец был альвом.

— Откуда тебе об этом известно?

Векша отвёл взгляд. Он не собирался вдаваться в подробности. Это их не касалось.

— Мне сказал один человек, который знал их при жизни.

— Стало быть, — безжалостно продолжал Хонза, — ты что-то наподобие… химеры?

Тук. Тук.

Векша замер.

— Что?..

— В нашем мире так называли существ из древнегреческих мифов. Я немного знаю о химеризме у растений и животных: такие формы могут возникать из-за спонтанных мутаций, а могут создаваться искусственно. То есть «рукотворно». В природе это редкость, чаще их выводят люди. Но какой генный инженер сумел бы вывести подобную породу в вашем мире с помощью одной лишь вегетативной селекции? Наука у вас не развита, разве что с помощью вражбы…

Тук. Тук.

Векша не слушал и не вникал. Его стремительно уносило в прошлое.

Сквозь холодный, секущий дождь к нему тянулась крепкая рука, перевитая вдетыми под кожу письменами.

Голос Хозяина пробирал его до костей:

«Наконец-то я тебя нашёл».

Сильные, по-отцовски уверенные руки поднимали его с земли. Векша голодал уже седмицу и был на грани смерти. Дождь размывал огни города, превращая улицы в грязное, текучее месиво.

«Больше ты от меня не сбежишь».

— Скажи, ты способен давать потомство? — Хонза сделался сосредоточенным, будто выверяя в кузне параметры чертежа. — Или ты стерилен? Это значит «бесплоден». Учитывая, что у тебя нет жены и детей, я бы предположил…

— Заткнись, — выпалил Векша. — Я не… я не имею ничего общего с теми тварями… с теми…

Хонза растерянно моргнул.

— Прости, я просто рассуждал. Векша? Ты в порядке? Прости, я устал, могу не следить за языком. Если сказал что-то не так, то…

Векша схватился одной рукой за голову. Тук-тук. Каждый удар сердца гулко отдавался в ушах, будто кто-то бил его кувалдой по черепу. Сердце рвалось, подобно химере на цепи, пытающиеся выскочить из клетки.

Нет, химера уже была внутри него. Она клацала зубами, скребла когтями по костям.

Голос Хозяина сочился в сознание:

«Больше ты от меня не сбежишь».

«Стало быть, ты что-то наподобие… химеры?»

Векша встряхнулся, пытаясь стряхнуть наваждение, но оно лишь глубже вгрызалось в его нутро. Перед глазами всё плыло: дождь, чёрные лужи… подземелье. Решётки. Запах мертвечины.

— Решил устроить представление? — Овод тяжело поднялся. — Прекрати, кто-нибудь заметит. Нам ещё лишних проблем не хватало.

Векша опустил взгляд на руки. Действительно. Его когти разрывали кожу изнутри. Он даже не заметил…

Пол под ногами качнулся в такт сердцебиению.

Ярмола вскочил, но Овод преградил ему дорогу.

— Стой, всё в порядке.

— В порядке?! — мальчишка трясущейся рукой указывал на Векшу. — Он… он обращается в упыря!

Векша мотнул головой:

— Я не… упырь.

Перед глазами вспыхивали образы. Зажжённая лучина, женщина. Женщина, держащая его на руках. Каштаново-золотистые пряди падают ей на лицо, когда она поёт ему колыбельную.

— Векша, тебе лучше присесть, — Хонза тревожно приподнялся.

Векша сжался, проводя когтями по лицу, пытаясь содрать ненавистную оболочку, отринуть в безумии то, что скрывалось под ней.

— Я в порядке… — он пятился, чувствуя кислый вкус на языке.

— Выглядишь иначе.

— Пойду подышу воздухом, — Векша изобразил улыбку, и Ярмола при виде его оскала лишь сильнее вжался в стену. — От вашей пустой болтовни становится слишком душно. Удавиться можно.

— Ну и куда ты собрался в таком виде? — окликнул Овод.

— Не твоё дело.

И, не дожидаясь, пока его остановят, Векша, пошатываясь, словно в бреду, шагнул к выходу, на ходу натягивая шапку на глаза.

В сенях Векша ударился плечом о стену и, согнувшись, сипло задышал, не в силах больше сдерживать обращение.

Но голос Хозяина звучал в нём громче шума крови. Громче собственных мыслей.

«Больше ты от меня не сбежишь».

***

В приоткрытые ставни льётся свет.

Тёплый летний ветер колышет жалюзи, поднятые наполовину. Они тихо постукивают о раму.

Тяну за ручку холодильника и заглядываю внутрь. Шарю взглядом по полупустым полкам, выискивая что-то конкретное, хотя сама до конца не понимаю, что именно. Кажется, сладкую газировку.

В горле пересохло. Нестерпимо хочется пить.

Илья сидит у меня за спиной, за кухонным столом, опершись локтем о край. Курит, хотя я сто раз просила его не делать этого в квартире. Вытяжка не справляется, запах взъедается в мебель.

Где же газировка?..

Пот стекает под майкой, даже дышать тяжело. Надо уйти в другую комнату к кондиционеру, а то мысли вязнут, всё будто в тумане. И этот запах дыма…

Сердито захлопываю дверцу, разворачиваюсь на пятках и зло смотрю на Илью.

Вдруг ловлю себя на мысли, что меня тянет тоже взять сигарету. Странно, я ведь никогда не курила.

С кем поведёшься — оттого и наберёшься, блеск.

— Это ты мою газировку выпил? — я выхватываю у него сигарету и тушу её в чашке. — Мог бы хотя бы спросить!

Илья провожает взглядом окурок, тонущий в потемневшей воде, и поднимает глаза на меня. В его глазах отражается стылая, тягучая горечь. И она будто не имеет отношения к сигарете.

— У тебя всё в порядке? — я встаю между его колен, провожу ладонью по его волосам над ухом. — Опять что-то на работе? Кто-то… умер?

Илья молчит, лишь склоняет голову и касается губами внутренней стороны моей ладони, задерживая прикосновение.

Что-то не так.

Сердце срывается, летит в бездну. Воспоминания окутывают волной холода, не затапливая с головой, но тяжеля тело.

— Это я… умерла?

Илья снова обращает на меня взгляд. В нём нет боли, нет страха, лишь всё та же незыблемая горечь. Словно он уже прошёл через всё то, что предстояло пройти мне самой, но теперь ему оставалось лишь наблюдать.

— Значит… я могу остаться?

Я хватаю его за плечи.

— Здесь, с тобой? — будто прошу разрешения.

Илья переводит взгляд на дверь, затем снова на меня. Понимаю: он не в силах меня остановить. Его уже нет. А у меня всё ещё есть выбор.

В его взгляде нет осуждения, лишь зеркало меня самой. Он показывает мне, что я делаю.

— И что теперь? Как мне поступить?

Хочу, чтобы боль наконец прекратилась. Хочу простоты. Хочу вечного лета и его близости рядом.

— Просто скажи… скажи, как правильно?

Если я пройду в эту дверь — я выберу жить с болью. Если останусь — выберу исчезнуть. Навсегда. И если я сейчас останусь, то растворюсь, как пепел в воде.

Но я не хочу умирать, просто хочу перестать чувствовать боль. Я хочу стереть воспоминания.

Но ведь в них не только кошмары. В них и этот летний день, и эта кухня, и его губы, касающейся моей ладони.

Запах свежескошенной травы. Птицы в небе. Голоса родных.

Я отстраняюсь и делаю шаг назад. Последний раз смотрю Илье в глаза. В них читаются облегчение и тихая гордость: «Ты поняла».

— Ты говорил, что самый лёгкий путь — это сдаться.

Я не позволю ему стать свидетелем моего бегства.

Делаю шаг, на этот раз уже в сторону. Ладонь ложится на дверную ручку.

Оглядываюсь напоследок.

— Мне пора назад. В будущее. Ты ведь простишь меня за мой выбор?..

Илья отвечает мне печальной улыбкой. И этого достаточно, чтобы понять: он никогда на меня и не злился. Прощать было нечего.

И я распахиваю дверь и возвращаюсь на догорающую закатом ледяную дорогу, тянущуюся следами саней до берега.

Вопреки знанию, что возвращаться — плохая примета.

***

Ярмола зажёг в горенке все лучины и огарки свеч, которые только смог достать. Затем он устроился вполоборота к двери, чтобы не упустить момента, если Векша попробует пробиться внутрь.

Ладони его были влажными от тревоги, пальцы до побелевших костяшек сжимали кочергу.

Когда девушка на соломенном тюфяке шевельнулась, приходя в себя, Ярмола испуганно икнул и вскочил, словно она тоже могла обратиться в упыря. Но девушка лишь слабо повернула голову, обводя горенку влажным взглядом из-под тяжёлых век.