Пятая башня

Эпизод 21. Кузня и кот

Хонза в кожаном фартуке стоял у верстака. Перед ним лежал чертёж s-образного рычага для фитильного замка.

— Здесь — ось, — объяснял алхимик. — Рычаг должен ходить свободно, но без люфта. Верхний конец держит фитиль. Если зазор большой, то тлеющий конец пройдёт мимо полки, выстрела не будет.

Овод, ритмично барабаня пальцами по второй руке, стоял рядом.

— Я правильно понимаю, — спустя время, осведомился он, — может разорвать?

— Если разорвёт — перекуём, — алхимик шумно высморкался в утирку. — Одно плохо — привлекаем слишком много внимания. Нам бы ускориться.

Овод неуверенно кивнул.

Новость о том, что волетворцы, спасшие караван от упырей, ковали своё снаряжение в одной из городских мастерских, разнеслась по округе со скоростью пожара. С тех пор едва ли проходил день без толп любопытствующих: они то и дело заглядывали в закрытую мастерскую, мешая работе.

— Полагаю, нам следует поговорить без утаек, — со вздохом произнёс Хонза, сворачивая чертёж и тем самым прерывая размышления Овода.

Овод напрягся, как перед прыжком через яму.

— О чём ты?

— Почему для тебя так важно отнести этот «грозовой узел» в Галлу-Дар?

Алхимик избегал его взгляда, но Овод понял сразу: придирчивость была не случайной.

И без этого хватало забот с Векшей, ещё только проблем с Хонзой не доставало. А может, полукровок настроил алхимика против него, и теперь они действовали заодно, за его спиной?

Зря он был с ним так откровенен.

— Я уже объяснял, — Овод внимательно следил за алхимиком, движущемся в полумраке мастерской. — Пусть лучше он пролежит ещё хотя бы пару столетий в сокровищнице альвов. Нежно отсрочить грядущий переворот мира. Шуд’урме — слишком опасное и непредсказуемое оружие, людям пока рано им обладать.

— В таком случае, — Хонза пожал плечами, — отчего бы нам попросту не предать его земле где-нибудь под деревом? Даже если какой-нибудь крестьянин её и выкопает, вряд ли сумеет постичь его истинную природу. Ты о чём-то умалчиваешь. И всё же мне хотелось бы, чтобы между нами не оставалось секретов. Дело здесь даже не в том, что мы прошли боевое крещение. Я, видишь ли, открываю тебе тайну собственного оружия и намерен последовать за тобой в Галлу-Дар, рискую жизнью. Быть может, ты ответишь мне тем же — хотя бы долей откровенности.

Овод выдохнул и отступил, уперев руки в бёдра. Он обдумывал слова алхимика и не находил, с чем можно было бы поспорить.

— Сокровищницу, — вполголоса начал он, — охраняет действующая башня альвов. Точнее будет сказать — её барьер. И за этим следит её Хранитель. Шуд’урме поддерживает барьер, скрывающий сокровищницу от внешних поисков. Поэтому мне нужно передать этот найденный узел Хранителю — чтобы никто не смог проникнуть туда без приглашения. Вот почему я не хочу, чтобы об этом знали ни волетворец, ни Векша. Я им не доверяю. Теперь понимаешь?

Хонза усердно размышлял, разглядывая невысокую глиняную печь с придирчивостью кузнеца. Жёлто-оранжевый свет дрожал на его лице, затемняя морщины.

— Так что я не собираюсь ничему учить этого мальчишку, — Овод покосился на каганец. — Вопрос, надеюсь, закрыт?

— Прискорбно слышать, — после недолгого раздумья отозвался алхимик. — Юноша, между прочим, на редкость даровит. Не забывай: именно его стараниями Татьяна так быстро встала на ноги — чудо, иначе не назовёшь. Быть может, если посвятить его в суть дела, он поймёт. И окажет нам содействие.

Овод лишь презрительно хмыкнул. Да этот волетворец и сам, видно, не верил, что сумел выходить человека, а не отправить в могилу.

— В нём нет ни одной своей мысли. А всё, что есть, вложила церковь. Скрывать о существовании сокровищницы для него всё равно что идти против государя.

— Мальчику недостаёт уверенности в себе, это верно, — Хонза поскрёб шею. — Может, ты сможешь ему в этом поспособствовать. Толковый вышел бы вражбит. И в ратном деле не лишний, и в мастерской.

— А смысл? — отрезал Овод. — Ему жить-то осталось совсем ничего…

Он сокрушённо умолк. Слова прозвучали, будто сорванные с чужих уст. Перед мысленным взором возникла Хворь, не таящая презрения во взгляде.

В груди заворошились настойчивые змеи сомнений.

— И он, смею заметить, это осознаёт, — сдержанно парировал Хонза. — Потому и старается быть полезным, понемногу превосходя самого себя, насколько ему отпущено. Не разумнее ли, вместо того чтобы стеснять его порывы, позволить им раскрыться? И, при случае, извлечь из этого пользу?

Овод закрыл глаза и глубоко втянул в себя дымный воздух.

Всё из-за этого Векши! Не отлынивай он от дел, не пришлось бы даже поднимать эту тему. Даже работу с деревом и то забросил.

Как игрушки выстругивать — так первый, а как по делу — ищи ветра в поле.

— Не боишься, что мальчишка утащит твои чертежи? — Овод скрестил руки на груди, выдвигая последний аргумент.

Хонза постучал пальцем по виску.

— Основное у меня здесь. Так что бояться нечего.

***

— А ну, пошёл отседова, пьяная твоя душонка! — надрывалась торговка, худенькая старушонка, сунув своё обветренное, красное с прожилками лицо в лицо мужчине.

Тот стоял, пошатываясь от её криков, словно дерево в степи под натиском бури. Шапка его съехала набок, кафтан, вопреки холоду, был распашку. Мужчина не огрызался и не отмахивался, лишь грубо комкал пальцами разложенные на прилавке женские платки.

Торговка с силой пихнула пьяного мужчину в грудь. Тот качнулся, но устоял.

— Ишь, козёл, прицепился! Руки убрал от товара!

— Чего орёшь? — пробурчал себе под нос Векша. — Не ворую ведь. Просто гляжу.

Таволга замерла у него за спиной, не веря своим глазам.

Этот валежник, что, додумался явиться на встречу нажравшимся?

Векша обернулся, опираясь поднятой рукой о деревянный столб, и Таволга наконец разглядела его лицо, обожжённое хмелем: осоловевшие глаза, приоткрытый рот, слюна на щеке, нос, точно перезревшая слива.

Волосы его липли к вискам и падали на глаза, выбившись из-под тесёмки на затылке. Прежде всегда бритый, теперь полукровок оброс неровной щетиной, и лицо его утратило прежнюю чёткость, огрубело и будто постарело лет на десять. В уголках глаз резко проступили морщинки, словно начерченные углём.

Таволга шагнула вперёд. Векша узнал её, но не успел ничего сказать. Подойдя почти вплотную, Таволга, не скрывая гневного раздражения, прошипела, не забывая озираться по сторонам:

— Ты что, пьян? С каких это пор ты начал пить на людях? Да что с вами со всеми происходит? Сначала Лесьяр, теперь ещё и ты…

— Твой, что ли, пропойца? — торговка упёрла руки в бока, смерив Таволгу презрительным взглядом. Таволга была одета просто, нарочно, чтобы не выделяться в толпе. — Забирай-ка его отседова, пока я стражу не позвала! Пущай идёт харчи мечет в другом месте! Вон, к Мелаве! У неё платки подешевле будут.

Таволга не ответила, лишь услужливо подтолкнула Векшу в плечо. Он пошатнулся и, описывая ногами вензеля, тронулся с места.

— Не тычь меня, стерва, — буркнул он.

— Сдержанней, — велела Таволга. — Сдержанней.

Они отошли к краю торгового ряда, растворившись в толпе. Никому бы до них не было дела, но от Векши смердело за версту, и это притягивало недовольные, косые взгляды.

— Вот так зрелище, — прошипела Таволга. — Пьяного полукровка закалывают вилами средь бела дня на рынке. Браво!

Векша ссутулился и уставился на неё своим цепким взглядом, на миг прорезавшимся сквозь завесу мути.

— А может, и пусть заколют, — он кощунственно усмехнулся. — Какая разница?

Таволга отпрянула, не выдержав запаха из его рта.

— Да что с тобой?

— А чего ещё ждать от тупой химеры?

— Что ты несёшь?..

Таволга осеклась и громко сглотнула.

— Значит, ты знала? — сапно дыша, прохрипел Векша с горечью.

На миг Таволге почудилось: ещё шаг, и полукровок вцепится ей в горло, словно бешеный пёс. Она никак не ожидала, что этот холуй напустит на себя личину озлобленного пьянчуги. Ведь чтобы опьянеть, полукровку понадобилось бы выпить целую бочку — кровь альвов не давала ему скудеть умом, как обычному человеку.

Но на этот раз Векша, похоже, сумел прыгнуть выше головы.

— От кого ты узнал?

— Так это правда? — Векшу скрутило внезапным спазмом; его едва не стошнило. — Говори… говори всё, что знаешь.

— На мне печать подчинения. Или ты полагаешь, что ради твоего утешения я стану рисковать собственной головой?

— Говори, иначе, — Векша указал в сторону ребёнка — девчурку лет шести, держащую корзинку рядом с матерью, пока та выбирала товар. — Я начну резать всех, до кого дотянусь. И начну с неё.

— Ты этого не сделаешь, — Таволга стерпела его одичалый взгляд.

— Да ну?..

Таволга скорбно вздохнула.

Из полукровка ковали убийцу, но он был бракованным с самого начала. Сколько его ни бей, ни держи в огне и холодной воде — всё равно выйдет перекошенный, хлипкий кусок железа.

Даже того несчастного писца пощадил, хотя тот уже намеревался выдать его страже. Таволге пришлось самой доводить дело до конца.

— Тогда действуй, — приказала она.

Гомон торжища отступил и потускнел, обратившись в далёкий шум.

Таволга ждала, что Векша сорвётся. Но тот лишь взирал на неё, слегка склонив голову. Во взоре его странным образом переплетались презрение и некая глухая боль, которую Таволга прежде видела лишь в собственном отражении.

Наконец, веки его едва дрогнули, и Векша с видимым усилием отвёл глаза. В тот же миг он обмяк, точно был пронзён под рёбра коварным железом, и теперь ему оставалось лишь истекать кровью посреди толпы, не замечающей произошедшего.

Таволга приметила, как по горлу его перекатился кадык.

— Славно, — подытожила она. — Мы почти у цели. Не стоит портить всё своей пьяной выходкой.

— Да ну? — Векша выпрямился, глядя на неё с измученным вызовом. — Не ведаю ни о какой такой цели, представляешь? Ни о том, что тут, мать его, творится. Я — всего лишь безмозглая химера, выпущенная погулять на воле. А что химере делать? Гадить где попало, вот и всё.

Векша схватился за пояс, будто и впрямь собрался стянуть портки и навалить дымящуюся кучу на соседний прилавок с капустой.

— Слушай сюда, жердь ты упрямая, — теряя терпение, отозвалась Таволга. — Пока Хозяин возится с Лесьяром, у тебя есть время показать, чего ты стоишь. Не лезь в могилу раньше времени.

Чуял ли он сейчас её страх, или хмель окончательно разъел его мозги, подобно желудочному соку? Таволга не знала, но держалась из последних сил, усмиряя предательскую дрожь в голосе.

Если не станет и Векши — весь гнев Хозяина обрушится на неё. И тогда она никогда не попадёт в свой мир. И все эти годы заточения окажутся напрасными.

Таволга вскинула подбородок и перешла в наступление:

— Или тебе опротивели сытные трапезы, доброе вино и общество мытых женщин на свежих простынях? Не будь ты химерой, ничего бы этого в твоей жизни не было. Пас бы свиней где-нибудь на окраине. Так что тебе следовало бы проявить благодарность за возвышение, дарованное безо всяких заслуг.

— Он заставлял меня… убивать.

— Полно, Векша, тебя никто не заставлял. Ты делал это сам. На тебе нет печати подчинения, забыл? Так что не строй из себя жертву. Это что же, слёзы? Нет, избавь меня от подобного зрелище, очень тебя прошу. Лучше объясни, что ты учинил на реке? Оставил вражбита и бросился спасать ту…

И тогда во взгляде полукровка что-то переменилось. Он резко дёрнул головой вниз и в сторону, ссутулился, втянул шею, и тут же выпрямился, будто ничего не произошло.

Таволге было знакомо этот его короткий импульс. Она уже не раз замечала его за годы совместной работы. Он появлялся в те моменты, когда Векше особенно трудно давалась ложь, задевающая в нём нечто личное.

Таволга не сразу поверила своим глазам. Неужели, ей удалось нащупать его слабое место?

О, Боги Старого Порядка! Неужто, это правда? Он и впрямь прильнул к той чужачке, словно блоха к пёсьему хвосту? Какое поразительное сочетание жадности и избалованности. Стоило возжелать именно эту — и он будет упорствовать в своём капризе, пока не добьётся желаемого.

Времени на раздумья не оставалось. Таволга ухватилась за эту мысль с упорством гончей:

— Исполни свою работу должным образом, и, быть может, Хозяин сочтёт возможным оставить её при тебе. В качестве живой забавы. Тогда уж поступай с ней, как будет угодно твоей… небезупречной душе. Хоть в три узла её скрути. Однако прежде изволь довести порученное до конца.

Векша скривил рожу так мастерски, что на ней разом сошлись отвращение, злоба, жадный интерес и какое-то подлое сомнение.

— В доме Хозяина у нас ничего своего не бывает, — проговорил он с жалкой, собачьей надеждой в голосе. — Тебе ли не знать?

Таволга стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони. Ей необходимо было немедленно найти иные доводы, чтобы хоть в какой-то мере привести это пьяное недоразумение в чувство.

— Сделаю тебе снисхождение, учитывая, что ты уцелел в той ледяной бойне. Неужели возраст даёт о себе знать? Прежде тебя подобным было не задеть.

— Да и ты, погляжу, не молодеешь. Уже год, как без отметин на лице ходишь. Помнишь хоть, когда Хозяин последний раз тобой пользовался?

Таволга была готова поклясться: таким Векшу ей видеть ещё не доводилось. Прежде этот болван позволял себе разве что колкости или язвительные замечания, но никогда не опускался до столь откровенной низости. Она будто с Лесьяром беседу вела!

Однажды ведь ей даже почудилось, будто Векша испытывал к ней нечто вроде сдержанного сочувствия. Однако, по-видимому, она заблуждалась. Ей лишь хотелось усмотреть в нём подобное. Векша оказался именно тем, кем и следовало ожидать: химерой, не способной на сожаления или сострадания.

— Следи за языком.

— Что, поистаскалась, как старая кляча, которую и в упряжь-то ставить стыдно?

— О, боги! До чего же ты жалок…

— Ха! Боги! — Векша сдавленно расхохотался. — Забавно. При всём этом поганом бардаке ты до сих пор молишься старым богам. Что, вера Истока не принимает такую пропащую суку, как ты?

Таволга закусила губу. Векша, безусловно, владел своим ремеслом безупречно, оттого и бил точно по живому. Однако мысли Таволги были заняты отнюдь не жалостью к себе, а холодным, тревожным расчётом.

Дело было вовсе не в хмеле. В полукровке нечто окончательно надломилось.

Впрочем, имело ли это теперь хоть какое-либо значение? В подобном состоянии Векша становился не просто бесполезен — он представлял собой явную опасность.

— Я пришла предупредить тебя, что Лесьяр предал Хозяина. Хозяин в ярости. Даже мне пришлось спасаться бегством, чтобы не угодить ему под горячую руку. Понимаешь, к чему я клоню?

На мгновение взгляд Векши прояснился. Полукровок принялся рыскать им по сторонам, словно заново пытаясь сообразить, где находился и кем являлся.

— Предал? Но как?..

— Это Лесьяр натравил на караван тех мертвецов. Нет, тише, без вольностей. Хозяин сам с ним разберётся. И, как мне известно, он уже подыскал замену. Хотя я и предупреждала, что выпускать её ещё рано, но…

— Её? — Векша поморщился, хватаясь за голову. — Постой, что? Проклятье, погоди, ничего не соображаю. Повтори ещё раз. Лесьяр? Замену Лесьяру?

— Уже неважно, — отрезала Таволга. — Вижу, ты и двух слов связать не в состоянии. Проспись, приведи мысли в порядок. Иначе окончишь жизнь в грязи, с пустыми руками. И не ты один.

Она шагнула ближе и встала с ним плечом к плечу.

— Я тебя предупредила.

***

Бурый кот со скуластой мордой таращится на меня с края стойла своими янтарными глазищами. Левое ухо его порвано: верхняя часть отсутствует, и краешек напоминает зазубренный рубец.

Из-за этого я повадилась звать кота Корноухим. Этот кавалер уже не первую неделю следует за мной по пятам.

— Я могу быть полезной?

В конюшне густеет запах сена, конского пота и свежего навоза — настоящая идиллия. Работники не обращают на нас никакого внимания. Видимо, давно привыкли к странным гостям.

Между стойлами важно бродят козы, тыкаясь мордами в солому, а наглые гуси, вытягивая длинные шеи, поминутно норовят ущипнуть за голень. Только и успеваю, что отбиваться от них рукавицей.

В углу, у самой дальней стены, поверх охапки чистой соломы лежит расстеленный плащ и чужая шерстяная попона, которую, видимо, кто-то пожалел для вражбита. На низкой деревянной колоде, рядом с седельной сумкой, стоит глиняная кружка.

Уютно, но всё равно удивительно: почему Овод ночует здесь, а не в горнице?

Похоже, вражбит совсем не ожидал, что я вторгнусь в его «мальчишечье логово». Он нехотя отвлекается от лошади, хмурит брови, обмозговывая мои слова, а затем отворачивается и невозмутимо отвечает:

— Нет.

Что ж, по крайней мере, честно.

Перекатываюсь с пятки на носок, невольно морщась в раздумье. Плотнее кутаюсь в овчинный тулуп.

Мне всё ещё нездоровится. Слабость не отступает, но лучше двигаться и дышать свежим воздухом, чем сидеть в той затхлой коморке.

— Я… эм, — с трудом подавляю приступ кашля. — Слышала, ты теперь учишь Ярмолу.

Овод упорно делает вид, что меня нет. Полирует лошадь с таким усердием, что мне кажется, если подойти ближе, можно увидеть в её боку собственное отражение.

— Да. Надеюсь, теперь он от меня отстанет.

Последнее Овод произносит с красноречивым нажимом: «И ты тоже, вали за ним».

— Ясно, — тяну, не находя, что добавить.

Меня раздражает, что я вечно оказываюсь лишней.

Хонза злится: я, видите ли, не предупредила, что заболела, и из-за меня у них вышли затруднения, которых, по его мнению, можно было бы избежать. Будто это я была повинна в том, что на нас напали упыри!

Я вызубрила названия всех его ядов — и ни слова похвалы в ответ. Попала в цель из арбалета — а чех и бровью не повёл. Этот перфекционист только заметил, что я стою, как пугало, когда целюсь, и с такой скоростью меня сто раз пристрелял в ответ.

Ещё Хонза стал отказываться говорить не на ирийском. От этого сделалось совсем невыносимо.

Хорошо хоть Ярмола охотно помогает с грамматикой. Но чаще волетворец всё же занят, а в редкие свободные часы пропадает в местной богадельне, оказывая бесплатную помощь калекам и сиротам. Как-то раз я отправилась туда вместе с ним, но испугалась подхватить заразу и с тех пор постоялого двора не покидала.

Что касается Векши — он исчез. Где-то слонялся, но отыскать его у меня никак не получалось. По жалобам остальных выходило, что он увиливал от работы в кузнице.

Мне ведь следовало поблагодарить его за то, что он снова меня спас, даже если я и не помнила, как именно. Всё, что осталось в памяти — как я провалилась под лёд, а потом начались странные видения: будто Векша, в майке и домашних штанах, развалился на диване в моей гостиной и уплетал бутерброды с паштетом. Я пыталась его выгнать, а он в ответ только жевал быстрее. А потом и вовсе предложил мне попробовать куснуть бутерброд самой.

Ну а что касается Овода…

Я открываю рот, собираясь извиниться за тот внеплановый обмен слюнями, и тут же закрываю. Не сейчас — сейчас не выходит, хоть тресни!

— Вообще-то, я пришла, чтобы уговорить тебя пойти с нами на праздник. Но можно и делом заняться.

— Я уже сказал. Не люблю толпу. Хочу побыть в тишине. Лучше займусь чем-нибудь полезным.

Между нами снова сгущается молчание.

Украдкой смотрю на Корноуха. Кот сидит на краю, обвив лапы хвостом, и с откровенной сердитостью косится на вражбита. Не в первый раз замечаю, что кот его недолюбливает и старается держаться подальше. Даже сегодня, когда я заходила в конюшню, Корноух кидался мне под ноги, будто отчаянно пытаясь меня остановить.

Появился кот в моём мирке нежданно-нагадано, ещё когда я лежала в постели, приходя в себя. Просто однажды он проскользнул в приоткрытую дверь, запрыгнул на одеяло и уставился на меня впритык, стращая не только мощными челюстями, но и свалявшейся шерстью на задке.

— Эй, давай-ка брысь! — я осторожно попыталась его прогнать. — Лишая мне ещё не хватало! У вас здесь антисептиков нет, так что фу!

Но кот оказался упрямым до невозможности. Перебрался мне на грудь и уселся там, гипнотизируя меня узкими вертикальными зрачками.

Я решила, что его привлёк запах травяных настоев. Возможно, в них была кошачья мята — иначе объяснить, почему кот выбрал именно меня, я не могла.

Корноух то исчезал, то возвращался, и со временем я убедилась, что он выглядит здоровым, и его можно касаться.

— Ну ладно, красавчик, иди сюда, — сдалась я однажды, почесав его под подбородком.

С тех пор кот решил, что между нами было заключено негласное соглашение. Он всё чаще без всякого стеснения (как и полагается котам) устраивался у меня на коленях, а затем и вовсе повадился мять мне грудь лапами. Сначала я терпеливо смахивала его коготки, но Корноух явно выбрал мой свитер лучшим местом для своих упражнений, и разубедить его оказалось не так-то просто.

Однажды, когда я сидела за столом, пытаясь освоить письмо пером и чернилами, а Корноух дремал у меня на коленях, в горенку вошёл Ярмола. Увидев кота, волетворец растрогался и потянулся его погладить, но кошак вдруг ощетинился и полоснул волетворца когтем.

За такое дурное поведение я тут же стряхнула наглеца на пол.

— Чучело-Мяучило! Фу таким быть! — пригрозила я коту, и тут же обеспокоенно обернулась к волетворцу. — Ты как? Кровь есть?

— Так даже лучше, — смутился Ярмола. — Я очень люблю котов, но… стоит им оказаться рядом, начинаю без конца чихать. Видно, бог меня за что-то наказал.

— Так у тебя аллергия! — опешила я. — Слушай, это дело серьёзное. Я больше не буду пускать его к нам в горницу. Слышал, дружок? Уходи за дверь! Ты и так безобразно себя ведёшь.

Кот при этих словах вскинул голову, чуть свесив челюсть, будто понял каждое моё слово и теперь намеревался выступить в свою защиту.

— Нет-нет, — поспешно остановил меня Ярмола. — Оставь его, пожалуйста, он ведь такой славный. Я просто буду держаться от него подальше.