Пятая башня
- -
- 100%
- +
Всё же я попыталась выставить кота за дверь, вот только он юркнул под лавку и уставился оттуда на меня, как на заклятого врага. Так и сидел в пыли, не шелохнувшись, пока не вернулся Овод. Тогда кот стрелой вылетел в сенцы.
Корноух и правда был на редкость ласковым. Стоило мне почесать его, как он тут же млел от удовольствия. Но его привязанность временами нагоняла страху.
К примеру, вчера кот увязался со мной в баню, словно решив, что я настолько узколобая, что могу утонуть в тазике. Удивившись кошачьей целеустремлённости, я запустила его внутрь. Но пока мылась, всё с опаской поглядывала в его сторону.
Кот устроился на лавке и, ничуть не смущаясь ни жара, ни пара, не сводил с меня взгляда, будто ждал, что я вот-вот поскользнусь на мыле, рухну, и ему придётся бежать за подмогой.
Нет, честное слово, поведение этого кота начинало меня не на шутку тревожить.
— Мда, — разглядев как-то вечером Корноуха в горнице, отреагировал без особой весёлости Хонза. — Ну и страшный твой избранник, как калоша. Что, посимпатичнее в округе не нашлось?
— Ну, зато он умненький, — я подняла кота под мышки, вытягивая его во всю длину, чтобы чех мог разглядеть его как следует.
— Стало быть, у тебя довольно скромные критерии для «умненького».
— Нет, я серьёзно, — вступилась я за Корноуха. — Либо все коты в этом мире такие, либо конкретно этот. Кажется, он понимает, что я говорю.
— Здесь самые обычные коты. Думаю, ты просто от скуки приписываешь ему человеческие качества.
— Иногда мне кажется, он отвечает на мои вопросы. Не буквально, то есть… — я понижаю голос до заговорщицкого шёпота, — он пытается показывать!
Хонза насторожённо покосился на меня.
— Ты давно показывалась Ярмоле? Температуры нет?
— Иногда ощущается лёгкий жар, но нет. Я не брежу!
Перехватываю кота поудобнее и поворачиваю его мордой к себе.
— Я ведь не брежу? — спрашиваю у него с тоской в голосе. — Эм, чтобы тебя спросить… Придумала! Знаешь, где Векша?
Ставлю кота на пол.
— Давай, Корноушко, ищи! — командую, слегка подталкивая его ногой под зад, чтобы он быстрее соображал. — Ищи Векшу, говорю. Мне нужно с ним поговорить. Ну же!
Кот уставился на меня снизу вверх с таким изумлением, словно мой пинок по его филейной части попрал некое священное табу.
— Вот видишь, — сухо резюмировал Хонза. — Самый обычный кот.
И вот я стою в конюшне, рядом — всё тот же самый «обычный кот», и он смотрит на меня с гневным недовольством, топорща усы, будто я насильно притащила его сюда, отвлекая от куда более важных дел.
— Могу я остаться и помочь? — снова пробую пристать к Оводу. — Заодно и поучусь.
— Только если будешь платить так же щедро, как Ярмола.
При виде моего ошарашенного выражения лица Овод усмехается:
— Ладно. Шучу. Что тебе? Ирийский?
— Нет. Лошадь. Я могу помогать с лошадью? Эм. Седло. Щётка. Хонза говорит, надо уметь «всё по немного», чтобы выжить.
Овод вытирает ладони о штаны и смотрит на меня так, будто прикидывает, не проще ли ему пойти и повеситься.
— Ладно, — сдаётся он. — Раз Хонза говорит. Сначала покажу, потом попробуешь сама. Подожди.
Вражбит фиксирует лошадь за короткий повод в стойле, чтобы та не смогла развернуться и припечатать меня к стенке задом. Затем показывает, что нужно делать, чтобы я увидела правильную технику и уловила, как реагирует Сивка. Когда настаёт моя очередь пробовать, Овод остаётся рядом и страхует.
Корноух по-прежнему держит дистанцию: наблюдает за нами, время от времени перескакивая с места на место.
Оказывается, произвести на Овода впечатление оказывается куда проще, чем на Хонзу. Неудивительно, что Ярмола так за него держится: объясняет Овод спокойно и терпеливо, без той снисходительной заносчивости, которой часто грешат учителя.
— Ногу, — коротко командует Овод, нажимая лошади на бабку.
Сивка послушно поднимает копыто.
— Ого, — едва сдерживаю нервный смешок. — Может, ты и задом-наперёд ездить умеешь?
Овод молчит, будто не сразу успев переключить мысли, и совершенно серьёзно отвечает:
— Не знаю. Не пробовал.
Он ссыпает мне в ладонь овёс и позволяет покормить Сивку.
Я делаю глубокий вдох, набирая в грудь побольше воздуха.
— Извини за тот раз.
Закрываю глаза, стараясь не сбиться, пока Сивка нежно ощупывает мою ладонь, подхватывая зерно.
Я столько раз прокручивала это в голове, — репетировала, подбирая слова, — но сейчас всё равно допускаю ошибки, теряя окончания слов:
— Это тяжело. Видеть того, кого больше нет, а он тебя не помнит. Тебе это неприятно, знаю.
— Ну, не сказать, что «неприятно».
Повисает неловкая пауза. Чувствую, как Овод смотрит мне в затылок.
— Я пошутил, — пристыженно добавляет он.
— Да, я просто... Я бы хотела, чтобы между нами не было… эм.
— Недомолвок, — подсказывает Овод.
Меня предательски щиплет воспоминание: как он не сразу отстраняется, как его руки удерживают меня, как пальцы путаются в волосах…
Лицо моё вспыхивает так, что я не решаюсь обернуться. Делаю вид, будто полностью занята тем, что старательно натираю Сивке нос до блеска. Сивка с завидным терпением выжидает, пока мы соизволим завершить свою беседу и, наконец, оставим её в покое.
Но наше шапито продолжается:
— Я хотела сказать «неловкости», но да, наверное, «недомолвок» тоже сойдёт. По тому, как ты себя ведёшь, я вижу, что ты другой человек. Сейчас, когда я привыкла, мне легче. Но тогда было… плохо.
Овод молчит. Да и что ему ответить? Здесь и так всё очевидно.
— Ты снова будешь здесь ночевать? — поспешно перевожу тему.
— Хонза выделывает по ночам такие рулады, что… да, пожалуй. Если хочешь, приходи. Места хватит.
— Ого, а ты смелый. Не боишься, что тебе придётся, эм… бить меня вилами?
Чтобы вражбит точно понял, о чём речь, я начинаю размахивать воображаемыми вилами, показывая, как он тычет ими, словно копьём, отгоняя меня в образе бешеной кабанихи.
— Ну, и не с таким справлялся, — отшучивается он. — Уж с одной женщиной как-нибудь разберусь. От упырей же отбился.
Мы переглядываемся и почти одновременно срываемся на смех.
— Слушай, вряд ли, но, — достаю из кармана разряженный телефон. — Вы тут, случайно, с помощью вражбы не умеете такие штуки «заряжать»? Я пока болела, его совсем разрядила.
Эпизод 22. Гра’Морна
Вельмата замерла, исполненная благоговейного восторга.
Сердечко её трепетало, не обретая покоя от изобилия дарованной радости. И даже когда служка смиренно преклонилась, призывая госпожу сойти на землю из крытого возка, Вельмата лишь крепче вцепилась в краешек рысьей шкуры, страшась утратить ниспосланное ей блаженство.
Ах! Никогда в жизни она не вкушала столь великой радости! Недавно папенька изволил прибыть за нею в монастырёк на окраине болот. Вопреки своему обычаю, папенька не только провёл с Вельматой целый день, потакая её капризам, но и восхотел забрать её с собой во внешний мир.
До сих пор Вельмата ни разу не преступала монастырских стен. Папенька утверждал, что всему виной её телесная немощь и припадки падучей, и потому Вельмате надлежало таиться в уединении, вдали от многолюдства.
Но теперь всё преобразилось. Папенька возвратился за нею насовсем. Вельмата всегда верила, что однажды сей день настанет; ради него она прилежно трудилась над грамматикой и риторикой, над астрономией и счётом, и над прочими науками, так часто наводящими на неё скуку.
О, как тяжело давалась ей геометрия со всеми этими томительными высотами и расстояниями! Но отец неизменно называл их «практическими нуждами», и потому Вельмата, превозмогая себя, с терпением и усердием одолевала счётные таблицы, меры и чертежи.
Оттого сейчас, впервые оказавшись на свободе, Вельмата не могла сдержать слёз: глаза её ужасненько жгло, она то и дело утирала личико рукавицей.
Папенька строго-настрого повелел ей крепиться, и Вельмата не дерзнула бы ослушаться его воли. Иначе папенька мог разгневаться и возвратить её в обитель.
Нет же, новые и старые боги! Она ни за что туда не вернётся! А если вдруг её всё же постигнет эта беда, она переломает все свои игрушки, перестанет есть и умрёт! Даже от ватрушек отречётся! Новой разлуки с папенькой ей было ни за что не перенести.
Когда папенька приблизился к саням, Вельмата тотчас протянула к нему руки. Его глаза, такие разные по цвету, сияли во свете полуденного солнца.
Над санями на ветру колыхалась хоругвь со знамением дома Гра’Морна: серебряный щит, на коем был изображён чёрный медведь, стоящий на задних лапах, и удерживающий в передней златой топор. Над щитом довлел стальной дворянский шлем, по чину древнего, хотя и не титулованного нынче рода, во свидетельство гордости старшей крови.
Вельмата знала, что предок их дома принял некогда во владения дикие, хладные и едва плодоносные земли на востоке, но трудами и усердием своим обратил мрачные леса и болотные топи в богатые промыслы: в заготовление леса, резное дело, смолокурение и торговлю. Посему ныне дом Гра’Морна обрёл достаток и силу, снабжая казну государя деньгами и ценными товарами.
Папенька легко подхватил Вельмату, будто она не имела веса, и усадил к себе на руку. Вельмата крепко обвила его за шею и увидела подле слугу с незрячими глазами. Тот улыбался ей так, будто зрел взаправду.
— Госпожа Гра’Морна, — Лесьяр (она довольно быстро вспомнила имя незрячего слуги), смиренно поклонился.
— Папенька, — Вельмата хотела грызть ногти, но рукавицы ей в том препятствовали. — Не хочу здесь оставаться. Это ещё один монастырь? Ты оставишь меня? Оставишь, скажи?
— Нет, — спокойно отвечал папенька, и Вельмата чувствовала, что он говорит правду. — Мы пробудем здесь недолго.
Вельмата робко улыбнулась, перестала терзать зубами рукавицу и с любопытством начала озираться по сторонам, жадно вдыхая воздух.
— Там что-то есть! Там! — она указала в сторону затворенной пострйоки.
— Веди себя тихо, — отец уже шёл прочь, — и не смей подавать голос, пока я сам к тебе не обращусь.
— Да, папенька.
— Умница.
Вельмата выпрямилась, как струночка, приподняла подбородок, стараясь выглядеть истинной госпожой дома Гра’Морна. Да узрят же эти ничтожные люди в ней ту же власть, что пребывала в её отце!
Они вошли в трапезную. В очаге вилось пламя, и в воздухе смешивались благоухания хлеба и жареного мяса. У Вельматы тихонько заныло в животе.
Папенька опустил её на пол, и Вельмата послушно встала подле него. Сам же папенька устроился у огня и начал снимать рукавицы. Потом с осторожностью снял рукавицы с Вельматы.
— Вижу, — сказал папенька, обращаясь к незрячему слуге, — Таволга смогла навести здесь порядок.
— Не сочти за дерзость, господин, но и я внёс не меньший вклад в это дело, — дерзновенно ощерился Лесьяр. — Место, разумеется, захолустное, но благодаря твоей проницательности даже отсюда можно добыть всё необходимое. Ты, как всегда, всё предусмотрел, владыка!
— Нет нужды исчислять очевидное.
— Господин, позволь… Дать мне новое поручение. Не держи меня в ожидании. Я способен на большее!
Вельмата тихонько вздохнула, когда тёплая ладонь папеньки легла ей на голову и мягко провела по волосам.
— Тебе надлежало отправиться в столицу и уладить дело с поставщиком, — изрёк папенька. — Однако от него пришли вести, что тайная сыскная служба государя послала своих людей разведать, что за смута происходит в этих краях. Известие о чудище, напавшем на бедную корчму, исходившее от городских властей, я перехватил и предал уничтожению: случившееся дошло бы до столицы не иначе как в виде людских басен. Но нашествие орды упырей на иноземных торговцев средь бела дня в мои замыслы не входило. Потому я уготовил тебе иное дело. Теперь мне ведомо... ты воистину способен на большее.
Лесьяр упал на колени.
— Владыка! Помилуй! — возопил он. — Это всё Таволга, эта блудная дрянь! Она подговорила меня! Мне думалось, я исполняю твоё повеление, о милостивый!
Вельмата, грызя ноготь на указательном пальце, наблюдала за беседой. Ей было скучно, и она мало что понимала.
Лесьяр продолжал скулить и ползать на брюхе, словно презренная тварь, готовая с радостью принять любое попрание.
— Сей ничтожный полукровок! Он предал тебя, владыка! Он провалил твоё поручение и сбежал! Он недостоин твоей милости! Он, а не я!..
Папенька слегка воздвиг руку, и слуга тотчас замер. Совсем как одна из тех бабочек, которых Вельмата насаживала на иглы.
Лесьяр тщетно шевелился, из его уст исходили сдавленные хрипы.
— Вельмата, — папенька скучающе опёр щёку на ладонь. — Ты вела себя похвально.
— Правда? — она подскочила, радостно хлопнула в ладоши.
— Мне ведомо, как тяжело тебе было, как ты себя сдерживала. Но ты доказала, что достойна моего доверия. Этот вражбит перед нами. Теперь он полностью твой.
— Мой?..
— Тебе ведь всегда было любопытно, что сокрыто у него внутри? Как эрхва сплетается с его сердцем?
Вельмата лишилась дара речи.
— Правда, папенька? Мне можно?
— Или ты не рада? Тебе не по нраву моя щедрость?
— Нет, папенька, что ты! — она со слезами приникла щекой к его ладони. — Я даже мечтать не смела! Можно? Прямо сейчас?
Папенька кивнул.
Вельмата, едва дыша от волнения, сделала малый шаг. Лесьяр дрогнул, его незрячие глаза расширились, как кукольные глазки. Слуга всё тщился исторгнуться из невидимых уз, сковавших его на месте.
С каждым шагом, сокращающим расстояние меж ними, с каждым биением сердчишка в Вельмате пробуждалось её истинное предназначение. Взгляд становился острее.
Вельмата глубоко вдохнула, внимая запаху страха и эрхвы в крови человека. Запах был мерзок, но в то же время прельстителен, влекущий, точно клубок пряжи, который хотелось расплести как можно скорее, раскидать по полу.
Вельмату обуял смех, и она не стала его сдерживать: коготки, разрывающие кожу, путались в длинных рукавах.
— Папенька велел тебе поиграть со мной, — она приблизилась, вся трепещущая от нетерпения. — Чур — я вожу!
В этот день она чувствовала себя счастливейшей девочкой во всём мире.
***
Дверь оказывается незапертой. Толкаю её и застываю от неожиданности, воззрившись на сидящего за столом мужика.
Он сплошь мокрый, видно, только что из купальни. Влажные волосы топорщатся, будто растрёпанный куст. Раздетый по пояс, мужик сидит, сгорбившись, и зашивает прореху на рубахе, щурясь в тусклом свете огарка свечи. Ставни плотно закрыты, чтобы не пускать холод.
Мне необходимо приглядеться, чтобы узнать Векшу, ведь на моё появление он никак не реагирует, продолжая уверенно орудовать иглой.
Теперь понятно, почему он так тщательно брился прежде. Без привычной гладкой кожи его лицо выглядит потешно и пугающе одновременно. Беспорядочная медная поросль оттеняет его глаза, делая взгляд ещё более «неуравновешенным».
— Где ты был? — развожу руками.
Векша перекусывает нить зубами.
— Ты меня искала, — огрызается он с каким-то непонятным раздражением, будто это я ему дырку на рубахе прогрызла. — Что ты хотела от меня услышать?
От его нахального тона и того, что он даже не удосужился посмотреть в мою сторону или поздороваться, — не говоря уже о его исчезновении, — на мгновение теряю дар речи.
— Я спросила: где ты был?
Векша перестаёт шить и поднимает на меня взгляд. С досадой откладывает рубаху на стол, отодвигается, свешивает руку между колен и глазеет на меня с откровенным недовольством.
Как будто я заставила его раньше времени выйти из отпуска на работу.
— Заштопай мне одежду, — требует он. — Или ты иглу в руках тоже держать не умеешь?
Нет, ну это уже наглость сверх всякой меры! Вернулся наш главный мизогинист, бессменный лидер по этой части в команде! Мало мне было упрёков от остальных за мою медлительность, так теперь ещё и он объявился.
Решаю, что пора продемонстрировать свой прогресс в ирийской речи:
— А ху-ху не хо-хо? — вопрошаю.
— Ну должен же от тебя быть хоть какой-то прок! — в недоумении отвечает Векша, будто искренне не понимая, с чего это я вдруг корчу лицо. — Любишь смородину — люби и оскомину, как говорится.
Решаю, что лучший способ послать его подальше — просто проигнорировать. Молча прохожу мимо, сажусь на пол и начинаю заглядывать под лавки.
Векша с опаской косится на мой выставленный зад.
— Ну и что ты делаешь?
— Ищу кота, — вздыхаю, усаживаясь поудобнее. — Ты его не видел?
Векша остервенело чешет подбородок и молчит.
— Да, точно, — спохватываюсь я. — Ты ушёл раньше, значит, не видел. Кот появился недели две назад, когда ты ушёл… или позднее?
Пытаюсь прикинуть в уме, как давно исчез Векша, и когда объявился Корноух.
— Наверное, это из-за тебя он убежал, — сержусь. — Ты его напугал.
— Чего?! — Векша фырчит, явно задетый, отводит взгляд и тут же возвращает обратно, собираясь с мыслями. — Кот? Серьёзно? Тебе не угодить: то я тебе нужен, то кот. Определись уже!
— Выбираю кота. Пожалуйста, исчезни ещё на неделю.
Векша выпрямляется, собираясь распушить невидимый хвост, и в этот момент я вдруг замечаю, как сильно он исхудал. Он всё ещё кажется жилистым, но лицо заострилось, да и скулы выступают резче. Белки глаз ярко-красные, пронизанные лопнувшими капиллярами, а под глазами зреют синевато-фиолетовые круги.
Я уже собираюсь спросить, всё ли с ним в порядке, но внезапно Векша перегибается через стол и с размаху хлопает стопкой моих записей. В ужасе округляю глаза: они все перечёркнуты и заляпаны кляксами.
— Что ты сделал?! — издаю горестный вой.
— Если я исчезну, то кто тогда тебе поведает, что ты через слово ставишь неправильные ударения? — кипятится Векша. — А что это за выражения: «егда», «днесь» и «аще»? Да так уже лет сто никто не говорит! Ну, разве что Ярмола… но ему простительно. Волетворцы в своём мирке существуют.
Хватаю свои конспекты и начинаю в отчаянии рассматривать испорченные страницы. Теперь там ничего не разобрать! А я ведь так старалась, аккуратно выводила каждую букву этим неудобным пером…
— Ты рылся в моих вещах?!
— Я искал гребень, — безмятежно отвечает Векша, усаживаясь обратно и засовывая в рот «зубную метёлку» — разжёванную с одного конца веточку, местный аналог зубной щётки.
Косо смотрю на его волосы. Гребнем там и не пахло.
— Гребень?! — хватаю прядь его торчащих волос, растираю между пальцами и тут же отдёргиваю руку. — Да тут не «расчёсывать», тут «граблями шур-шур» надо!
Векша лениво катает во рту деревяшку, словно Чупа-Чупс, глядя на меня исподлобья.
— Теперь ничего не понятно! — продолжаю сокрушаться.
— Зато не «неправильно».
— Да все местные говорят, что хорошо!
— А я вот не местный. Знаешь, сколько сил мне стоило избавиться от произношения и этих глупых ошибок, чтобы проще было выживать? Так что я понимаю, о чём толкую. Вот это, например, что? А?
Векша снова вскакивает и вытягивает из стопки один из клочков пергамента, и я с досадой узнаю в нём черновик, в котором я репетировала благодарственную речь.
— «Спасибо, что спас, когда упырь хотело меня кушать», — Векша насмешливо глядит мне в глаза. — Тебе пять лет?
— Это черновик! — вырываю у него клочок.
— А вот здесь? — не унимается он. — Будущее время у тебя совсем не держится. И, судя по всему, ты это уже заучила?
Молчу, вчитываясь в его пометки. И понимаю, что он прав. Я действительно всё это выучила и активно использовала в речи. Его слова бьют по самому больному: по самолюбию и тем жалким остаткам уверенности, что у меня хоть что-то получается во всём этом безумии. Векша только что смёл все мои «достижения» одним взмахом.
Я ведь думала: меня не поправляют, потому что у меня всё получается на все возможные сто процентов. А все вокруг просто проявляли снисходительность или им было просто-напросто плевать на то, как и что я болтаю на заднем фоне.
Выставляю руку в сторону, слегка отталкивая Векшу в грудь, отодвигая его на полшага. Меня начинает напрягать, что он стоит близко наполовину раздетый.
— Ты подмышку не домыл, — мрачно бурчу себе под нос, не отрываясь от его правок.
Векша вскидывает руку, принюхивается, что-то ворчит, мол, всё он домыл, и что я напрасно придираюсь. Затем снова подходит ближе, упирает руки в бока, нарочно расставив их пошире.
— Вот здесь, — он снова указывает на строку, — если хочешь выразить кому-то высшую степень признательности, можешь сказать: «Восхваляю тебя в таинстве сладострастного поклонения».
Морщусь, пытаясь разобрать вычурную формулировку.
— Восхваляю… эм. Покороче нельзя?
— Можно. «Я вся твоя в пороке».
— Вся твоя в порке?
— Нет-нет, — с важным видом поправляет. — В пороке.
— В пороке, ясно. Получается: «Я вся твоя в пороке, Векша?»
Поднимаю взгляд, ожидая очередного упрёка, но Векша стоит с закрытыми глазами и расслабленным лицом, будто полностью погрузившись в смакование звучания фразы. Он медленно качает головой вверх-вниз, в такт потаённым мыслям.
— Да, блистательно, — заключает Векша. — С этим можно работать. Но потом. Да, потом. Хватит меня отвлекать.
После этого он резко встряхивается, открывает глаза и с размаху ободряюще хлопает меня ладонью между лопаток. То ли специально, то ли не рассчитав силу, но я едва не падаю грудью в стол.
— Эй! — возмущаюсь.
— Нет, потом, у меня дел невпроворот, — бросает Векша, отходя и начиная рыться в вещах Хонзы.
От такой наглости рассеянно молчу, наблюдая, как он без стеснения натягивает на себя чужую одежду.
— И каких же?.. — наконец осведомляюсь.
— Как «каких»? Пора выручать этих простаков в мастерской, а то так до явления пятого пророка возиться будут. Ах да… — Векша оборачивается и грозит мне пальцем. — Сегодня нас собираются грабить. Так что лучше не высовывайся.
— Нас… что?!
***
Слабое свечение горна едва разгоняло мрак, отбрасывая пляшущие блики на бревенчатые стены.
Раздался стук. Векша швырнул в ставни камешки, по одному на каждого из подступающих грабителей, подавая сигнал.
Овод изготовился к драке. За порогом послышались крадущиеся шаги, следом — скрежет замка. Векша оказался прав: у воров был запасной ключ.
Первый вор толкнул дверь и шагнул внутрь. Натянутая у самого пола цепь дрогнула и рванулась. Ведро с утробным грохотом рухнуло наземь. Двое грабителей споткнулись о невидимую преграду. Один выругался, второй же, охнув, рухнул на колени прямо на железные шипы. Разнёсся протяжный стон.
Овод вихрем подлетел из-за укрытия и обрушил обух топора на затылок ближнему грабителю. Хонза, немного с отставанием, опустил лом на плечо второго. Схватка выдалась короткой, короче и представить сложно.
Связав грабителей и оттащив их в сторонку, Овод подошёл к горну и подбросил туда пару поленьев. Хонза вышел в сени и скоро вернулся вместе с Векшей.
— Было ещё двое, — вяло отозвался Векша, шмыгая носом. — Оставил их в сугробе без портков. Проклятье! Думал, будет повеселее. Тоска смертная!
— Ты уверен, что больше никого не осталось? — Овод вытер руки куском старой тряпки.
— Да, остальных я обезвредил ещё раньше. Запугал так, что думаю, они уже из города драпанули.
— Под полом прятать вещи бесполезно, — проворчал Хонза, страдальчески морщась; кажется, у алхимика заклинило спину. — Что-то мне подсказывает, кто-то из подмастерьев продался. Мы вот-вот закончим, так что им уже есть, что выносить. Видать, поэтому-то они и полезли сегодня.
Овод качнул головой.
— Надо, чтобы кто-то оставался и ночевал в мастерской.
Они уставились на Векшу. Полукровок скривил недовольную морду, будто ему в рот сунули пучок полынных листьев.
— Я не стану здесь торчать.
— Ты две недели пил, не просыхая.
— Я перенервничал!
— Выбирай: остаёшься дежурить, либо вали на хрен, чтобы морды твоей паскудной мы больше не видели.
Векша открыл было рот, чтобы возразить, но замялся. Перевёл смурной взгляд с Овода на Хонзу, потом на связанных грабителей, валявшихся у столба.
— Ладно, уговор.
— Если что — кричи громче, — любезно посоветовал Овод.
— Ну а с этими что делать?
— Давай их в подвал до утра. И спать. А то уже скоро петухи запоют.
В конюшню Овод вернулся лишь под утро. Зимняя темень ещё не отступила — она вязко сгущалась под ногами, размешиваемая сапогами по снегу.
Спать оставалось совсем немного.
— Овод?
Он остановился посреди конюшни, не сразу сообразив, откуда доносился голос. А когда понял, вытянулся в лице.
Таня целилась в него из самострела, присев за стойлом, точно в засаде. Стрела лежала на ложе, готовая сорваться.
— Ты чего? — приглушённо удивился Овод.
— Нас вроде грабить собрались, — пробормотала она, опуская самострел. — Думала, Сивку уведут. Тебя нет, а вдруг. Я здесь и осталась. Корноуха не нашла. Наверное, его собаки загрызли. Ещё и Сивку терять — совсем грустно.