Пятая башня

ЧАСТЬ III. ПАСТЫРЬ И ЛЖЕЦ. Эпизод 23. Первый и Последний

Девять перевернул страницу.

Она покорно откликнулась тихим шелестом, и Девять провёл кончиками пальцев по пергаменту, утомлённо лаская строки и хитросплетения узоров. Но даже изысканный орнамент, обрамлённый золотом, больше не услаждал его взора, отяжелевшего и пресыщенного созерцанием тщеты всего сущего под солнцем.

«Вторая книга Пророка Ила, глава 14»

¹ И возгордился Крум, Царь Царей, и гордыня обуяла дух его, и возжелал он превзойти само Вечное Пламя.

² И воспылало сердце его выше тверди небесной, и сказал Крум в гордыне своей: «Ниспровергну Вечный Огонь, что горит в сокровенных глубинах бытия, и вберу Его в себя; я сам стану Пламенем Всего Сущего, и всякая искра, всякая душа на небе и на земле будет гореть во мне одном».

³ И простёр Крум руку свою сквозь бездны небесные, желая схватить само Вечное Пламя, поглотить его целиком и сделаться единственным Огнём, в котором сгорят все искры мира.

Девять ощущал, как смерть уже стояла за его плечом, безмолвная и терпеливая, словно ветхий послушник, смиренно ожидающийся дозволения.

Она взирала на него с иконы Пророка Ила, глазами строгими и всеведущими, не таящими невыразимой усталости, свойственной лишь тем, кто узрел бесчисленные человеческие кончины.

⁴ Тогда восстал Господь на суд против земли Аурелии и против народа Крума.

⁵ И были моры и глады, и огонь пожирал селения их.

⁶ Приходили орды дикие с севера, разоряя землю,

и морозы лютые поражали нивы, и язвы косили людей, как серп колосья.

⁷ Но не смирился Крум и не отвратился от дерзновения своего;

ожесточилось сердце его, и возопил он громким голосом, говоря:

⁸ «Я — Царь Царей! Я поглощу Вечный Огонь и стану Пламенем вместо Пламени!»

⁹ И когда настала девятая казнь, разверзлись небеса над землею Аурелии.

¹⁰ И низвергся огонь с высот, и поглотил Царя Царей, и не стало его среди живущих.

¹¹ И возопили люди во тьме, призывая имя царя своего, но голоса их тонули в бездне.

¹² И искали они света — и не находили;

искали царя своего — но не могли узреть даже лица ближнего своего.

¹³ Ибо искры их, отделённые от Вечного Огня, угасали во мраке, и не было им ни тепла, ни сияния.

Девять перевернул следующую страницу и равнодушно скользнул взглядом по строкам, давно заученным наизусть.

Сию повесть Девять зрел мысленным оком столь часто, что сегодня она утратила всякую силу над его сердцем, как было это в далёкие мальчишечьи годы, когда мир ещё казался светлым и исполненным тайны.

Ныне же слова проходили сквозь него невесомыми тенями, навевая лишь горькую стынь, подобную угасшей лампаде в заброшенной келье.

¹³ И тьма, нисшедшая с высот, отравляла землю, и угасали искры человеческие во мраке.

¹⁴ Восставали мёртвые из могил своих и бродили по селениям, стеная и стуча в двери, ибо не было им покоя в холоде без Огня.

¹⁵ И почернели поля, и воды стали неподвижны и мрачны,

и хлеб истлевал в житницах, и скот падал без причины, словно искры, лишённые пламени.

¹⁶ И объяло народ отчаяние великое, ибо не было ни света, ни тепла, ни царя, которого они чтили как бога.

¹⁷ Так поглотила их бездна скорби, ибо возгордился владыка их и дерзнул поднять руку на Вечный Огонь, что горит в сокровенных глубинах бытия и даёт жизнь всякой искре.

¹⁸ И уразумели люди, что не дано смертному поглотить Пламя Господне и стать вместо Него,

и что гордыня приводит лишь ко тьме, угасанию и вечной погибели.

Дверь в часовню со скрипом отворилась, и поперёк каменного пола легла узкая полоса света.

Девять поднял тяжёлые веки.

В проёме стоял Один. Совсем ещё юный, девятнадцати лет, наимладший среди волетворцев Малого Круга. Жилистый, невысокого роста, с короткими светлыми волосами, обритыми едва ли не до кожи. Его острое скуластое лицо с лисьим раскосым взглядом глядело на него сквозь полумрак часовни.

На бледном лбу его отчётливо выделялась свежая чёрная татуировка. Отличительная метка волетворцев Тайной Сыскной Службы при Государе. Иначе говоря — печать Малого Круга. Её наносили на лбы каждого, чтобы при дворе Государя они не терялись среди прочих. Каждый, в чьих жилах текла хотя бы капля княжеской крови, мог сразу распознать волетворцев Малого Круга, не оставляя им возможности спрятаться или выдать себя за обычного слугу.

В остальное время, отправляясь по тайным поручениям, волетворцы Малого Круга скрывали метку под широкой лентой или головным убором.

Такую же метку носил и сам Девять. Он был старшим из ныне живущих волетворцев Малого Круга. Тридцать два года — редкая доля для волетворца; не всякому было даровано дожить до такого срока. Потому-то его служение близилось к концу.

Метка представляла собой сложный, угловатый символ. В центре находилось подобие креста: но его вертикальная перекладина была длиннее, а концы всех четырёх лучей заканчивались острыми, хищными шипами, направленными наружу. Внутри «креста», в самом сердце символа, виднелся малый круг — око Творца, глядящее в вечность.

Девять наблюдал, как Один окинул взглядом часовню с выражением, каким глядят лишь юнцы, пребывающие в расцвете сил и мечтающие перепрыгнуть выше собственной головы, но ещё не ведающие ни тяжести жизни, ни цены каждого шага.

— Нам пора, — отрывисто произнёс Один, одёргивая высокий воротник. — Я тебя обыскался! Чего ты так долго?

— Хотел проститься с этим местом. Быть может, мне будет не суждено вернуться.

— Вздор! — Один усмехнулся; в голосе его всё же клубилось горькое сожаление. — Ты прекрасно выглядишь, тебе ещё жить да жить.

Девять закрыл книгу и, не глядя, спрятал её за ворот, ближе к сердцу.

— Ты понимаешь, о чём я, — вполголоса возразил Девять. — И ты тоже можешь не вернуться. Мы не ведаем, что ждёт нас завтра.

Один косо усмехнулся, обнажая выступающий кривой клык:

— Да ничего нас не ждёт. Просто где-то на краю княжества крестьяне байки распускают. Орда упырей? Полно тебе. Кто в такое вообще поверит? Один упырёнок где-нибудь вылез, всех перепугал, вот и насочиняли!

— Будь серьёзней, брат, — с укором отозвался Девять. — Смерть не любит, когда над ней смеются. Она приходит и к тем, кто считает себя слишком молодым для неё.

И всё-таки Девять понимал его сомнения. Их отсылали вдвоём потому, что в столице действительно не верили, будто там, в глуши, может таиться нечто по-настоящему опасное для Государя.

Одному следовало набраться опыта, пройтись дорогами, закалить тело и разум в настоящем деле. А Девять… Девять был уже на исходе. Ему в столице не находилось места.

Сильнейших волетворцев Малого Круга держали при Государе. А их двоих, — старшего, утомлённого, и младшего, абсолютно неопытного, — отсылали, точно слабые звенья.

— Довольно! — взмолился Один. — Пойдём, мне уже не терпится уехать и вернуться!

Девять зашёлся надрывным кашлем. Он успел выхватить платок и прижать его к губам. Когда Девять отнял платок, на ткани проступало ярко красное пятно крови.

Младший волетворец стоял неподвижно рядом, и в его лисьих глазах зрел мальчишечий страх.

— Эй, я серьёзно, — голос Одного дрогнул. — Не вздумай умирать, пока мы не закончим с делом, Девять. Не оставляй меня одного там, куда мы едем.

Девять подошёл ближе и тяжело опустил руку ему на плечо.

— Уйду я, — произнёс он сдавленно, — и на моё место придёт другой. Один ты не останешься, брат.

***

Откладываю собрание священных текстов, — Книгу Пророка Ила, — раскрытым в сторону, и перевожу взгляд на отдельный пергамент.

Там я нарисовала башенку и пляшущих вокруг чёртиков. Нарисовала маркером, который я отняла у мальчика в подъезде.

Верчу маркер в руке, как последнюю осязаемую улику того, что жизнь в 21 веке мне не приснилась.

— Царь царей Крам… — начинаю я задумчиво.

— Крум, — поправляет Векша, не переставая жевать запечённые орешки.

Он сидит рядом со мной на скамье, только повернувшись спиной к столу и небрежно опершись локтем о край. Другой рукой Векша выуживает орешки из мешочка и отправляет их в рот.

Без бородки лицо его снова резко преображается, и передо мной будто снова чужой человек. От этого мне делается некомфортно. А если учесть, что Векша повадился ходить по горнице полураздетым, хотя у нас тут не так уж и жарко, то и вовсе от всего происходящего попахивает абсурдом.

— Крум захотел «уподобиться пламени», — перечитываю я, ведя пальцем по строке. — И в наказание получил… «восставших мертвецов». Здесь как будто некая параллель с тем, что говорил Овод.

Векша, лениво двигая челюстью, поворачивается и смотрит на меня, всем видом изображая, что не собирается догадываться, к чему я клоню.

— Люди хотели уподобиться альвам и создали «хворь», поднимающую мёртвых из могил. Может, это как-то связано? Может, это Крум хотел стать альвом. Получить долголетие и силу.

Подкрепляя свою теорию, пододвигаю к нему книгу. Векша скользит по ней равнодушным взглядом, закидывает в рот ещё один орешек и снова глядит на меня всё с тем же скучающим видом. Затем придвигается ближе и понижает голос до шёпота.

Изо рта его настойчиво тянет крахмалистым запахом орешков, напоминающим сладковатый запах печёной картошки.

— Не советую говорить такое за дверью. За такие слова тебя быстро обвинят в ереси.

С появлением Векши мой распорядок дня пришлось слегка перекроить.

Ещё до его появления я плохо спала по ночам, и дело было не только в храпе Хонзы. Меня преследовали кошмары, и нормально отдохнуть удавалось лишь под утро. Поэтому ирийский язык и местные священные тексты я изучала по ночам при свечах.

Последнее я делала не ради того, чтобы угодить Ярмоле, а в надежде найти в них хоть какие-то намёки на возможность возвращения в свой мир, или хотя бы понять, существуют ли у них представления о переселении душ и чём-то подобном. Сходство Овода с Ильёй по-прежнему не давало мне покоя.

Теперь же возник Векша. Ночами он копошился в мастерской и приползал лишь под утро, ел и заваливался спать. Но перед тем как устроиться на боковой, неизменно лез ко мне с общением, методично уничтожая последние остатки моего терпения.

Контактирование с ним было сущим наказанием. Векша вёл себя как ребёнок, издевающийся над взрослым: избегал прямо отвечать на некоторые вопросы, дразнил, хоть и беззлобно, но с какой-то странной, потаённой обидчивостью, если вдруг я реагировала не по его задумке.

Но больше всего напрягало то, как он пытался то и дело встать у меня за спиной. Сначала я думала, что это просто дурная привычка. Как у кота, который любит подкрадываться сзади. Но нет. В его поведении чувствовалась осознанность. Векша ждал, пока я отвлекусь, сосредоточусь на чём-то, и лишь затем, как снайпер, выбирал позицию за спиной.

Я всё никак не могла понять: намеренная ли это была тактика, чтобы держать меня в напряжении, или он и правда считал такое поведение нормальным способом сближения?

— Ты в курсе, что нормальные люди стоят лицом к лицу, когда разговаривают? — спокойно спросила как-то я, не оборачиваясь.

— Я просто смотрю, — отозвался он со своей излюбленной невинной интонацией, будто я только что обвинила его в том, что он дышит слишком громко.

— Ты слишком «сильно» смотришь. Может, мне начать брать с тебя плату?

Векша демонстративно обошёл меня сбоку, всей наружностью транслируя, что делает мне великое одолжение.

— Ну и сколько будешь брать?

— Пять сепок, — не отвлекаясь от перелистывания Книги Пророка Ила, серьёзно ответила я.

— Пять? Почему именно такие расценки?

— Ровно столько стоит карта, которая мне приглянулась на рынке. Но у вас тут с атласами туго, как я погляжу. Так что мне любая сгодится.

— Не так уж дорого. Выходит, вот за сколько тебя можно купить? По цене какой-то задрипанной карты?

— Для начала — да, а там «посмотрим».

На третий день, к моему удивлению, Векша действительно притащил ту самую карту.

— Ого! Это мне? Спасибо, правда!

Я уже было потянулась за ней, но Векша тотчас поднял руку выше, уводя карту из-под пальцев.

— Э, нет, как-то вяленько. Где положенное: «О, ты лучший, я твоя должница навеки?» Давай по всем правилам, лапушка, иначе сделки не будет.

Векша подставил щёку и пару раз постучал по ней указательным пальцем. Но, заметив выражение моего лица, — предельно ясное и категоричное, — лишь деловито пожал плечами:

— Ну, тогда карта отправится в печь.

— Если сейчас не дашь мне карту, я заявлю всем, что ты меня изнасиловал.

Улыбка мгновенно исчезла с его лица.

— Чего?! Да кто тебе поверит?

— Вот и проверим.

— Брешешь, — он с подозрением прищурился.

— Я морально разложилась в вашем мире, так что нет. Давай сюда, живо.

— Бездушная баба! — он раздражённо протянул мне карту.

— И только попробуй ещё раз назвать меня «бабой». Знаешь, давай лучше: «Будет исполнено, о, моя прелестная госпожа! Я весь твой: и в пороке, и в порке!» Только с чувством и расстановкой. Ну? Повторяй, сказала, чувырло ты тоскливое.

Последнюю фразу я произнесла с таким эмоциональным нажимом, что Векша сразу понял: моя обида за тот языковой казус ещё никуда не делась.

И вот мы уже час трёмся в гнетущем уединении. При этом Векша ведёт себя на удивление спокойно, даже подозрительно. Лишь изредка ковыряет пальцем в носу и расшвыривает по горнице свои козявки, чем бесит меня и провоцирует на него ворчать.

В какой-то момент я решаю, что он делает это мне назло, и перестаю реагировать. Как ни странно, это срабатывает.

Мысленно жду, что Векша придумает что-нибудь новое, чтобы меня поддеть. И вдруг, случайно переведя взгляд, замечаю, как он со скучающим видом почёсывает волосы у себя на груди. И до меня доходит: этот клоун не без причины разгуливает полураздетым. Это как с козюльками.

Устало тру лицо руками. Мне опостылело сидеть в этой горнице: спина ноет, глаза болят от постоянного напряжения. Ирийский раздражает, и новая информация не усваивается вовсе. Мозг бунтует против образования.

На улице холодно и нечего делать. В мастерской — мешаюсь. А ещё мне безумно скучно и не хватает светской беседы. А из всех доступных собеседников только этот инфантильный эксгибиционист.

Ощущаю себя запертой в камере пыток.

Даже Корноух от меня отвернулся. Я наткнулась на него случайно во дворе, попыталась подозвать, но кот лишь взглянул на меня, будто видел впервые, зашипел и удрал, ясно давая понять: между нами всё кончено.

Это был уже удар ниже пояса. Я прорыдала около получаса на холоде и в итоге заработала сильный насморк. Скорее всего, я плакала не из-за кота, а из-за скопившейся усталости и ощущения полной изоляции. Корноух просто стал последней каплей.

— Значит, ты тоже долгожитель? — всё же решаюсь снова заговорить с Векшей, поддавшись безысходности. — Итог, которого пытался достичь Царь Царей. Ты считаешь себя больше человеком, или альвом?

Ожидаю, что Векша с привычной самодовольной важностью объявит себя альвом — вершиной природного замысла. Но по лицу Векши вдруг пробегает тень, и его полусонная, ироничная маска даёт глубокую трещину.

— Итог Царя царей… — повторяет он с неожиданной горечью. — Звучит красиво. Особенно если говорить это тому, кого слепили из чужого дерьма, как куклу. Отвечая на твой вопрос: я не считаю себя ни тем ни другим. Потому что ни тем ни другим я не сдался.

Подпираю щёку ладонью, опершись локтем о стол.

— Ладно, убийца веселья, допустим. Но звучит как-то слишком жестоко. Даже для тебя самого. Всё-таки тебя кто-то растил. Кто-то дал тебе имя…

— В детстве я забрался во двор к какому-то пастуху. Воровал яблоки. Он вышел ловить меня, и я обнаружил, что он слепой. Но этот дед всё равно угадал, что я прячусь от него на дереве. Так как у меня не было имени, он стал называть меня Векшей. Этот старик был единственным, кто относился ко мне, как к обычному ребёнку. Просто потому, что не мог видеть, каков я на самом деле.

Растерянно молчу, не зная, что сказать. Векша тоже молчит, взгляд его уходит куда-то вглубь, будто он заново проматывает те старые воспоминания в голове.

— Ещё вопросы будут? — Векша косится на меня, проверяя, не ляпну ли я что-нибудь ещё.

— Эм, ну… Ты говорил, что ты сам чужестранец. Откуда ты родом?

— Без понятия. Но когда я начал себя осознавать, я был… — он притягивает карту и тыкает в неё пальцем. — Здесь. Союз Вольных Городов на юго-западе. Там сплошная мешанина народов, все давно перетрахались, как овцы в загоне. Так что уже и не разобрать, к кому я принадлежал. Но раз я жил в районе айлирцев, вероятно, наполовину айлирец.

Склоняю нос над картой.

— И где живут айлирцы?

— Здесь, — его палец уходит северней. — Это большой холмистый остров на севере. Там вроде как нет единого правителя, одни мелкие князья. Ни разу там не бывал, но, по слухам, весь год этот остров покрыт ярко-зелёной травой из-за мягких погодных условий.

— Если накопишь много денег, поедешь туда?

Векша поглядывает так, будто я сморозила несусветную чушь.

— Зачем? Что мне там делать?

— Ну, ты говорил, что хочешь много денег. После того, как продашь сокровища. Не знаю, просто предположила. Посмотреть на… родину предков?

— Без понятия, кем были мои предки.

— Вечнозелёный остров. Звучит хорошо в любом случае.

— Слышал, край острова, что упирается в океан, поглощён туманом. Из-за этого кажется, что земля заканчивается… на этом острове.

Мы ненадолго замолкаем, разглядывая карту, словно и правда можем различить на ней край мира.

— Что такое «химеры»? — Векша как-то странно дёргает шеей, не отрывая взгляда от карты. — Хонза сказал, что это слово из вашего мира.

— Внезапный вопрос. Ну, это чудовища. Если не ошибаюсь, у них голова льва и тело козы, а хвост в виде змеи.

Пока я говорю, беру маркер и начинаю рисовать на клочке пергамента: львиную морду, козье туловище, хвост верёвочкой. Выходит сносно.

— Нет, это не то, — задумчиво бормочет Векша.

— Ну, в переносном смысле «химера» — несбыточная идея. Или что-то… условно бессмертное.

— Бессмертное, — вторит Векша, примеряя слово на вкус. — Хонза говорил что-то про растения и животных.

— Про это не знаю, лучше спроси у него. Знаю только про литературу и кинематограф.

Пока Векша угрюмо грызёт орешки, начинаю рисовать рядом с химерой его лицо. Линии ложатся сами собой. Думаю напоследок закрасить его глаза чёрным, сделать их такими же, как у альвов, но вдруг останавливаюсь. Решаю, что будет выглядеть жутко, как у того человечка на стене в подъезде.

Векша недоумённо таращится на рисунок.

— Что это?

— Это ты.

— Я не так выгляжу. Совсем не похоже.

— А по-моему очень даже. Я заканчивала художку, так что не надо мне тут ля-ля.