Пятая башня
- -
- 100%
- +
Векша отбирает у меня маркер и принимается что-то неуклюже рисовать.
— Что это? — приглядываюсь.
— Угадай.
— Кошка?
— Нет.
— Коза?
— Нет.
— Я?!
Начинаю хохотать так сильно, что становится плохо. Уже и не помню, когда последний раз смеялась. Точно не в этом мире, так точно!
С пергамента на меня смотрит кривоватое круглое лицо, с кривой улыбкой. На глазах ресницы веером, а нос в виде прямоугольника.
Прежде чем Векша, — с уязвлённостью взрослого человека, впервые попробовавшего что-то и потерпевшего неудачу, — успевает выхватить рисунок и швырнуть в огонь, я быстро хватаю клочок пергамента, прижимаю к груди и торжественно клянусь хранить этот шедевр у самого сердца до конца жизни.
***
— Что с тобой происходит? — голос Овода донёсся до него будто из бездонной пропасти.
Ярмола отвлёкся от пергамента, на котором он чертил вражбицкие составные знаки, чтобы упражняться и иметь их непрестанно под рукой.
Знаки вольных вражбитов являли собой дивную красоту, Ярмола не мог это этого отрицать. С дерзновенною новизной они соединяли в себе простые знаки волетворцев, сплетая их и воздвигая сложные, многосоставные образы.
Ярмола непрестанно дивился, сколь просто и вместе с тем премудро они создавались. Ведь он даже и помыслить бы не дерзнул употребить знаки, привычно служащие волетворцам в ремесле исцеления, на поле брани.
К примеру, на упыря Ярмола возложил знак «пульса», ведомый всякому волетворцу и почитаемый одним из труднейших в исполнении; этот знак служил умиротворению тела, чтобы страждущие в агонии не повредили себя ещё сильнее. Но Овод применял на упырях иной знак: складывал знаки «ветер» и «поражение», спаивал их связующей чертой, проходящей через середину.
Ярмолу этот знак пугал. Это ведь буквально значило «разрушение головы изнутри».
Хонза, подслушав поучения Овода, не преминул изложить свои рассуждения:
— Интересно, что вражба, по сути своей, не что иное, как примитивная, но весьма любопытная химия. Наука о строении материи и о её расщеплении. Пользуясь энергией, что эрхва черпает из земной коры, вы научились менять форму и свойства тел, разлагать на молекулы и атомы и вновь соединять их. Мда. Не терзай меня столь острое желание возвратиться в свой мир, я, право, с превеликим удовольствием занялся бы серьёзным изучением этой вашей вражбы где-нибудь в Соларийской Империи. Увы, ныне уже поздно предаваться сожалениям.
Да, алхимик был прав. Столько знаний, опасных, но сладостных для ума! Как же собрать их воедино?
— Ты рассеян в последнее время, — повторил Овод.
— Ничего, просто…
Ярмола вспомнил женщину, которая хотела предложить ему своё тело. Воспоминания обрывались на месте, где она приблизилась. Ярмола не мог побороть смущение и стыд. Согрешил ли он? Или, как ему и было сказано, просто лишился чувств? Вероятно, что лишился. Поэтому та женщина, сжалившись, дала ему серебра, а он, будучи в смятении, не помыслил отказаться.
Но признаться в этом перед вражбитом и алхимиком было равным предать себя на погибель.
— Я давно не исповедовался, — признался Ярмола.
— Ты же не вознамерился поведать священнику, чем мы тут промышляем? Тебе ведь известно, что если вражбит представится волетворцем, ему уготована смертная казнь?
— Что?!
— Только не говори, что не знал.
Ярмола едва снова не лишился чувств.
— Я догадывался, но не вникал. Да, по правде сказать, это разумно. Не знаю, чем я думал, подвергая вас такой опасности!
— Послезавтра мы уберёмся из города, не переживай.
— Но преступление уже совершено. И беда даже не в том…Моя исповедь ничего не изменит, потому что я не раскаиваюсь.
— Не до конца понимаю.
— Я не раскаиваюсь, что помог вам. Сам не разберусь, что со мной происходит. Это ведь противоречит всему, чему я был научен. Почему же мне кажется, что вы — самое верное, что Господь мог послать в мою жизнь? Нас учили, что сердце может быть «лукавым паче всего и крайне растлено», и не подобает бездумно доверять чувствам. Следует держаться устава, но…
Овод хранил молчание. Впрочем, чего ещё можно было ожидать от вольного вражбита? Ярмола и не надеялся на ответ: он просто сорвался, ему нужно было выговориться, потому что всё это разъедало его изнутри.
Ярмола закрыл глаза и сделал глубокий вдох.
— Книга Пророка Ила, глава пятая. Через искру сию глаголет Единый Творец ко всякому сыну человеческому. Когда творит он угодное Творцу — светит искра и согревает сердце его. Когда же уклоняется ко злу — меркнет искра и угасает в нём, и не чувствует он ни тепла, ни света, и немеет сердце его. Дана же она человеку, дабы, если поколеблется Закон земной, разумел человек сердцем своим, что есть добро и что есть зло.
Ярмола открыл глаза и снова посмотрел вражбиту в лицо.
— Стало быть, Господу угодно, чтобы я был сейчас здесь, с вами?
***
Он слишком долго пробыл в кошачьем облике. Очередной сон вновь путал границы между явью и разумом зверя.
Тело сжалось, как натянутая пружина. Усы подрагивали, улавливая малейшие колебания воздуха. Цвета казались блёклыми, но любое движение вспыхивало в его восприятии ярче любых красок.
Мышь метнулась из укрытия, и в тот же миг Векша сорвался с места. Задние лапы мощно оттолкнулись от сундука, передние вытянулись вперёд. Мир сузился до единственной цели — до серого комка, стремящегося ускользнуть от выпущенных когтей.
Прыжок вышел безупречным. Левая передняя лапа прижала добычу к полу. Под мягкой подушечкой Векша ощутил судорожную дрожь. Мышь пискнула. Векша наклонил голову и сомкнул зубы на её шее. Клыки легко прошли сквозь тонкую кожу и позвонки.
Тело дёрнулось ещё пару раз и обмякло. Векша втянул запах крови и тёплого меха, а затем сомкнул зубы на черепе. Кости поддались с сухим треском, и тёплая, мягкая масса мозгов наполнила пасть, отдавая металлическим привкусом крови.
И вдруг сознание его вывернулось, исказив пространство вокруг. Он больше не был котом. Три дня уже не был. И теперь это стало очевидно с пугающей ясностью: произошла ошибка. Страшная, непоправимая ошибка.
Векша опустил взгляд. Перед ним лежала вовсе не мышь, а изуродованное тело девушки. Голова её была неестественно вывернута, шея разорвана глубокими, рваными ранами. Кровь, ещё тёплая, растекалась по доскам тёмной лужей.
— Нет! Это не я… я не мог!
Он зажмурился, пытаясь вытолкнуть себя из происходящего, но открыв глаза, снова увидел тело. Увидел свои руки и когти, обагрённые кровью.
Векша ворохнулся прочь, повалился на спину, упираясь в пол локтями.
— Нет. Я не хотел…
Взгляд его зацепился за лицо девушки. Узнавание рассекло грудь.
— Нет…
Он подполз к ней на четвереньках, схватил и с отчаянной, мучительной силой прижал к себе. Его тело начало раскачиваться само вперёд и назад, словно в напрасной попытке убаюкать мёртвую девушку, как ребёнка.
— Не хотел… не хотел, — бессвязно шептал он, уткнувшись в её окровавленные волосы. — Я не хотел…
Его когтистые пальцы судорожно скользили по её спине, оставляя новые следы. Векша ощущал, как тело в его объятьях стынет, как густеет кровь. Во рту держался вкус её плоти, прежде манящий, а теперь невыносимо отвратительный.
— Не хотел…
Порыв пыльного ветра ударил ему в лицо, обжигая кожу и вырывая из рук последнее, что он пытался удержать. Кровь, запах смерти, деревянный пол — всё растворилось в один миг.
Теперь он стоял на коленях посреди холмистой пустоши.
Над головой довлело грозовое небо, разорванное вспышками молний. Холодный ветер гнал по земле серую пыль.
Векша узнал это место сразу.
Много лет назад здесь, по приказу Хозяина, он убил молодого дворянина — просто потому, что тот оказался не в то время и не в том месте, помешал чужой сделке.
Всё повторялось, но роли были поменяны местами.
Теперь на коленях в пустоши был он сам.
Его руки были пусты. Кровь исчезла, когти втянулись, но пальцы всё ещё дрожали. Векша поднял взгляд к грозовому небу, и голос его сорвался в хриплый вопль:
— Я не хотел!
Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с пылью. Он будто молил само небо, чтобы оно его услышало, услышало хоть раз в жизни и помогло всё исправить.
Но было уже слишком поздно. Над ним высился палач, закутанный в тёмный плащ, развевающийся на ветру. Лицо его было скрыто глубоким капюшоном, но Векша узнал вражбита сразу.
Овод занёс над ним топор. Лезвие вспыхнуло холодным светом молнии, на миг отразив всё небо. Ветер усилился, закружив вокруг них плотное облако серой пыли.
— Я не виноват…
Топор опустился, и мир разорвало на части. Голова отделилась от тела и, кувыркаясь, полетела в воздухе. Векша видел, как его обезглавленное тело повалилось набок в сухую траву, и как из шеи толчками вырывалась тёмная кровь.
И в самый последний миг, прежде чем тьма поглотила всё вокруг, Векша услышал тревожный женский голос:
— Векша? Просыпайся! Да что с тобой? Хватит, не кричи!..
Странно, этот голос вообще не должен был звучать. Ведь его обладательницу он только что загрыз.
Эпизод 24. Бродячие артисты
Края маховых перьев рассекали воздух, дробя его на тончайшие вихри. Сова скользила над большаком на высоте около семи саженей, удерживая в поле зрения весь отряд.
Мир представлялся Таволге искусно начерченной картой: на светлом полотне выделялись острые тени древесных стволов, причудливо изломанные линии колей и лошадиные силуэты, волокущие сани. Всё это образовывало строгую, геометрическую композицию.
Государев отряд насчитывал сорок душ. Число, достаточное, чтобы внушать уважение, но не более того.
Во главе, следуя за дозорными, на крепких вороных конях ехали двое волетворцев. Поверх одежд монашеского покроя на них были надеты тёмные шубы. Головы укрывали шапки из чёрного лисьего меха с длинными отворотами. Под слоями угадывалась кольчуга, а на поясах покачивались сабли, выкованными отнюдь не для показной красоты.
Волетворцы переговаривались между собой, обмениваясь краткими взглядами из-под низко надвинутых шапок. За ними следовала основная часть отряда, в хвосте — двое саней. Весь строй держался собранно и без лишнего растяжения, что позволяло с должной лёгкостью проходить узкие участки дороги.
Сова наклонила голову, и ушные пучки её дрогнули. Крылья совершили редкий, плавный взмах. Тело качнулось, подхваченное восходящим потоком.
И в тот самый миг, когда кони волетворцев оказались зажатыми между крутыми склонами, а колонна невольно вытянулась, в воздухе раздался вороний крик.
Первая стрела впилась в шею коня младшего волетворца. Животное пронзительно взвизгнуло, встало на дыбы и тяжело рухнуло на бок. Волетворец успел спрыгнуть, перекатился по земле и мгновенно вскочил на ноги. Следующие стрелы уже находили свои цели, вонзаясь в крупы других лошадей.
Затрещали подпиленные стволы сосен. Два дерева с грозным хрустом повалились поперёк дороги, отрезая путь. И из леса, словно из снежной пучины, хлынули разбойники.
Таволга наняла их по воле Хозяина. Медвежатники из дальних лесных починков, движимые, в сущности, весьма прозаическими побуждениями, согласившиеся на дело за пригоршню золота. Они хорошо знали местность и умели брать на себя сильного зверя. А ещё привыкли действовать в тесном лесном пространстве, налегке и без должной защиты.
Даже если им не удастся уничтожить государев отряд, они смогу его серьёзно ослабить: тем придётся тратить время на перевязку раненых, усиление охраны, возможно даже послать гонцов за подкреплением. А значит, драгоценное время будет выиграно.
Молодой волетворец, светловолосый, с гордым взглядом, обнажив саблю, охотно ринулся в бой. Первая стрела с громким стуком вонзилась в центр его щита и застряла, пробив кожу, но не пройдя насквозь. Вторая стрела пришлась выше, однако волетворец уже поворачивал руку, гася её силу.
Не опуская щита, волетворец стремительно подался вперёд. Сабля в его правой руке описала короткую дугу. Первый разбойник не успел завершить замах — клинок волетворца вошёл ему под рёбра. Второй разбойник рухнул с разрубленным горлом; третий получил точный укол снизу вверх в подмышку.
Таволга не смогла побороть восхищения. Волетворцем руководило выверенное, холодное мастерство уже в столь юном возрасте!
Старший волетворец действовал иначе. Он спешился неторопливо, словно остановка была продиктована не нападением, а лишь будничной необходимостью. Конь его оставался невредим, видно, разбойники пощадили столь дорого скакуна, рассчитывая завладеть им позже.
Когда двое разбойников кинулись на старшего волетворца разом, он лишь отступил на полшага, отвёл удар, перехватил рогатину и коротким, небрежным движением сломал нападавшему запястье. На груди второго вражбит прочертил благословляющий знак, и в тот же миг разбойника переломило изнутри. Лицо его перекосилось; рука с оружием бессильно дёрнулась и тут же повисла плетью вдоль туловища, ноги подкосились.
Старший волетворец поднял голову и посмотрел вверх, на парящую в свинцовом небе сову. Медленно поднял руку в кожаной перчатке; пальцы его сомкнулись, сжимая воздух.
Таволга с трудом подавила порыв к бегству: ей надлежало довести наблюдение до конца и убедиться, что замысел оправдается.
Вот только ход боя уже явно склонялся не в её пользу. Младший волетворец со своими людьми теснили разбойников с настойчивостью княжеских гончих, тогда как старший оставался неподвижен, держа поднятую руку.
Внезапно из-за елей стремительно вынырнул коршун. Таволга ринулась вниз, пытаясь укрыться в лесу, лавируя между стволами, но коршун оказался быстрее на разгоне и настиг её в крутом вираже.
Последняя попытка укрыться в кроне сосны не спасла. Удар был неминуемо точен: коршун сбил сову с траектории и впился когтями в спину и крыло. Боль парализовала сознание; Таволга закричала, беспорядочно отбиваясь, но хватка лишь усилилась. Клюв коршуна наносил смертельные, неотвратимые удары.
Таволга вырвалась из тела совы с судорожным вдохом; её собственное тело тотчас забилось в конвульсиях, взор затянула колышущаяся тьма.
Сова была мертва. Её иная плоть, частица её разума — вновь утрачены.
Таволга вскочила с ложа. Обнажённое тело её блестело от тонкого пота. Она метнулась в сторону, налетела на стену, ударилась плечом так, что затрещали кости, и, отскочив, бросилась обратно.
После долгой связи с птицей собственное тело казалось ей бренной оболочкой. Кожу жгло, будто по ней всё ещё скользили когти коршуна.
Вражбит, слишком долго пребывавший в зверином или птичьем облике, неизбежно утрачивал привычку к тесноте человеческой плоти; оттого всякая одежда казалась ему стесняющей и невыносимой, словно навязанное извне ограничение воли.
Шатаясь, Таволга шагнула вперёд и врезалась бедром в тяжёлый дубовый стол. С яростным визгом она смела рукой всё, что лежало на поверхности.
— Будь ты проклята! — голос её сорвался. — Будь ты проклята, Хворь!
Она металась по горнице, подобно птице в тесной клетке: босые ступни мешали сухие травы и клочья пергамента.
Не задумываясь, Таволга схватила кувшин и швырнула в стену. Тот разлетелся с громким треском.
Таволга замерла среди разгрома. Под рёбрами её разрасталась плотная ненависть.
Хворь. Вот чьей рукой она была сломлена. Именно Хворь внедрила в неё эрхву, искалечив тело и разум, едва не сведя всё к гибели. Для неё Таволга была не более, чем куклою.
Таволга обхватила себя руками и затряслась, сдерживая подступающие рыдания. Безумие пережитой смерти путало мысли, смешивая правду и ложь в беспорядочный, тревожный узел.
Виноватой во всём, что происходило, была лишь Хворь: отвратительное создание, альв, не знающий ни меры, ни милости к людям.
Ненависть Таволги более не металась вслепую; она выпрямлялась, приобретая ясные очертания, словно окружающие её тени, хищно ползущие к потолку и сплетающиеся когтями над головой.
Прежде всего следовало покончить с тем волетворцем, что вёл коршуна. Его смерть она оставит за собой. Приказ Хозяина будет исполнен, но на её условиях: не быстро и уж тем более не милосердно.
Однако прежде надлежало уведомить Векшу о том, волетворцы Малого Круга вскоре достигнут города.
***
Векша щёлкнул пальцами.
— Та-да! Любуйтесь!
Овод с Хонзой застыли, как два надгробия: ни тебе аплодисментов, ни даже вежливого фырканья. Кислые морды — хоть капусту квась.
— Да вы издеваетесь? — буркнул Векша уязвлённо. — Я тут, между прочим, чудо сотворил. И заметьте — без капли крови! Даже запугивать никого не пришлось. Ну?
Хонза смачно высморкался в утирку.
Овод с подозрением разглядывал скоморошьи сани, запряжённые мулами: некогда пёстрые пологи, теперь вылинявшие до унылой рыже-серой тоски. Снег припорошил их, стыдливо прикрывая облезлую нищету. По краям болтались бубенцы и обрывки цветастой ткани.
На одной из крытых повозок был выведен смеющийся месяц, но краска облупилась, и вместе с ней, казалось, стёрся и сам смех.
Рядом на цепи сидела исхудавшая лисичка, с таким видом, будто просящим об одном: чтобы это всё поскорее закончилось.
Да и сами скоморохи выглядели под стать своему скрабу.
Главный, долговязый Щегол, в облезлом полушубке и колпаке с бубенцом, поклонился гостям. Безрадостно звякнул бубенчик.
— И сколько стоит этот… передвижной балаган? — наконец выдавил Овод, скрестив руки, будто хотел задушить саму идею на корню.
Векша с готовностью оживился:
— Вот тут, друг мой, начинается настоящее искусство. Следи за рукой. Нисколько! Даром.
— Я серьёзно.
— Ну ладно, ладно. Взамен мы, как представители государевой, хм, особой службы, якобы будем чуять всякую нечисть. Упырей, кикимор, прочую зубастую романтику. И, разумеется, героически их отваживать от этих славных ребят.
— Ясно, — угрюмо подытожил Овод.
— «Ясно»?! — Векша начинал заводиться. — Нет, ты сейчас серьёзно? Просто «ясно»? Ты вообще улавливаешь, насколько это изящно? Бесплатный проезд, плюс почёт и уважение и даже — отдельный фургончик! Смотри. Вот. Ну разве не прелесть? Колпаки с бубенчиками прилагаются.
Хонза горестно вздохнул, поневоле признавая справедливость происходящего:
— Мда. Повезло, что ты подхватил слухи про волетворцев. И что эти балаганщики от них драпают так же шустро, как и мы. Идея… толковая, парень. Молодец.
Векша закивал с видом человека, которому и без того всё было ясно, но который великодушно принимал чужое прозрение. Попутно он уже подмигивал скоморохам — то одному, то другому — будто успел стать их законным украшением труппы.
— Хорошо, — сдался Овод. — Едем. Но если что… первым спросим с тебя.
Векша развёл руками, изображая оскорблённую невинность.
— Обижаешь! Я же всё делаю исключительно ради общего блага…
Он вдруг огляделся и нахмурился, вспомнив о самом важном:
— Кстати, о благе… А где соларийка и тот сопляк? Они ведь тоже едут?
— В церковь пошли, если не ошибаюсь, — Хонза снова высморкался.
— В церковь? И вы их туда отпустили? Одних? Вы вообще слышали, что эта затейница в последнее время несёт? Да она же ересью фонтанирует направо и налево!
Векша выдохнул пар, желая выплюнуть дурное предчувствие:
— Пойду-ка я за ними схожу, пока они чего не учудили.
— Уверен, что именно тебе стоит идти? — усомнился Овод.
— Вы пока обживайтесь.
— В прошлый раз, когда ты сунулся к Татьяне, она перебила посуды больше, чем мы проели по цене за месяц на постоялом дворе. Поэтому повторю. Уверен, что стоит?
Векша не выдержал и расплылся в блаженной, откровенно глуповатой ухмылке. Прикрыл глаза, смакуя воспоминание:
— Да-а… — шмыгнул носом. — Она восхитительно злится. Страсть в чистом виде.
Он открыл глаза и посмотрел на вражбита.
— Ну правда же?
Под неодобрительными взглядами Векша кашлянул и поспешил исправиться:
— В смысле… в церкви она буянить не станет.
— Может, уже наконец скажешь, что у вас произошло? — потребовал Овод.
— Всё в пределах допустимого.
— Говори сейчас, пока в дорогу не отправились. Ну?
Векша пожевал изнутри щёку, взвешивая в уме за и против. После недолго раздумья пришёл к заключению, что откровенность будет надёжнее домыслов.
— Ну, подглядел, как она моется, пока был котом.
— Ты… что?
По выражению лица вражбита Векша мгновенно сделал вывод: небось огорчился, что сам до такой блестящей мысли не додумался.
— Вот только одного не понимаю — как она меня раскусила? — пробормотал Векша, задумчиво почёсывая шрам на подбородке. — Да ну ладно вам, не смотрите так! Я всё улажу, никаких проблем в дороге не будет. Честно. Впредь буду внимательнее.
Вражбит опешил настолько, что его брови поднимались всё выше и выше, будто пытаясь покинуть лицо.
— Тебя волнует не то, что ты сделал, а то, что тебя поймали?
Векша не сразу уловил смысла:
— Ну а как же иначе-то?
— Хрен знает, что тебе на это ответить. Ты ведёшь себя, как шелудивый пёс. А может, ты таким просто уродился. Ты, того... Гляди ей об этом не ляпни. Не про то, что ты пёс шелудивый, а про то, что ты не вынес урока. Не то всю дорогу грызться будете.
Векша хмыкнул, как задетый мастер своего дела:
— Ты меня за кого держишь, за идиота?
***
— Не бойся, — Ярмола протягивает ладонь. — Страх — лишь тень, рождённая светом истины. Перешагни через него.
Киваю, но с места не двигаюсь: ноги приросли к каменным ступеням. Церковь Истока внушает мне тревогу. Не потому, что я не верю, а наоборот, верю слишком сильно: вдруг здесь может быть настоящая сила? И вдруг она меня отвергнет? Что, если я, чужая, пришедшая из другого мира, буду замечена и… наказана? Меня поразит молния или разорвёт изнутри, как надувной шарик?
Вопросы жгут сильнее всякого страха, и мне остаётся только смириться с участью челобитницы. Может, здесь, в этом странном храме я всё-таки найду ответы на злободневные вопросы?
Переступаю порог.
Внутри царит полумрак, рассечённый тонкими лучами света из узких окон-бойниц. На стенах темнеют знакомые таблички со знаками, похожие на вражбицкие. Воздух пропитан горечью воска с примесью смолы и сала. Под этим таится глубокий, смолистый дух старого дерева.
— Отворяющие знаки, — Ярмола указывает на стены. — Мосты к Истоку.
Вглядываюсь в один из знаков, и по спине пробегает холодок. Кажется, что знак смотрит на меня в ответ.
— Проведи его на себе, — продолжает Ярмола и берёт мою правую руку и мягко, но уверенно направляет пальцы.
Повторяю за ним. Пальцы мои дрожат, пока знак не замыкается.
— Знак свяжет тебя с Единым Истоком. А он уже знает, откуда ты пришла. И куда тебе нужно.
Закрываю глаза и начинаю ждать чуда. Ничего не происходит.
— И?
Голос Ярмолы становится тише:
— Когда ты обратишься через отворяющий знак, к искре твоей явится Божья Жница. Не страшись её облика. Жница не карает, она дарует очищение.
— Эм… а она будет страшной? Эта ваша Жница.
— Что? Нет! Её нельзя увидеть, но твоя душа её почувствует.
— Нет, знаешь, мне как-то не по себе…давай в другой раз всё-таки.
Разворачиваюсь, чтобы уйти, но волетворец расторопно хватает меня под руку.
— Да постой же! Послушай: «Серпом своим светлым она отделит страх твой и сомнения от тебя, как отделяют плевелы от зерна». Так говорил пророк Ила. Это значит, что всё, что мешает тебе слышать Исток, Жница возьмёт и бросит в Вечное Пламя. А Вечное Пламя ничего не уничтожает. Оно очищает и преображает. Оно примет твой страх и сомнения, сожжёт их дотла, и в том же огне, где они сгорят, родится ответ.
— Эм… — переступаю с ноги на ногу. — Ладно, половины не поняла, но давай пробовать.
Снова закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться на чуде. Постепенно чувствую, как внутри что-то начинает шевелиться — то ли страх, который готовится быть отсечённым, то ли первые искры будущего ответа, не разобрать. Сердце истошно колотится, но уже не от одного только ужаса. В нём расцветает цепкая, трепетная надежда.
Вдруг получится?
— Только не сопротивляйся, — настаивает Ярмола. — Когда почувствуешь, как тяжесть отходит от сердца — не пугайся. Это Жница. Отдай ей свой страх. Отдай сомнения. Пусть она бросит их в огонь. И ещё… Ответ не всегда приходит словами. Иногда видением, а иногда — внезапным знанием в груди или просто покоем, в котором вдруг всё становится ясно.
Я с максимальной интенсивностью пытаюсь собраться с мыслями, даже ладони потеют.
Жница Божья. Вечное Пламя. Ответы на мои вопросы. Ну?
Стою, закрыв глаза, и не смею пошевелиться, боясь спугнуть божественную связь. Сердце колотится так громко, что, кажется, его стук разносится под сводами церкви, заглушая чужие шепчущие молитвы.
Но абонент не отвечает. Жница не берёт трубку и даже не проверяет сообщения.