Пятая башня

Что же должно произойти? Вдруг это всего лишь местный способ медитации? Глубокая молитва через знак, чтобы я сама откопала ответ внутри себя? Или всё-таки мне будет явлено настоящее чудо — видение, голос, знамение?

Сосредоточиться. Ждать. Я лишь искра, чужая искра в этом мире, и мне страшно, что Пламя меня не узнает.

И вдруг за спиной, совсем близко, звучит насмешливый голос:

— Вот вы где, бездельники!

Я вздрагиваю, подскакиваю и постыдно вскрикиваю:

— Жница Божья!

Мгновенно оборачиваюсь, вскидывая руки в защитном жесте.

Передо мной стоит Векша.

— Нет, — он снисходительно улыбается. — Это всего лишь я.

А затем он переводит взгляд с меня на Ярмолу.

— Нам пора. Поглазеете на стены в другой раз.

— Что ты тут забыл?! — шиплю я раздражённо, всё ещё напуганная его резким вмешательством в мою связь с космосом. — Ты как вообще в церковь вошёл?!

Векша смотрит на меня сверху вниз. Губы его изгибаются в кривой усмешке. От этой его наглой физиономии и прямого, ничуть не стыдливого взгляда меня опаляет бешенство, и я едва сдерживаюсь, чтобы не огреть его кадилом по башке.

— А что, по-твоему, я должен был вспыхнуть на крыльце? — произносит он низким голосом, не забывая добавить побольше издёвки.

Щёки мои вспыхивают, но не от какого-то там «знака свыше». Просто Векша умудрился появиться в самый неподходящий момент, когда я стояла с закрытыми глазами, вся такая возвышенно-дрожащая, готовая принять любой намёк вселенной за откровение, и, должно быть, выглядела при этом донельзя нелепо.

Таким образом, перед Векшей я предстала во всей полноте — и телом, и, как ни назови, душой. Впрочем, по зрелым размышлениям, едва ли это могло его сколько-нибудь тронуть. Какая там душа, когда его склонности, мягко говоря, куда проще и куда более земного свойства?

Меня накрывает раздражение. Не то что дышать становится тяжелее, терпеть его рожу — невыносимо вовсе.

Молча обхожу Векшу и ретируюсь к выходу, не реагируя на жалобные увещевания Ярмолы. Внутри бурлит коктейль из досады, уязвлённого самолюбия и невольного унижения.

Стоило лишь достигнуть соглашения с местным логосом, как явился этот несносный субъект и обратил всё в пошлый фарс.

Разлад в нашем общении с Векшей наметился ещё днём ранее, когда он неожиданно и по-настоящему рассмеялся над моей неловкой шуткой. Впервые за всё время его смех был открыт и неподделен, а то и вовсе лишён той привычной, неприятной издёвки. Взгляд его потеплел, и Векша на миг оставил свою излюбленную игру в искажённые отражения и сразу стал по-своему, хоть и необъяснимо, привлекателен.

Я невольно замерла, поражённая, и уставилась на него так, будто видела впервые. Сердце от неожиданности тут же выкинуло кульбит и напугало меня до чёртиков.

Однако это краткое помрачение рассудка, своеобразный «стокгольмский недуг», вскоре рассеялось. Потому что уже к полудню Векша явился с тем нелепым горшочком, наполненным терпкими бродильными яблоками: точнее сказать, он принёс горшок с обедом, тогда как отдельную миску с извлечёнными из него яблоками унёс с собою и с видимым удовольствием принялся их поедать.

— Что не так? — заметив мой ошарашенный взгляд, проворчал он. — Ты всё равно их не ешь. Глупо. Как можно отказываться от самого вкусного?

И впрямь, я имела обыкновение украдкой извлекать яблоки из поданных блюд, когда оставалась одна. За общим столом я старательно доедала всё до последней крошки, чтобы не прослыть привередливой и неблагодарной особой, отказывающейся от дарового угощения; но в уединении аккуратно откладывала яблоки в отдельную миску.

Вот только… делала ли я это при Векше?

Вот именно. Никогда.

Позднее, когда все разошлись, а Векша, по обыкновению, задремал — раскинувшись на спине и небрежно свесив с лавки руку и ногу, — я осталась при тусклом свете свечи. Чтобы занять себя и хоть немного унять беспокойные мысли, я водила углём по клочку пергамента, выводя бессмысленные узоры, завитки, линии… пока вдруг не осознала, что пытаюсь изобразить улыбающегося Векшу.

Сердце болезненно сжалось и заколотилось от внезапного, панического страха: это уже было не простое упражнение праздной руки — это походило на тревожный симптом.

И тут взгляд мой упал на пустую мисочку из-под яблок, которую Векша так и не удосужился вернуть в корчму. Мысли, до того беспорядочные, внезапно начали складываться в цельную картину: и продолжительное отсутствие Корноуха, и столь же длительное исчезновение самого Векши, и то, как я извлекала яблоки в присутствии кота, после чего тот неизменно похищал их из миски…

И всё же, прежде чем линчевать Векшу, я сочла разумным сперва удостовериться в своих догадках. Собравшись с духом, я направилась в мастерскую.

При моём появлении на пороге присутствующие заметно насторожились. Я поспешно отвела Овода в сторону:

— Слушай, эм… Такой нескромный вопрос. А вражбиты могут превращаться в животных? Собачки там, кошечки.

— Зачем тебе это?

— Просто ответь: могут или нет?

— Нет, превращаться не могут.

Я с облегчением выдохнула.

— Но могут подчинять сознание и занимать чужое тело, — продолжал Овод. — Это уже серьёзное умение, с ним нужно быть очень осторожным. Если слишком долго находиться в теле животного, сознание начинает путаться. Эй, с тобой точно всё в порядке?

— Да, просто замечательно, — ответила я, хотя внутри всё сжималось. — А можно как-то понять по самому животному, что оно… подчинено?

— По зрачкам.

— Они узкие? Всегда? Даже в темноте.

— Да, именно. Так что у тебя случилось?

— Да так… ничего особенного.

По возвращении на гостевой двор я застала Векшу на прежнем месте: он лежал, не подавая признаков сна, прикрыв глаза сгибом локтя. Едва за мною затворилась дверь, как он недовольно забрюзжал, точно дед на печи:

— И где же тебя носило?

Даже будить его не пришлось, славно. Я без всяких предисловий метнула в него грязный сапог. Векша, в одних портках, босой, мгновенно вскочил, заслоняя голову руками, тогда как я, утратив всякое самообладание, разразилась потоком брани на всех известных мне — и, вероятно, ещё неведомых — наречиях, швыряя в него всё, что попадалось под руку.

Сперва Векша ответил ругательством, затем последовало недоумение, и лишь спустя ещё пару моих криков до него, наконец, дошёл смысл происходящего.

— Поразительно! Как ты догадалась? — воскликнул он с неподдельным воодушевлением. — Нет, в самом деле, ты куда умнее, чем кажешься на первый взгляд!

— Ты только что назвал меня тупой?!

— Нет, тупой я считал тебя чуточку раньше…

— Если я плохо говорю на твоём языке, ещё не значит, что я тупая! Так, всё. Пошёл вон!

С этих слов Векша внезапно вообразил, будто перед ним разыгрывается одна из его потаённых, весьма сомнительных грёз. Вместо того чтобы обороняться, он стремительно вскочил, широко раскинул руки и с вызывающим видом уставился на меня.

— О, моя жестокая госпожа! — воспел он с нарочитой театральностью, явно упиваясь происходящим. — Карай меня своими варварскими ударениями! Я преданный твой вассал, всецело преданный даже в пороке! Истинно говорю: готов простоять на коленях хоть весь вечер, если…

Он даже не пытался всерьёз уклоняться, лишь с ловкостью отшатывался в последний миг, словно участвовал в какой-то игривой забаве. При этом взгляд его был исполнен откровенной жадности и восторженного азарта, и каждый мой бросок лишь сильнее разжигал в нём странное и неуместное воодушевление.

В дело пошли глиняные миски: пустые и с остатками еды. Первая просвистела мимо цели, вторая с громким звоном разбилась о стену позади него. От третьей Векша увернулся, возбуждённо рассмеялся и вскочил на скамью, как обезьяна, откровенно провоцируя меня бросать точнее.

Однако с каждым новым броском его пыл заметно угасал. Кривая усмешка ещё держалась на губах, но в глазах уже мелькнула тень сомнения.

Окончательно она исчезла лишь тогда, когда я схватила арбалет.

Векша наконец понял, что это у нас была вовсе не прелюдия.

— Сдурела?! — рявкнул он уже без всякого позёрства.

А я уже вошла в раж: орала какую-то бессвязную смесь русских ругательств, ирийских слов, подслушанных на торгу, и дикого визга.

Векша больше не пытался играть в верного вассала, теперь он просто хотел выжить.

— Эй, эй, стой! — кричал он, заслоняясь руками. — Стой, дура!

Я выстрелила в стену сбоку от него. Векша подпрыгнул, как ошпаренный кот, и наконец рванул к двери.

— И эта вся твоя бабья благодарность?! Я тебя дважды вытащил, рискуя шкурой! А ты меня пристрелить вздумала только за то, что я за тобой ходил, чтобы тебя какая-нибудь мразь не прирезала за сараем?!

— Ты меня, сука, сталкерил!

— Ну и что это значит?

— Это значит — подойдёшь, я тебя кастрирую!

И вот проходит день, и мы выходим на крыльцо. Векша намеренно держится от меня подальше, обходя стороной. Я снова смотрю ему в спину, уже не убегающую. Странно, как только накануне он не выбил у меня из рук арбалет и не дал в ответ по морде?

Напоследок оглядываюсь на церковь Истока, втайне надеясь, что Жница всё же даст мне ответ, только более внятный.

Но ничего не происходит. По всей видимости, Векша окончательно нарушил хрупкую связь, и теперь мне было вовсе отказано во внимании местных божественных сил.

***

— Значит, целый месяц здесь хозяйничала шайка самозванцев? — Один говорил ровно, но во всей его сдержанности ощущалась столь явная угроза, что воевода, дородный мужчина с курчавой бородой, невольно вжался в резное кресло. — И единственное доказательство — одно удостоверение на пятерых? На пятерых?!

Воевода залепетал, разводя потными руками:

— Ваше преосвященство… удостоверение с золотой нитью… кто ж мог усомниться? Говорили, что вы… то есть они… прибыли по воле Церкви…В наших краях нечасто являются волетворцы! Откуда ж нам было знать?

Один ударил кулаком по дубовому столу. Кубок с мёдом опрокинулся, и тёмная струя разлилась по доскам.

— Где они?! — рявкнул Один, наклоняясь. — Говори, пёс, пока я не решил, что ты был в сговоре! Они уже уехали? Куда? В какую сторону?!

Воевода сглотнул, взгляд его метался по углам горницы.

— День назад… отправились на запад.

Девять, стоявший у двери, негромко заметил, не отрывая взгляда от свитков с донесениями стражи:

— Это не простое совпадение.

Один не обернулся, продолжая пристально взирать на воеводу. Девять, без сомнения, был прав. Слишком многое складывалось в единую, недобрую цепь: сперва нападение на дороге и вражбит, принявший обличье совы и неотступно следовавший за ними; затем — шайка самозванцев, по слухам, наделённых опасными умениями, которые на протяжении целого месяца за счёт государевой казны предавались чревоугодию и, между тем, трудились в кузнице, создавая нечто, по всей видимости, весьма опасное, будь то оружие или иное средство пагубы.

И к тому же, все эти нелепые толки о чудовищах. Нет, всё это отнюдь не могло быть простым стечением обстоятельств.

— Дальше. Говори!

Воевода совсем сник, лицо его пошло красными пятнами.

— С… со скоморохами, господин. Те бродячие увеселители как раз собирались в путь. И эти… ваши… то есть самозванцы… ушли с ними.

Наступило скорбное молчание. Один выпрямился.

Нет, сие уже не могло быть сочтено простой кражей. Перед ними открывалось дерзкое и кощунственное посягательство на честь Государя и Церкви Истока.

Церковь издавна изгоняла скоморохов, дерзающих искажать святыни, обращать страх Божий в посмешище, а саму власть — в предмет шутовского увеселения.

— Со скоморохами?! Волетворцы и со скоморохами?! Да вы что, не только глазами обнищали, но и рассудком?! Известно даже блохам на собаках: Церковь не терпит скоморошества! А вы… вы позволили пятерым самозванцам уйти с ними?! Дай-ка угадаю, они уезжали верхом на медведях под музыку? А?!

Один шумно втянул воздух. Разумеется, в подобных захолустных городах со всякого тянули мзду: и с купцов, и с бродяг, и даже со скоморохов с их сомнительными потехами. Кто станет разбираться? Столичная власть сюда редко заглядывала, и потому здесь давно привыкли жить по своим, весьма вольным порядкам.

Но каковы бы ни были местные обычаи, порядок мог быть лишь один — Единый; всё прочее подлежало безусловному искоренению.

С этой мыслью Один подался вперёд, ухватил воеводу за ворот и без видимого усилия приподнял его над столом.

— Говори всё до последней мелочи. И молись, чтобы мы их догнали. Иначе, клянусь, я сам вздёрну тебя на самой высокой виселице в этом городе и буду смотреть, как ты танцуешь в петле, пока вороны не выклюют тебя глаза.