Пятая башня
- -
- 100%
- +
Хонза помолчал. В памяти проступили образы без лиц, с которыми его когда-то связывало нечто большее, чем случай.
— Да. Троих.
— И где они теперь?
— Погибли.
Татьяна посмотрела на него так, словно сомневалась, верно ли расслышала.
— Все трое?
— Все, — подтвердил Хонза и, после паузы, равнодушно добавил: — Поэтому я, признаться, полагал, что ты станешь четвёртой, если поедешь с нами.
Татьяна отвела взгляд, но, к его некоторому удивлению, не выказала ни паники, ни горестного восклицания.
— Мне нравится, что хотя бы вы говорите со мной откровенно, — на её лице обозначилась едва заметная улыбка.
— Приходит с возрастом. А теперь заканчивай быстрее. Мы и без того непозволительно долго возимся.
В его тоне прозвучала нарочитая грубость, за которой, однако, скрывалось ощутимое облегчение.
Крепкая девица. Возможно, продержится дольше, чем он предполагал.
И всё же беспокойство никуда не делось. В конце концов, именно он вложил ей в руки оружие. А в этом мире действует простое и, увы, безотказное правило: тот, кто держит оружие, неизбежно становится первоочередной целью.
***
Девять встретил священника в притворе. Старец был сед, но в глубоко запавших глазах его не угасала непоколебимая верность. Девять отвёл священника в угол, где теплилась лампада, и вложил в его жилистые руки запечатанный свиток.
— Отцу Балтазару, в столицу. Если мирская власть воспрепятствует — церковь ведает пути. Не подведи, отче.
Священник склонил голову, укрыл свиток под рясой и опалил его сухой десницей:
— Ступай с Богом, волетворец. Исполню, как сказано.
Девять вышел из притвора и остался один в опустевшем храме. Шаги его гулко отзывались под сводами. Девять приблизился к алтарю и воззрел вверх, на грозный лик пророка Ила и бледные образы сестёр-мучениц, застывших в вечной скорби.
Не успел Девять исполнить отворяющего знака пред Жницей, как за спиною его раздался вдруг детский смех, чистый, как звон серебряного колокольца в пустоши.
Девять резко обернулся.
Посреди храма стояло дитя лет девяти. Девочка взирала на него широко раскрытыми глазами, словно узрев нечто дивное и непостижимое.
Одежда её была достойной девицы благородного рода, приготовленной к дальнему пути: тёмно-синий суконный кафтан с меховой опушкой, шерстяная юбка, кожаные сапожки. Светлые, как лён, власы были заплетены в толстую косу, перекинутую через плечо.
— Как тебя зовут? — спросило дитя без всякого трепета.
Девять невольно вытянул лицо, поражённый. Как она смогла проникнуть в храм? Сам он перед входом строго повелел своим людям никого не впускать. Быть может, девочка уже была здесь?
— Имя мне Девять, — смирив удивление, ответил он. — А как зовут тебя, дитя?
— Вельмата, — сказала девочка и шагнула ближе, разглядывая его с бесстрашным интересом. — Какое странное у тебя имя!
— Это потому что я волетворец.
— А что значит «волетворец»? — она коснулась пальцем уст, изображая раздумье.
Девять медленно опустился на одно колено, чтобы не возвышаться над ребёнком тяжёлой тенью, и, глядя ей в глаза, ответил:
— Верный слуга государев. Мы чтим порядок и творим его волю, чтобы такие, как ты, дитя, могли жить в мире и не страшиться грядущего дня.
Внезапное смятение коснулось личика девочки.
— Что с тобою? — спросил Девять учтиво, нарочито смягчая голос, чтобы не напугать.
— Мне не нравится это место, — призналась Вельмата. — Я боюсь… боюсь, что Исток меня осудит.
— Что же ты содеяла, что страшишься суда Его?
Вельмата потупила взор и, с некою стыдливостью, подала знак приблизиться. Девять, сдержав улыбку, подался вперёд.
Девочка положила ему на плечи хрупкие руки, тонкие, будто сложенные из птичьих косточек. Приподнялась на носочках и приблизилась к его уху.
— Дело в том… — начала Вельмата, но голосок её вдруг сделался тороплив и неровен. Она отстранилась, не в силах совладать с волнением, и вновь приблизилась. — Дело в том, что я преступала одно из главных установлений Истока…
— Какое же?
Ледяное жало коснулось его шеи, рассекая плоть. Горячая кровь хлынула тугой струёй, заливая одежду.
— Попробуй угадать! — Вельмата звонко рассмеялась, отскакивая назад лёгким, танцующим движением.
Девять зажал обеими ладонями рану. Пальцы его погрузились в пульсирующие борозды. Кровь толчками вырывалась наружу. Девять попытался начертать на себе спасительный знак, но руки его уже не слушались.
Взор помутнел, тяжёлый гул наполнил слух. Мир отдалялся от него, точно вихрь, уходящий во тьму. И всё же Девять видел: перед ним стояло уже не дитя. Вместо чистых глаз на него зрели два чёрных омута. Детские пальцы вытянулись в когти, обагрённые его кровью.
Девять рухнул на плиты прямо перед алтарём.
Последнее, что было дано ему узреть, был лик женщины, дивно прекрасной, но лишённой всякого милосердия во взгляде. Она склонилась над ним, подобно Божьей Жнице. В руке её был крохотной деревянный сосуд.
— О нет, даже не думай, что на этом всё кончится, — изрекла она со стылой ненавистью.
Женщина наклонила сосуд. Тонкая струя тёмной влаги пролилась на его лицо и рассечённое горло.
— Узнаёшь ли меня, волетворец? Ты лишил меня крыльев.
Девять ощутил, как чужая влага смешивается с его кровью в одно нераздельное целое, но разум его стремительно угасал, и смысл зловещих слов рассыпался, увязая в пучине скорби.
— И за это… за это я лишу тебя покоя после смерти.
***
Двери церкви были заставлены брёвнами.
Любопытные держались поодаль: женщины, кутаясь в платки, шептали молитвы, а мужчины угрюмо переминались с ноги на ногу, сжимая в руках топоры и вилы.
Один остановился возле паперти. Чёрный плащ его плеснул под порывом сырого ветра.
— Что здесь происходит, мать вашу?
Толпа отпрянула. Двое, — староста и местный десятник — кинулись к нему, оскальзываясь на талом снегу.
— Господин!.. — затараторил староста. — Упырь там… внутри!
Десятник, бледный, будто из гроба вынутый, кивнул:
— Воет так, что бабы без чувств падают.
— Убирайте брёвна, — Один взошёл на паперть.
— Нельзя, господин! — взмолился староста. — Вырвется!
— Смеешь мне перечить, смерд?
Стражники переглянулись; лица их посерели, но никто не посмел шевельнуться с места.
Один остановился вплотную к заграждению, положил ладонь на сырое бревно. Толпа отпрянула, будто волетворец собрался выпустить из стен церкви чумной ветер.
Вместе со своими людьми Один сдвинул заслон и приоткрыли тяжёлые створки. Один с готовностью обнажил саблю и шумно вдохнул, затем выдохнул, пытаясь унять бешеный стук сердца под рёбрами.
След Девяти обрывался здесь…
— Ждать, — велел Один своим людям.
— Но, господин!
— Будете только мешать.
Уже в притворе его накрыло удушливым запахом бойни. На полу лежали тела трёх ратников, тех самых, что вошли следом за Девятью, когда он задержался внутри. Теперь тела их были разбросаны по полу, словно тряпичные куклы, разорванные нечеловечьей силой. Потроха блестели серыми петлями.
Следы когтей, но слишком точные, слишком… осмысленные. Упырь, сомнений быть не могло.
Но где же был Девять?
Один осторожно двинулся вперёд, не опуская оружия. Сапоги вязли в липкой крови, каждый шаг глухо отзывался под низкими сводами.
Девять ждал его на алтаре, сидя спиной к дверям.
Не опуская сабли, Один вскрикнул, и голос его прокатился волной по залу:
— Девять? Ты ранен?
Ответа не последовало.
Один сделал ещё один шаг.
— Девять, чтоб тебя! Ты меня слышишь? Оглох?!
Фигура на алтаре шевельнулась. Солнечный луч упал между ними и высветил широкую полосу крови, что тянулась от дверей к самому алтарю.
Девять обернулся, и Один содрогнулся, словно ему в грудь, до самого хребта, вонзили кол.
Из-под длинных, слипшихся от запёкшейся крови прядей на него глядели два чёрных омута.
— Брат?.. — голос Одного сделался жалким, как у испуганного мальчишки.
И тогда упырь ринулся в нападение.
Мир для Одного почернел. Звериный ужас затопил нутро, выворачивая кишки наизнанку. Но тело уже действовало само. Годы выучки, въевшиеся в плоть, опередили разум. Ведь тот ещё отчаянно цеплялся за невозможное, пока мышцы делали своё.
Один резко сместился в сторону, пропуская удар когтей. Сабля описала короткую, выверенную дугу, рассекая воздух скользящим движением. Упырь пронёсся мимо, и когти его распороли пустоту там, где мгновение назад была шея Одного.
Волетворец и упырь закружились в лихом вихре.
Взмётывались резкие, неуловимые для глаза рывки. Выпад. Уклон. Ещё уклон. Наконец, лезвие скользнуло, обвивая шею упыря с оттягом, и с мокрым, хрустящим звуком отсекла голову. Она повисла на тонком лоскуте кожи и мышц. Один снова взмахнул саблей.
Голова Девятого — или того, что от него осталось — отлетела в сторону, бухнула о стену и покатилась по полу, оставляя за собой тёмный след. Безголовое тело ещё несколько мгновений стояло, выпуская вместе с кровью и беломутью неупокоенную силу; когти бессмысленно полосовали воздух. Затем оно тяжело обрушилось к ногам волетворца.
Тишина вновь наводнила церковь.
Один стоял, не двигаясь, глядя на обезглавленное тело. Сабля в его руке вдруг сделалась невыносимо тяжёлой. Колени подогнулись. Один рухнул рядом с телом брата. Сабля с глухим звуком вонзилась в пол. Но Один не разжал руки. Пальцы судорожно сжимали рукоять, точно последнюю оставшуюся опору.
Один согнулся пополам, и его вывернуло жёлчью и остатками пищи. Но дрожь не отпускала. Руки ходили ходуном, плечи сводило, зубы выбивали частую, нервную дробь.
И тогда он закричал надрывным воем, раздирающим горло, тщась вырвать из нутра невозможность того, что только что случилось.
— «Смерть моя — мне не принадлежит», — сотрясаясь в рыданиях, выдавил Один. — «Я — сталь в руке карающей, выкованная в вечном огне. Я не прошу пощады и не даю её…». Прости меня, брат. Я сделал то, что был должен.
Один заставил себя выпрямиться. Пошатнулся, опёрся на саблю, как на костыль. Кровь Девятого ещё капала с лезвия.
Слова молитвы вставали в горле комьями сырой земли, липли к нёбу, но лишь они не давали ему окончательно сорваться в ту бездонную яму, что разверзлась внутри.
Молитвы, которой научил его Девять.
Девять, бывший ему и старшим братом, и отцом, и верным другом в одной душе. Девять, научивший его смирять гордыню и совершенствовать разум.
Девять, научивший его быть братом всем остальным волетворцам Малого Круга. Не по крови, а по огню и клятве.
— «Плоть падёт. Скверна сгорит. Я останусь клинком, пока не исполню волю Его».
Один устремился к выходу. С каждым шагом боль в нём превращалась в ненависть, холодела и застывала, как застывал и лик волетворца: лишённый страха и сожаления, со вздетым волчьим оскалом.
Солнечный свет ударил, когда он перешагнул порог, обжёг, точно плеть, пущенная по глазам.
Толпа расступилась. Шапки ползли с голов, глаза опускались в землю.
Воевода бросился к ступеням:
— Господин! Слава Истоку, ты цел! Что там было? Мы слышали крик…
Один повернулся к своим людям.
— Отныне управители этого города обвиняются в неумелом ведении дел и в прямом пособничестве врагам Государя, — Один привычным движением сбросил с клинка густые капли крови. — А потому весь город отныне переходит под прямую руку Церкви.
Эпизод 26. Встреча с чудищем
Хонза нависал над вражбиткой, лицом к лицу. Удержание равновесия давалось ему с немалым усилием: локти предательски подгибались, по вискам катился зернистый пот и падал тяжёлыми каплями вражбитке на обнажённую, колышущуюся грудь.
Грудь её отличалась полнотой и упругостью и, в сочетании с узкой талией, казалась ещё более выразительной и притягивающей взгляд. Рассыпавшиеся тёмные кудри создавали выразительный контраст со светлой кожей.
Но ещё больший контраст создавала усмешка, таимая в уголках её искусанных губ, подобная той, с какой опытная волчица смотрит на молодого волка, выдохшегося в погоне.
— Ну же, служитель науки, ещё! — взгляд вражбитки блестел, губы оставались влажными; не вызывало сомнений, что его нарастающее изнеможение доставляло ей своеобразное удовольствие. — Или ты так просто выдохся?
«Да, предел, безусловно, достигнут», — с внутренней иронией отметил про себя Хонза. Сердце его билось с чрезмерным старанием, мышцы рук и бёдер отзывались жгучей усталостью. Ещё несколько усилий, и он, вне всякого сомнения, лишится способности продолжать.
Тридцать четыре года, вполне достойная физическая форма, и всё же он оказался не готовым к такому беспощадному марш-броску. Либо эта Хворь была не человеком вовсе, либо он старел в этом мире с тревожно ускоренной, геометрической прогрессией.
Хонза сместил опору, резко освободив одну руку, и с неожиданной злой решимостью обхватил её шею. Пальцы почувствовали бьющуюся тугую жилу.
Реакция последовала незамедлительно: глаза вражбитки закатились, губы раскрылись в тягучем стоне. Тело её выгнулось дугой, грудь подалась вверх. И вот уже стон перешёл в надрывный крик, насыщенный удовлетворением и своеобразной, благодарной чувственностью, от которого у Хонзы захолонуло сердце.
Очевидно, именно этого Хвори и недоставало. Её внутренние мышцы сжались вокруг него с такой горячей силой, что Хонза невольно стиснул пальцы на её белой шее и вбился во вражбитку до самого упора, глубоко и грубо, уже не заботясь о мере и осторожности.
Изнурённый и уже не скрывающий раздражения, Хонза продолжал проникать в неё с упрямой настойчивостью, пока, наконец, через всё его существо не прошла болезненная волна разрядки. Кульминация оказалась длительной и интенсивной — последовательность мощных, прерывистых импульсов, в которых ясно ощущались и предельное усилие, и граница человеческих возможностей.
В конце концов, наступило окончательное опустошение, в котором не осталось ни воли к продолжению, ни к жизни в целом.
Хонза перевалился на бок и, распластавшись на спине, раскинул руки. Грудь его ходила ходуном, точно кузнечные мехи в разгар работы. Тёмная комната над ним покачивалась, и он, пытаясь восстановить дыхание, рассеянно «считал» воображаемые звёзды.
С горестным усилием Хонза сел на край ложа. Упёр локти в колени, склонил голову; с кончика носа на пол размеренно падали капли пота. Дыхание всё ещё оставалось прерывистым, мышцы отзывались упрямой дрожью.
Хворь подползла к нему сзади, изображая сытую кошку. Её груди плотно прижались к его мокрой спине с податливой тяжестью.
— Что ж… допустим, ты меня убедил, — промурлыкала вражбитка, и её руки скользнули вперёд, обвивая его тело гибкими лозами. — Я соглашусь помочь тебе с созданием твоего оружия. Однако взамен потребуется ещё одна услуга.
Хонза повернул голову; по вискам его всё ещё стекал пот.
— Ещё одна? Дай мне после этой хотя бы в себя прийти…
Вражбитка рассмеялась, и её дыхание коснулось его шеи.
— Нет, услуга иного рода. И уж точно не сегодня.
— Тогда когда?
Вражбитка помолчала, взвешивая ответ, затем прижалась к нему плотнее. Тёмные вьющиеся волосы скользнули по его коже, оставляя лёгкое щекочущее ощущение.
— Сложно сказать… возможно, завтра. А может быть… — вражбитка выдержала выразительную паузу, наслаждаясь его сбитым дыханием, — лет через десять или двадцать.
Хонза с убитым видом усмехнулся.
— Десять-двадцать? Боюсь, тогда мне и на малую долю подобных усилий рассчитывать не придётся.
Хворь поцеловала его в напряжённое плечо и чуть прикусила кожу, словно ставя свою метку.
— Покажи, что именно ты намерен изобрести. И я помогу тебе это воссоздать.
— Наконец-то ты спросила, — Хонза с готовностью потянулся к сумке с чертежами. — Я намерен создать «огнестрельное» оружие и…
— В самом деле? — с едким упрёком перебила Хворь. — Вот так сразу к делу, даже не приведя себя в порядок? Может быть, для начала хотя бы перекусим? Признаться, я сейчас съела бы целого поросёнка!
Хворь щёлкнула зубами в шутливой угрозе, будто собираясь ухватить его за ухо; в глазах вражбитки плясали чёртики.
Хонза устало вздохнул, обернулся и с нарочитой грубоватостью ущипнул её за сосок.
— Ладно. Давай сперва перекусим.
***
Снится, будто мы стоим поздним вечером на шоссе в пробке. Я пытаюсь подключить телефон к автомобильной зарядке, но она почему-то не работает, а мне отчаянно нужно, чтобы телефон включился.
За рулём сидит Векша, истерично бьёт ладонью по рулю и орёт на кого-то снаружи, словно его могут услышать. Вместо того чтобы помочь мне с зарядкой, Векша раскачивается взад-вперёд, обзывая кого-то и желая ему засунуть себе в задницу свою дуделку.
Навстречу нам бьют фары, и их свет играет цветными бликами в его чёрных глазах альва.
Я просыпаюсь и чувствую под собой колкую солому. Голос Векши всё ещё звучит, и мне нужно немного полежать неподвижно, чтобы понять: он действительно ругается на кого-то во дворе.
Скоморохи отыграли своё представление в какой-то деревушке, и нам разрешили переночевать в хозяйственных постройках.
Векша умолкает, и я с облегчением пытаюсь снова нырнуть в сон. Переворачиваюсь на бок, сворачиваясь клубком от холода. Ну хоть ещё полчасика подремать… Скоморохи вместе с местными орали песни чуть ли не до самой полуночи, если не дольше.
— Пора собираться, — угадываю над собой драматический баритон Овода. — Солнце уже почти встало.
— Кофе… — ною я, уткнувшись носом в плащ. — Хоть три в одном, ну пожалуйста!
Продолжаю упрямо задавать один и тот же вопрос каждый день, втайне надеясь, что всё вокруг — просто реалити-шоу, и продюсер наконец сжалится надо мной и выдаст кофе.
— Есть берёзовый сок.
— Просто убей меня.
С усилием поднимаюсь, сопровождая это страдальческим мычанием. Из волос сыплется солома. Овод сидит рядом, роется в седельной сумке.
— Слушайте… та штука, — сонно бормочу я. — Ты не устал её таскать?
Овод перестаёт копаться в вещах и как-то странно косится на меня.
— Ты про это? — вражбит показывает на свёрток, спрятанный под одеждой.
— Ну да. Ты ведь специально лёг в конюшне, чтобы Векша её не стащил? Сивка его терпеть не может, начинает шуметь, когда он подходит. Да?
Овод долго молчит, глядя на меня с подозрением.
— Да.
— Тебе помощь не нужна? Ну, не знаю… Хочешь, я могу за ней присмотреть?
Не то чтобы я всерьёз хочу этим заниматься, спрашиваю скорее из вежливости.
Овод смотрит на меня так, будто я только что приравняла великую тайну мироздания к какому-то скучному мальчишечьему увлечению. Словно он прятал от Векши не нечто опасное, а обычную коллекционную карточку от жвачки.
— Нет, пожалуй, я сам.
— Как скажешь, — зеваю.
Голова и без того трещит от избытка всего происходящего. Контролировать всё и вникать во всё — спасибо, не надо. Мне бы просто отдохнуть и поскорее вернуться домой. Я уже мысленно составляю список: душ, доставка еды и долгий сон. С работы меня, скорее всего, уже уволили. Впрочем, туда им и дорога. Зарплату всё равно задерживали каждый раз.
— Вы с Векшей нашли общий язык? — неожиданно спрашивает Овод.
— Если закрыть глаза на то, что он больной на голову, он немного… интересный. Читать умеет, в картах разбирается. Для лесного мужика это ого. О, ещё интересное замечание. Ты обращал внимание, что он по-разному говорит? Это с чем-то связано?
— Поясни.
— Ну, сначала он так говорил… трудно было понять, будто каша во рту: окончания глотал, лексика не пойми какая. А потом в корчме, когда помогал с ирийским, его речь… Как сказать? Ну, стала грамотной, что ли, и сильно чётче. Ещё такой подъём на гласных, знаешь. И «р» раскатистое. Хотя сейчас вроде он как снова странно говорит, половины не понимаю.
— То, что ты описываешь, больше похоже на дворянский говор. Он учил тебя дворянскому говору? Интересный из него псарь, знаешь ли.
— Ты правда не замечал, как он разговаривает?
Овод хмурится.
— Он говорит слишком много и без особого смысла. В таких условиях трудно уловить детали. Векша ещё что-нибудь рассказывал о себе?
— Упоминал какой-то город из детства… и слепого пастуха. Больше ничего.
— Постарайся не оставаться с ним наедине.
— Я похожа на человека, который хочет остаться с ним наедине? Спасибо, обрадовал. Кстати, он уже второй день со мной не разговаривает. Наверное, обиделся из-за арбалета. Ура, хоть какое-то… как там у вас слово было? Утешение?
— Ну, нас с Хонзой он в бане чуть не спалил, так что не тебе тут первой жаловаться.
— Так, стой. А про баню тебе откуда известно? Он, что, хвастался?! Господи! Какие же вы тут все…
— А я-то здесь при чём? Эй, постой! В чём моя вина-то? Ну как знаешь.
День тянется бесконечно долго и утомительно. Мы покидаем деревушку и едем дальше, то и дело увязая в весенней грязи. К полудню останавливаемся на привал.
На обед у скоморохов гастрономический рай: простая похлёбка цвета уныния из капусты, репы, сушёной рыбы, лука и талого снега. И ведь, что обидно, поглощаю это с большим аппетитом. Видимо, свежий воздух творит чудеса, раз он смог вернуть мне желание есть.
С грязной миской в руках иду к ручью, чтобы вычистить её камышом, но дорогу мне внезапно преграждает стайка скоморошьих детей в колпаках с бубенцами, дудочками и бубнами. Один мальчишка ловко выхватывает у меня миску, и я успеваю подумать: какие милые, решили помочь, не придётся самой морозить руки в воде.
Но в следующую секунду дети берут меня в кольцо, а потом расступаются, образовывая арену.
Навстречу мне, изображая героя трагедии, выходит Векша. Угрюмо идёт прямо на меня, как на таран.
Он что, всерьёз решил набить мне морду? Всё это время копил обиду за тот выстрел из арбалета? Даже детей мобилизовал для антуража, чтобы бой без правил выглядел максимально театрально?
Векша тормозит в паре шагов и смотрит на меня «сейчас что-то будет» взглядом и вдруг вытягивает руки вперёд.
И тут начинается представление.
Во-первых, у него в руках внезапно появляется маленький букет подснежников — скромных белых цветочков с поникшими головками на тонких зелёных стеблях.
Во-вторых, лицо Векши вдруг перекашивает так, что я всерьёз начинаю думать, не хватил ли его инсульт. Выражение у бедолаги такое, будто он одновременно пытается улыбнуться, вспомнить реплику и не умереть от напряжения.
— Мне начинать звать на помощь? — осторожно вопрошаю.
Ситуация уже явно вышла за рамки бытовых неловкостей и уверенно движется в сторону медицинского случая.
— Погоди, — выдыхает Векша, всё ещё сражаясь с собственной мимикой. — Я собираюсь сделать то, что должен был сделать давно. Предложить выгодную сделку.
— С такой-то предсмертной улыбкой?..
Векша начинает водить букетиком на вытянутых руках вверх-вниз, будто это не цветы, а маятник, и я сейчас под гипнозом радостно соглашусь на всё подряд. Стоит, ждёт. Я не беру. Он ждёт ещё. Я всё ещё не беру.
В итоге, не выдержав затянувшегося драматического напряжения, Векша хватает меня за руку и буквально впихивает букет, после чего делает выразительный жест: стой, мол, так и не дёргайся. Отступает на шаг, явно довольный тем, как естественно всё прошло.
— Но предупреждаю: мой план включает тебя, меня и полное отсутствие твоего сопротивления к концу разговора.
— Где ты только их достал?
Приглядываюсь внимательнее и понимаю, что цветы эти вообще не подснежники, а какие-то местные недоразумения на тонких ножках. Видимо, ботаника в этом мире живёт по своим правилам.
А Векша тем временем уже уносится в свой монолог:
— В общем, после Галлу-Дар я собираюсь жить в достатке. Есть один вражбит, я подамся к нему в услужение.
Векшу начинает кощунственно дёргать: шею ведёт, как будто внутри него кто-то периодически нажимает случайные кнопки. Нервный тик? Или это часть образа «перспективного делового человека»?
— Эм, Векша… с тобой всё в порядке?
— … заведу свой угол, еда будет водиться, да и на побрякушки серебро сыщется.
— Что ж, рада за тебя, — осторожно пячусь назад, потому что всё это звучит как начало катастрофы. — Дерзай. Верю в твои начинания.
— Знаю, скажешь, звучит, как байка. Да только это правда. Я уже жил таким способом. Денег будет не счесть, повторяю.
— Ладно, хорошо. От меня-то что нужно?
— Ярмола тут мне растолковал кое-какие моменты. Выходит, ты приняла Веру Истока. Чтоб, значит, честь твою не марать и мне не спокойно на тебя смотреть, делаем следующим образом. У вас товар, у нас купец. Единственное, могут возникнуть проблемы с потомством. Но, если это тебе так важно, можем взять одного из этих.
И, не моргнув и глазом, Векша выдёргивает из хоровода детей какую-то девчонку.