Пятая башня
- -
- 100%
- +
Она не могла принадлежать ему так, как он того хотел: всецело, до последнего отсвета в сочащейся талой воде.
А раз не взять ни силой, ни лаской, стало быть, проще уничтожить?
Разломать бы её на мелкие осколки, до крови изодрав собственные руки, чтобы ни один лучик её серебряного света не достался больше никому на этой земле. Чтобы все люди, от мала до велика, рухнули в черноту, а он, наконец-то, хоть раз в этой проклятущей жизни, оказался в выигрыше.
Векша уныло вздохнул и обессиленно опустил руку. Уничтожить луну? Эко самонадеянно! До неё не дотянуться, хоть наизнанку вывернись!
Какая же всё-таки лютая досада, что у этих тупых скоморохов выпивки оказалось в обрез.
Векша повернул голову и жадно, всей грудью, втянул запах ветра. Замер, прислушиваясь, и повёл настороженным взглядом по сторонам.
Густой смрад, повеявший с юго-востока, принадлежал вражбицкой крови. И источник её таился где-то совсем близко: либо уже весь был выпотрошен, либо его ещё потрошили в эту самую минуту.
Векша стремительно заскользил с ветки на ветку. Уверенно спрыгнул на сырую землю, пружиня коленям. И тотчас ринулся по запаху, обгоняя далёкий волчий вой, что плыл над лесом.
Векша бежал во весь опор, давая полную волю мышцам, укреплённым обращением. Перелетал через поваленные бурей стволы, огибал набухшие талой водой бочаги и звериные ямы, не сбавляя бешеного ходу, стремясь успеть раньше прочих лесных тварей. Наконец, вырвался на сосновую прогалину, пригнув голову, точно от метко пущенного выстрела.
Вдалеке, среди мачтовых стволов, понуро брела обессиленная лошадь, хворо припадая на одну ногу. Но животное его нисколько не занимало. Перед Векшей, уткнувшись лицом в сырую грязь, лежал без сознания человек с тлеющей в его крови эрхвой.
Векша крадучись приблизился.
Раненый был без одной руки: из разорванного рукава виднелся окровавленный обрубок с торчащими осколками кости. Сама рука валялась чуть поодаль. На чужаке была добротная одежда и кольчуга. Шлем потерялся, его нигде не было видно, на голове держался лишь перепачканный подшлемник.
Векша наклонился, перевернул тело на бок, скользнул взглядом по лицу. Грубо утёр расшибленный лоб. Застыл, не веря увиденному.
На волетворце была метка Малого Круга.
Векша отскочил, роняя волетворца обратно лицом в грязь. Тот всё ещё был без сознания, и сердце его билось: слабо и неестественно, но билось.
Векша снова пригнулся и принялся шарить по чужому поясу, выискивая запрятанные вещи или свитки, хоть что-нибудь, что могло пролить ясность на происходящее.
И тогда он уловил ещё один запах. Склонился ниже к изуродованной культи и с омерзением втянул в себя воздух, узнавая тотчас присутствие трёхглавой химеры. После той проклятой ночи в корчме он теперь ни за что не спутает этого смрада.
Векша быстро огляделся по сторонам.
Ситуация складывалась патовая. Волетворец Малого Круга лежал ещё живой, с укусом химеры на теле. Нет, Хозяин никогда бы не отпустил волетворца без умысла. Где же, мать её, носило Таволгу? Почему уже столько дней от неё не было вестей?
И тогда Векшу поразила диковинная мысль. Взгляд его возвратился к волетворцу.
Стало быть, сам волетворец был посланием? Но как прочесть тайный смысл в этом едва теплящемся сердцебиении? Оставить волетворца здесь, и он сгниёт к утру. Забрать с собой, чтобы попытаться спасти? Ярмола знал толк в целительстве. Да только случай был до того запущенный, что стоит лишь приподнять волетворца с места, и он тут же выронит последнюю искру Истоку.
Векша выпрямился во весь рост, и неожиданно волетворец ожил. Рука его вытянулась и слабо потянулась к сапогу Векши.
— Погоди, дружок, — Векша успел отдёрнуть ногу; чужие пальцы лишь бессильно скользнули по его носку. — Полежи-ка ещё чуток. У нас тут, кажись, гости пожаловали.
По кругу, меж стволами сосен, уже плыли вытянутые, суглинистые волчьи тела, вывалянные в ночной сырости.
***
— Эй… мне нужна помощь, — донеслось возле ног.
Овод взметнулся, выхватывая из-под вороха тряпья запрятанный топор. Глаза его впились в движущиеся тени, пока волглый шорох подбирался всё ближе и ближе.
Внизу, в хлеву, беспокойно переминались коровы и брякали цепями овцы.
— Какого хрена?.. — процедил сквозь стиснутые зубы Овод.
Скоморошья ватага лежала на сеновале в несколько рядов, забравшись под самую крышу, где громоздились стога сена. Ярмола и Хонза сопели по обе стороны от него, закрывая собой ценные пожитки. Но вот теперь у самых ног Овода, сгорбившись, сидела чья-то скорбная фигура.
Векша, ну а как же.
Вот только от полукровка несло ржавой, уже запёкшейся кровью, смешанной с сырой прелью леса.
— Где тебя носило весь день, сукин ты кот?! — свирепо зашипел Овод, толкая локтем в бок алхимика.
Хонза испуганно всхрапнул и, бормоча спросонья: «Грабят, что ль?», неуклюже заворочался на боку, путаясь в своих вещах.
— Там внизу… я принёс человека, нужна помощь, — прокряхтел Векша.
— Ты превращён? — Овод пригляделся. — Уходи, пока другие не увидели!
— Да, но… далеко я не уйду. Устал. Дай хоть чем замотаться.
Овод успел подумать, хорошо, что хоть Таня спала в ворохе детворы, обняв какую-то девчонку, и не проснулась от поднятого шума.
— Прах твой дери! Нам полдня до города, а ты всё равно умудрился какую-то херню учудить!
Овод швырнул Векше несколько вещей и, не мешкая, пополз расталкивать Ярмолу. Торопливо огибая сонных, бормочущих во сне людей, они спустились по лестнице. Овцы шарахнулись в угол, брякая и испуганно топоча.
На брошенной у стены соломе лежал человек без сознания. Одна рука его была отсечена почти по самое плечо и туго перетянута Векшиным ремнём.
— Мда, — только и выдохнул Хонза, воззрившись на страшное месиво.
Ярмола спустился по лестнице последним, неуклюже цепляясь одной рукой за перекладину. Завидев Векшу, мальчишка вдруг сорвался с места, разбежался и сделал то, чего от него никто не ждал. Со всего маху влепил полукровку кулаком прямо в нос. Векша, не ожидавший предательства, кувыркнулся назад.
— Умереть вздумал?! — громко возмутился Векша, зажимая лицо.
— За то, что заставил сестрицу плакать! — с отрепетированной готовностью заявил Ярмола.
— Ярмола, чтоб тебя разорвало! — рявкнул Овод. — Сюда иди!
— Вы чего там шумите? — сверху донёсся приглушённый, встревоженный голос Тани. Она высунулась с сеновала, глядя на них, как недовольная ласточка из гнезда.
Овод присел на корточки рядом с раненым и приложил два пальца к его шее, ловя пульс.
— Скорее мёртв, чем жив, но…
— С ним что-то не так, — пробормотал Ярмола, разглядывая рану. — Плоть прижжена. Вражба?
— Он волетворец, — пробурчал Векша. — Наверное, успел остановить кровь перед тем, как потерять сознание.
Хонза поднёс ближе коптящий светец. Дрожащий свет упал на бледное, измождённое лиц раненого, высветив глубокие тени под глазами и запёкшуюся кровь на губах.
Ярмола ворохнулся прочь, будто узрев на соломе живого упыря.
— Прокша!
— Ты его знаешь?
Таня тем временем спустилась по лестнице, подошла со спины, нащупала и похлопала Оводу по плечу, находя его в темноте, как привычную опору:
— Что там у вас происходит? — встревоженно спросила она, но Овод не отозвался, будучи слишком сосредоточенным.
Ярмола опомнился, часто-часто заморгал, стряхивая с себя зыбкое наваждение. Провёл грязной ладонью по своему заспанному лицу, размазывая пот и копоть.
— Да, но… он умирает.
— Да мы видим, что не цветёт, — зевнул Хонза.
— Рана неровная, что могло его так ранить? Хотя, уже неважно, — Овод присмотрелся. — Мясо всё в грязи. Если так оставить, то гангрена возьмёт за милую душу. Надо пилить выше. Вот здесь.
Ярмола протестующе замотал головой.
— Пилить?! Нет, не надо! Он наверняка умрёт!
— Сам ведь понимаешь, что надо. Выясни, что за знаки волетворцев он использовал на себе, чтобы мы не сделали хуже. Я подготовлю всё необходимое и позову людей.
Ярмола, сапно дыша, усердно кивнул.
***
Хонза вышел во двор, освещая путь скоморошьим факелом, невольно морщась от назойливого собачьего лая. Ну и переполох, выспаться не дали.
Татьяна, опередив его, поспешила лёгкой трусцой к фургонам, стремясь нагнать Векшу. Лунный свет был достаточно ярок, однако видимость оставляла желать лучшего. Сам же Хонза двигался осмотрительно и несколько медленнее, благоразумно остерегаясь поскользнуться в грязи.
Татьяна дважды окликнула Векшу приглушённым, но напряжённым шипением, в котором явственно слышались и раздражение, и отчаяние, граничащее с истерикой; однако полукровок не удостоил её даже косым взглядом. Подойдя к корыту, Векша с усталой, но всё же ожесточённой решимостью склонился и погрузил голову в воду, принимаясь в ней беспорядочно барахтаться, словно движимый мрачным намерением утопиться.
Когда Хонза приблизился, Татьяна с явным ужасом наблюдала за Векшей в корыте: столь отчаянным казалось его поведение, что невольно можно было предположить, будто полукровок и впрямь вознамерился свести счёты с жизнью.
Наконец, Векша с шумным, судорожным вдохом вынырнул, и, размазывая грязь по лицу сгибом локтя, раздражённо прохрипел:
— Эрхва в его крови… она так смердит, что все ноздри забило. Тьфу ты! Еле вас отыскал. Помогите мне соскрести эту заразу с лица, а то хожу, как баба, у которой подол задран выше жопы! Ничего вокруг себя не чую!
— Что стряслось? — спросил Хонза.
— Волки стряслись, — Векша уткнулся носом в свой рукав.
Прежде чем Хонза успел задать следующий вопрос, Татьяна стремительно подалась вперёд и с неожиданной силой толкнула Векшу в грудь обеими руками. Тот пошатнулся, едва не грохнувшись в корыто.
— Почему ты ушёл?! — подобно пороху взорвалась Татьяна, да так неожиданно, что даже Хонза вздрогнул. — Почему не переждал в фургоне, пока не превратишься обратно?! Я была о тебе слишком большого мнения! Беру слова назад. Ты не злодей. Ты просто тупой!
Татьяна нетерпеливым жестом откинула со лба тёмные, растрёпанные пряди, упрямо спадавшей на глаза. Рядом с долговязым полукровкой её фигура казалась ещё более хрупкой и беззащитной, чем была на самом деле.
Хонза уже было решил, что Векша, и без того пребывающий в крайнем возбуждении, вот-вот сорвётся: либо полоснёт Татьяну когтями по лицу, либо, не удержавшись, собьёт её с ног резким движением. Однако Векша лишь неловко спрятал свои когтистые руки под мышки.
Сутулая, жилистая фигура Векши неловко подалась вперёд, наклоняясь к лицу девушки.
— С какой такой стати вы все тут вдруг удумали, что имеете право на меня даже замахиваться, а?! Ну, погоди. Когти сойдут, и я вас, сволочей неблагодарных, тебя и этого щенка обсосанного, так отхлещу кнутом, что мулы разбегутся, хвосты поджав!
Хонза отметил, как Татьяна прикусила губу, сдерживая готовые сорваться слова. Предчувствуя, что ещё мгновение, и разгорится новая ссора, которая вновь обернётся тем, что Ярмоле и Оводу придётся кого-нибудь латать, Хонза поспешил вмешаться:
— Твоё отсутствие затянулось, и мы начали тревожиться. Вот она, — Хонза кивнул в сторону Татьяны, — и вовсе вообразила, будто тебе могут отсечь голову.
— Отсечь… голову? — с недоумением переспросил Векша, усердно морщась.
— Так ты ранен?
Векша на мгновение умолк, и это молчание показалось Хонзе немного неестественным. Полукровок явно колебался между ответом и нежеланием его давать.
— Да.
Заметив, как при этих словах лицо Татьяны исказилось сочувственным пониманием, Векша с нарочитой небрежностью покачнулся, изображая хворую слабость, хотя до того держался вполне уверенно.
Хонза, впрочем, предпочёл оставить эту демонстрацию без всякого комментария.
— Понятно, — вздохнул Хонза. — Пойдём, разожжём огонь и посмотрим, что можно сделать. Побудем рядом на случай, если кто-нибудь сунется. А ты, — добавил он Татьяне уже строже, — pojď bez těch expresí. Lásku mu ukážeš někdy jindy.
С этими словами Хонза направился к остывшему кострищу в вырытой яме, и принялся разводить огонь, доставая из фургона припасённые сухие растопки.
Векша, перекинув руку через плечи Татьяны, страдальчески доковылял вместе с ней до фургона. Пока они копошились, до Хонзы доносилось их напряжённое препирательство.
Косо взглянув в их сторону, Хонза невольно пришёл к заключению, что существовал, пожалуй, лишь один надёжный способ положить конец этой проблеме: этим двоим следовало, наконец, принять горизонтальную позу. Только лёжа их взаимное раздражение, возможно, смогло бы исчерпаться; иначе они и дальше будут мучить всех вокруг.
Кто знает, может, тогда Татьяна перестала бы, наконец, бродить с этим постоянным унынием на лице, и в её настроении появилась бы хоть капля весёлости.
— … или не моей смерти ты так ждала, бездушная баба?!
— Ты мне тут жертву из себя не строй! Я тебе сказала от меня отстать, а не идти в лес бедных зверушек бить!
— Бедных зверушек?! Поглядел бы я на тебя, как они тебя в кольцо возьмут, твои-то бедные! Мне чуть хребет не прогрызли!
— Так я тебе и поверила, что ты целую толпу волков уложил. Помолчи, я пытаюсь тебе рожу вытереть.
— Проклятье! Я впервые в жизни начал говорить правду, а ты мои старания и в ломаную монету не ставишь?!
— Ну всё, ты мне надоел, — Татьяна принялась ожесточённо засовывать ему в рот утирку; поймав на себе неодобрительный взгляд Хонзы, она строго повторила: — Он мне надоел.
Хонза не без внутреннего скепсиса отметил, что, сколь ни был Векша прискорбен в роли ухажёра, и сколь бы Татьяна, по справедливости, ни заслуживала более достойного обращения, Овод всё ещё мялся и никак не решался открыто выразить ей свою симпатию. Со стороны всё это и впрямь напоминало некое скоморошье представление: Овод уклонялся от Татьяны, Татьяна — от Векши, и круг их странного взаимного избегания никак не замыкался.
Между тем вопрос следовало бы решить, чтобы он не отвлекал от общего дела.
На всякий случай Хонза рассудил благоразумным располагаться от молодых по ночам подальше, чтобы не оказаться невольным свидетелем возможного бурного проявления их взаимных чувств. А Овод пусть сам решает, желает ли он оставаться сторонним наблюдателем или же принять в этом участие — Хонзу уже это обстоятельство особо не занимало.
Главное, что все пока оставались живы, ну а прочее, так или иначе, было делом решаемым.
***
— Сердце… остановилось, — роняет Ярмола, не поднимая глаз от земли.
Рассвет окропляет его медными брызгами. Светлые кудри по вискам слиплись от запёкшейся крови, а ровные усы и бородка, как лёгкие штрихи карандаша, вытягивают его и без того осунувшееся за последние дни лицо.
Смотрю на волетворца, вышедшего во двор, и не могу подобрать слов. Взгляд у Ярмолы совершенно пустой. Да и сам волетворец выглядит, как глухая оболочка, утратившая вместе с пациентом частичку себя.
Ведь никто не рождается с иммунитетом к такому, верно?
Вспоминаю Илью и то, каким отрешённым он иногда становился после работы.
— Мне так жаль, — отчаянно обнимаю волетворца, пытаясь влить в него хотя бы толику своих сил. — Вы сделали всё, что смогли.
— Нет, — Ярмола не пытается ни отстраниться, ни ответить на объятие. — Нет, дело в том, что я его снова… оживил.
Быстро отстраняюсь, всё ещё удерживая ладони на его плечах.
— Как это?
Ярмола поднимает взгляд.
— Я не знаю, как… я… я просто внезапно сочинил. То есть, я вывел знак… который нельзя так использовать, но мне показалось, может… может, Господь позволит, и… его сердце снова забилось.
Волетворец пытается рассеянно объяснить принцип действия вражбицкого знака, и мы с Хонзой невольно обмениваемся удивлёнными взглядами.
Кажется, Ярмола только что, сам того не осознавая, сформулировал в этом мире нечто весьма близкое к принципу действия дефибриллятора.
Эпизод 28. Предсказанность добра и зла
Векша лежал на боку, укрыв руки под мышками. Когти втянулись под кожу, оставив вместо ногтевых пластин неровные, изломанные края. По привычке Векша сточил их о камень, унимая зуд. В основаниях запеклась кровь, но вычищать её не было сил.
Прокушенная зверем голень нестерпимо ныла, не давая уснуть; оставалось надеяться, что не станет хуже. Раны благодаря крови альвов затягивались быстро, однако это ничуть не облегчало боль.
Был полдень. Векша укрылся в хлеву, забившись в угол, и время от времени отмахивался от надоедливых овец. Мысли сбивались в клейкие комки, перемешанные с соломой и навозом. Не то что разбираться в них, даже держать в голове было тошно.
Векша думал о Галлу-Даре, о поручении и о том, что Таволга, может статься, не схитрила. Если постараться как следует, вдруг Хозяин дарует пощаду? Ради этой надежды Векша был готов валяться у его ног и вылизывать сапоги с таким остервенением, что даже самый искусный чистильщик обуви позавидовал бы неистовому блеску.
Сердце Векши трепыхалось, точно пойманный в силок перепел. Как же ловчее было обставить просьбу, чтобы не вышло нагло или опрометчиво? Как просить, чтобы ему оставили соларийку?
Хотя, если подумать, какая из неё вообще соларийка? Он просто привык её так называть.
По правде сказать, и алхимик со своими выдумками мог пригодиться во служении. Стоило непременно замолвить за него слово перед Хозяином. В конце концов, именно его взрывающаяся штуковина помогла отбиться от волков.
Слегка убаюкав себя надеждой, Векша ушёл в сон, и ему привиделось, что он передумал и просто сбежал. В одиночестве, но далеко, туда, где предсказанность добра и зла над ним больше были не властны.
— Я принесла поесть.
Голос соларийки после болезни звучал по обыкновению устало. Отдельные звуки она настойчиво высказывала мягче и протяжнее, с ощутимой особенностью произношения.
Векша съёжился, не меняя позы: всё так же остался валяться на боку, скрестив руки на груди.
— Не хочу.
Он ждал, что соларийка сразу уйдёт, но вдруг почувствовал её пальцы на лбу.
— Тебе стало хуже? — серьёзно спросила она, и Векша тотчас опасливо подскочил.
Будь она хоть трижды проклята! Стоило оставить её подо льдом, а лучше и вовсе — пущай болталась в петле. Приходила бы к нему во снах безжизненной тенью с пустыми глазами, лишь бы без этой её откровенной, выжимающей душу заботы.
Небрежно смятые тёмные волосы, обрезанные по плечи — позор по любым деревенским и господским меркам, — мягко ложились вокруг её бледного лица. Векша смотрел на соларийку и думал: как же так вышло, что всё наказание, весь позор обрезанных волос на ней обернулся невинной, щемящей красотой, от которой у него сводило зубы.
Векша чуть не взвыл. Да чтоб его вороны склевали заживо! Даже тусклые тени под её глазами отзывались в сердце невыносимой тоской: хотелось просто притянуть соларийку к себе, укрыть и уснуть вместе с ней. Как тогда, когда он был котом, и её дыхание выравнивалось лишь во сне. В остальное время оно часто звучало сдавленно, как у человека, долго терпящего боль и живущего с постоянным зажимом между рёбер.
Глядя снизу вверх на соларийку, Векша невольно вспоминал её в бане: узкие плечи и бёдра, но вместе с тем — мягко струящийся рисунок тела, исполненный тихой, притягательной женственности. Соларийка тогда наклонилась и протянула руку, чтобы погладить его. Небольшие, с мягким округлым низом груди качнулись вперёд. На краю затвердевшего от жара соска повисла капля воды, готовая сорваться.
Векша был готов на всё, лишь бы слизнуть сейчас ту каплю.
— Нет, — он зажмурился и уткнулся лицом в прелую солому.
— Тогда почему не ешь? Ты ведь и вчера целый день ничего не ел.
Подавив вздох, Векша тяжело сел, принял миску и принялся квёло есть пшённую кашу. Сверху, как великая милость, лежал ломтик солёного сала.
— Я вспомнила.
— М-м?
— Вспомнила, как ты меня спас.
Векша перестал жевать:
— А ты разве не помнила?
Соларийка погрузилась в раздумья. Проведя языком по пересохшим губам, собралась с силами и с подчёркнутой решимостью произнесла, не отрывая взгляда от его рук, сжимавших миску. Должно быть, её пугал вид его пальцев. Впрочем, в этом не было ничего удивительного.
— И как ты вообще додумался уйти ночью в лес?
Чтобы хоть немного утешить волнение, соларийка села рядом, прислонилась спиной к доскам. Хлопнула себя по коленям, подводя итог.
— Ты можешь больше так меня не пугать? Я устала бояться. И без того слишком много поводов. У меня сердце не выдерживает, а у вас тут ни аптек, ни… Видишь? Уже оба глаза дёргаются.
В подтверждение соларийка широко распахнула глаза и пальцем оттянула нижнее веко.
— Я хочу сказать… — она опустила руки и отвела взгляд, — если человек намерен делать глупости, он всё равно будет их делать. Но если вдруг я могу хоть как-то повлиять на то, чтобы ты совершал их меньше… я всё же скажу. Пожалуйста, постарайся не умирать.
Векша отставил миску.
— Ты меня вообще слушаешь? — проворчала соларийка.
Не поднимая глаз, Векша устало лёг и устроил голову у неё на коленях. Щекой прижался к тёплой ткани, и тотчас почувствовал, как напряглась её нога.
— Ну и что ты делаешь? — соларийка попыталась отстраниться.
Векша обхватил её ногу одной рукой, с должным отчаянием, но стараясь не причинить боли.
— Останься. Пожалуйста… ненадолго.
Горячая капля скатилась из-под закрытых век по виску и впиталась в ткань на её бедре. Векша ещё сильнее стиснул пальцы, ощущая, как внутри всё дрожит от невыносимой нежности.
Соларийка прерывисто выдохнула, по-прежнему сквозь боль в груди, и коснулась его волос. С осторожной, режущей по живому лаской, отчего у Векши вновь захолонуло сердце.
И всё, что ему осталось, так это лишь снова закрыть глаза.
***
— Дыхание стало ровнее, но… — Ярмола измученно тёр глаза. — Не знаю. Утро он пережил, но может снова стать хуже. Два или три дня нужно. Его нельзя перевозить. Сердце слабое.
Овод выпрямился.
— Я договорюсь, чтобы нам позволили остаться ещё на денёк-другой. Люди после зимы изголодались по веселью, думаю, будут не прочь поглядеть на скоморошьи выдумки ещё немного.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не бросаете.
— А как иначе?
Ярмола хотел что-то возразить, но передумал и промолчал.
Овод оглянулся. Таня, кажется, была неподалёку. Ещё мгновение назад он видел её с миской в руках.
Овод помял шею. Он до безумия устал, поэтому вёл себя с Таней не слишком-то ласково. В её глазах плескалась обида, однако Овод ничего не мог с собой поделать. Вчера и вовсе огрызнулся на неё, когда она спрашивала, в чём дело. Или нет, просто промолчал? Всё смешалось в голове. Перед глазами до сих пор стояло то, как он пилил парню руку.
Овод пытался держать в кулаке всё и сразу, но в итоге не справлялся даже с самим собой, особенно рядом с женщиной, к которой он был неравнодушен, этим лишь всё быстрее отталкивая её от себя.
А какая, к лешему, разница, что она, глядя на него, видит другого? Уйти-то к нему она уже не уйдёт, как бы не жестоко звучала эта мысль в его усталой башке.
Овод не знал, что предложить ей в будущем или вовсе, как уберечь по дороге, когда из каждого куста на них огрызалось полчище бед.
А ещё печать Хвори на том сундуке. Сомнений не оставалось: он увёл грозовой узел прямо из-под носа Гра’Морна. Вернее, камень забрали Камышовые Коты. Но риск, что след приведёт к ним, всё равно оставался. Правда, преимущество у них было приличное: они успели уйти достаточно далеко от приюта. И всё же каждый день промедления бил тревогой в сердце очередным колом.
Овод провёл пятернёй по волосам у виска. Между лопатками вновь напомнила о себе боль, не отпускавшая его больше месяца после падения в драке с Векшей; мучение особенно усиливалось при подъёме тяжестей и резких поворотах корпуса. По крайней мере, перестала болеть лодыжка, и ему не приходилось больше хромать.
Надо было всё-таки разыскать Таню и заговорить с ней, наконец, по-человечески. Может… может, пока живы оба, стоит хоть на малый час отпустить поводья? Расслабиться, вдохнуть полной грудью этот горький, но всё ещё сладкий воздух жизни и просто порадоваться тому, что она ещё теплится в них обоих?
Глянув на свои грязные руки, Овод уныло крякнул.
С чего же начать разговор? С того, что волетворец Малого Круга может в любой миг душу отдать Истоку? Весёлая беседа, ничего не скажешь. От такой вести на лице Тани сразу расцветёт улыбка, безусловно. Или, может, про то, что от него самого разило, будто от немытого вепря, который неделю в камышах валялся? Хорош жених!
Овод наскоро, но тщательно умыл лицо и руки, пытаясь стереть с себя образ конокрада, только что ополоснувшегося в луже. Пригладил сальные волосы мокрой ладонью, торчавшие, как бурьян после ливня. Они поддались далеко не с первой попытки.