Пятая башня

— Как я выгляжу? — зачем-то спросил Овод у алхимика, нарочито выпрямляясь.

Хонза в недоумении воззрился на него с завалинки, перестав жевать. В руке у него застыла краюха хлеба, щедро покрытая толстый слоем сала.

— Сойдёт, если издалека смотреть.

— Таню не видел?

Алхимик подозрительно помолчал, с натугой двигая челюстями и не спуская с Овода отрешённого взгляда.

— Векше понесла еду. И учитывая, как долго её нет, мой тебе совет поторопиться.

Овод скривился. В животе у него тотчас заскреблись чешуи отвращения.

Снова эта севрюжья кровь взялась донимать Таню. Надо было раньше с этим разобраться. Но Таня столь упрямо силилась показать свою самостоятельность, что Овод и поверил — справится сама. Уверен был, что выдюжит.

Не переоценил ли он её? Сообразительная она, это верно, да только и без того напуганная. Даже если шумом отпугнуть медведя, это ещё не значит, что он не вернётся и не разорит пасеки.

Овод вспомнил Танину трогательную рассеянность, с которой она иногда смотрела на мир. А ещё эта её безграничное терпение. Можно решить, она относилась снисходительно ко всему, даже к Векше. Сколько паскудств он ей не выказал, она всё равно при людях зачем-то пыталась его пожалеть. В первый раз не дала его убить. А в последний, вместо того чтобы выдать сочную тираду о том, какой Векша подонок (Овод так надеялся это услышать), Таня вдруг начала перечислять его потаённые достоинства. Умеет читать и писать, эка невидаль!

Стало быть, именно эта женская всепрощающая сущность и сыграла с ней злую шутку и продолжала играть до сих пор.

Овод вернулся в хлев, но Тани там не обнаружил. Ярмола сидел на прежнем месте, сгорбившись подле раненого.

— В чём дело? — устало поднял на него взгляд волетворец.

— Таню не видел?

Ярмола несколько ударов сердца осмыслял вопрос. Затем поднял палец и указал в дальний угол на низкую дощатую перегородку, сколоченную из грубых, неструганых досок. Она отделяла небольшой закуток, где, должно быть, держали ягнят или больную скотину.

— Там. Разве нет?

Овод двинулся в указанном направлении, расталкивая коленями снулые овечьи бока. Овцы фыркали и шарахались в стороны, шурша соломой и наполняя хлев кислым запахом шерсти и навоза.

Когда Овод приблизился и выглянул за перегородку, то увидел Таню.

Она сидела на плотном ворохе соломы, склонив голову. Её взгляд, полный откровенной нежности, блуждал по лицу Векши, спящего у неё на коленях. Кончиком пальца она осторожно вела по краю его уха, словно никогда прежде не видела человеческих ушей.

В ответ руки Векши тянулись к ней даже во сне. Он и впрямь спал мёртвым сном, прикрывая собой её колени и приникая щекой к низу живота.

Таня вскинула взгляд и, увидев Овода, изменилась в лице. Нежное, заворожённое выражение, какое могло бы принадлежать ему, но подло отнятое, мгновенно погасло, сменившись едкой виной, которую было не спрятать под ресницами.

И тотчас перед глазами Овода вместо неё возникла Таволга, в слезах срывающая с шеи бусы.

Таня качнулась вперёд, собираясь подняться, но вдруг взгляд её упал на Векшу, и она остановилась.

Овод зашагал прочь. Боль в ноге внезапно вернулась, но он не позволил себе захромать.

***

Таволга сдержанно чихнула, прикрыв губы платком.

— Будь ты проклят, Овод! — прошипела она. — Нельзя было подождать, пока дороги просохнут? Нет, разумеется. Тебе непременно нужно ехать именно по грязи. Да, всё верно. Это в твоём духе: действовать не из разумности, а наперекор ей. Я помню.

Вся её процессия тянулась по раскисшей дороге, волоча за собой поклажу. Рабы работали молча и безотказно: подавали еду, счищали грязь, стерегли груз. Наёмники же громко переговаривались, приводя в порядок оружие и предвкушая предстоящую плату серебром.

Таволга сидела на вынесенной к краю дороги скамье, где удалось найти относительно чистое место, и угрюмо наблюдала за Вель. Девочка бегала под открытым небом с безыскусной радостью, восторгаясь всему сразу: облакам, сырой земле, лесным запахам и даже пятну конского навоза, размазанному по носку её ботинка.

С позволения Таволги кто-то из наёмников обучал девочку ловить синиц и снегирей с помощью дубовых ягод, проваренных на костре до клейкой массы.

— А можно ещё одну, с красной грудкой? — спрашивала Вель. — Она громче пищит.

Таволга разложила на коленях записи и просматривала их без спешки. Город, оставшийся позади, — тот самый, который Один пытался удержать, — был, по её оценке, безвозвратно утрачен. Купленный Хозяином воевода взят под стражу. Впрочем, это уже не входило в круг забот Таволги: разбираться с последствиями будут другие.

Её задача оставалась прежней — не выпускать из виду Овода, пока тот, по своей привычке, носился окрест, как муха без головы.

Сокровищница альвов, подумать только. Сама мысль об этом звучала неправдоподобно. И тем досаднее было обстоятельство: Хворь нашла Таволгу уже после того, как она привела Овода в сокровищницу. Сведения самой Таволги об этом месте были лишь приблизительными. Проникнуть в сокровищницу без Хвори представлялось невозможным, разве что при наличии грозового узла.

Следовательно, Овод увёл у них из-под носа именно грозовой узел.

Удивительно лишь, что Векша до сих пор не сделал этого вывода. Впрочем, откуда ему знать про грозовые узлы? Столкнись полукровок с артефактом напрямую, едва ли сумел бы распознать его природу и назначение.

— Таволга! Таволга! — Вельмата подбежала, сжимая в руках пойманную синицу. — Смотри! Сейчас покажу, как отрываю…

— Стой.

Таволга подалась вперёд и коснулась руки девочки.

— Отпусти, Вель. Ты знаешь, я не выношу этого звука. Отпусти.

Вельмата недовольно сжала губы, явно собираясь возразить. Таволга на мгновение задержала на ней взгляд, ожидая упрямства, однако девочка, помедлив, всё же протянула ей птицу.

Таволга выпрямилась, осторожно разжала ладони и позволила синице слабо вспорхнуть и скрыться в небе. Они проводили её глазами.

— Видишь? Отпускать на волю птиц тоже весело. Ну, иди сюда. Иди, не делай такое личико, тебе это совсем не идёт. Становишься похожей на сморщенную клюковку. Ты не замёрзла? Где твои рукавицы? Сколько можно их терять, в самом деле!

Вельмата забралась к ней на колени и, обняв одной рукой, недовольно пробормотала, снова протягивая грязную руку ко рту.

— Мне скучно, я хочу в лес. Почему я не могу пойти играть в лес?

— Потому что нам надо ехать. О, могучие боги, Вель! Перестань грызть ногти! Сколько раз мне это ещё повторять?

***

Ступаю по неброской тропинке вдоль тихой речки. Кажется, местные называют её Лозинкой.

Слабое течение неторопливо подчиняется весне. Время от времени разносится протяжный треск сдающейся ледяной корки. В местах, где потоки сильнее, слышится поскрипывание и влажный хруст: льдины наползают друг на друга и с вкрадчивым шорохом ломаются.

Напеваю себе под нос, пытаясь хоть как-то скрасить прогулку без наушников. Скоморохи, готовясь к вечернему представлению, напевали эту песню полдня. Навязчивый, въедливый мотив никак не выходит из головы.

— … не познав, мы не вспомним! — с нарочитой напыщенностью передразниваю скоморохов, примеряя на себя чужую роль, чтобы хоть ненадолго отвлечься от собственной жизни. — Того не боюсь — на что мне прозрение, если будешь ты рядом со мной? Вновь заре отдаюсь, к небесам обращая смирение! Тьфу ты.

По левую руку в густых зарослях высокого жёлто-серого камыша и ивняка шелестит ветер. По правую: воздымаются ветвистые раскидистые тополя вперемешку со старыми плакучими ивами; их длинные, гибкие ветви, усеянные серебристыми почками, свисают до самой поверхности реки.

Насколько я могу судить по картам, мы движемся на северо-запад — из глубины континента к побережью, омываемому тёплым океаническим течением. Неудивительно, что зима всё заметнее уступает позиции. Когда же, наконец, грянут долгожданные тропики?

— Я тебя отпускаю в эту дивную, как-то там ночь…

Раздаётся карканье вороны. На земле ясно видны свежие следы: крупные, с чёткими отпечатками копыт. Хочется думать, что их оставили всего лишь местные козы или овцы.

Всё дальше удаляюсь от селения, оставляя позади дым костров, лай собак и того несчастного паренька, которого спас Векша. Полдня бедолага метался от боли. На фоне этого скорбного фрагмента скоморохи готовились к очередному представлению.

К их чести, скоморохи всё же решили сменить репертуар, сочтя, что людям довольно ужасов и следует предложить историю о любви. Впрочем, и этот выбор казался мне весьма сомнительным. Но, во всяком случае, он выглядел предпочтительнее тех мрачных зрелищ, к которым они обычно прибегали.

Скоморохи готовили сказание о Верности Кипариса, восходящее к эпохе Раздора: времени, когда на этих землях вместо единого Ирийского княжества существовало множество разобщённых и враждующих племён.

Пожилой воевода взял в жёны юную Мору — редкой красоты девушку, скрывавшую своё владение вражбой. На свадебном пиру внимание Моры привлёк Кипарис — сильнейший и самый преданный воин дружины. В миг, когда его разум затуманила страсть, Мора чарами подчинила его своей воле и велела помочь ей бежать, не желая оставаться женой старого воеводы.

Кипарис разрывался между долгом и чувством, но страсть и колдовство взяли верх. Скитаясь по глухим лесам и болотам вместе с подчинившей его вражбиткой, он всё меньше понимал, где его собственная воля, а где — навязанное наваждение.

В конце концов, воевода с отрядом настиг беглецов. Кипарис мог убить Мору и вернуться с повинной, но, когда воевода занёс оружие, Кипарис выбрал защитить её ценой собственной жизни. Первый удар пронзил его грудь. Кипарис опустился на колени, глядя на Мору с безрассудной преданностью. Та бросилась к нему, обняла, поцеловала, и тут же была поражена вторым ударом.

Все погибли. Своего рода «счастливый финал». Однако трудно говорить о верности там, где всем заправляли лишь похоть и колдовство. Так что история весьма сомнительная. Я бы сказала, на твёрдую троечку.

Замедляю шаг, поднимая руку к шее. Горло снова сдавливает знакомым волнением.

Взгляд Овода — нет, взгляд Ильи, сплетённый с образом вражбита и всем прочим, — до сих пор пронизывает меня под ключицей, словно застрявшая спица: чувствуется постоянно, а вытащить невозможно.

Мне правда казалось, что вопрос недоразумений между нами исчерпан. Но вдруг ни с того ни с сего вражбит эволюционировал в колючий кактус. Да не просто колючий, а откровенно токсичный.

На его фоне Векша теперь выглядит просто сущим ангелочком.

— Не поможешь мне штырь вставить в арбалет? Не могу сама до конца вогнать, — решила привлечь Овода неуклюжей попыткой к разговору я сегодня утром.

— Попроси-ка лучше своего Векшу. Пусть он и вставляет.

Сказал это в лоб, даже не сменив враждебного выражения, так что без объяснений стало ясно, к чему он клонит. Ещё и выдержал на мне взгляд, ничуть не смягчившись, решив, что имеет полное право говорить со мной таким тоном.

Овод успел основательно зарасти бородой, и от этого его сходство с Ильёй исчезло подчистую.

Сначала после слов вражбита мне захотелось пустить скупую слезу. Но на место растерянности поспешно явилась ответная злость. Мышцы моего лица свело гневом, и я даже не поморщилась.

— Как скажешь. Векша так Векша.

Бросив это и, нарочно замедлив шаг, я ушла со стонущей гордостью, не обернувшись, даже когда позади Овод хлестнул по столбу поводьями.

И вот сжимаю кулаки.

Меня занесло в какую-то глухую тайгу, где шансы выжить ниже нуля. Я едва не стала добычей трёхглавого ящера и целой стаи упырей. Видела, как человеку отпиливают руку. И, чёрт возьми, вынуждена мыться какой-то дрянью вместо нормального шампуня. И эта лишь часть того, что обрушилось на меня за каких-то полтора месяца. А ведь это ещё клещи не проснулись!

Так что какое право Овод имеет срываться на мне из-за того, что не ладит с Векшей? У нас свобода выбора, между прочим. С кем хочу, с тем и разговариваю. Раз Овод вечно такой занятой, я ему мешать не собираюсь.

Настороженно замираю. На стволе огромной старой вербы, скорбно склонившейся над тёмной водой Лозинки, что-то шевелится.

Да и сама верба, если это вообще верба, выглядит устрашающе. Толстый, корявый ствол, иссечённый глубокими трещинами и бороздами, уходит к реке под крутым углом, с трудом удерживая равновесие. Нижние раскидистые ветви выглядят мощными, некоторые горизонтально вытягиваются над течением, увешанные длинными, свисающими космами тонких прутьев.

И на этом наклонённом стволе, высоко над водой, что-то пугающе движется. Нечисть или зверь — не так уж важно. Если это «нечто» сейчас сорвётся вниз, мне точно не поздоровится.

Руки сами тянутся к арбалету, но вдруг узнаю Векшу.

Он лежит на спине, над самой водой. Одна нога его свешена вниз, рука безвольно вытянута вдоль тела. Голова повёрнута в мою сторону.

Его глаза — человеческие, не альва, — отрешённо смотрят на меня сквозь свисающие ветви.

— Так старательно меня гнала, чтобы потом самой за мной бегать?

— Напугал! Ты чего там делаешь?

— Тот парень орёт без умолку, скоморохи скачут и воют, как на ярмарке. С ума можно сойти. Не стоило мне его спасать. Гораздо милосерднее было бы дать ему умереть той ночью.

Подхожу ближе, бдительно ступая по бурой прошлогодней траве у самого подножия вербы.

Векша по-прежнему лежит на спине, безучастный ко всему; одной рукой он прижимает к груди бурдюк из потемневшей кожи, точно любимую плюшевую игрушку.

— Будешь? — предлагает Векша, не меняя позы.

Перевожу взгляд с бурдюка на него.

— Что это?

— Буерашник.

— Чего-чего?

— Местное чудо-пойло. От него либо от всего исцеляешься, либо сразу к праотцам.

Колеблюсь недолго.

— Ну давай, — протягиваю руку.

Но Векша даже не шевелится, бросает лишь:

— Исцеление только для тех, кто наверху.

От такой наглости теряю дар речи. Просто стою, недовольно уставившись на него снизу вверх.

— Я взрослый человек, и не собираюсь лазить по деревьям за выпивкой.

Векша пожимает плечами и отворачивается, устремляя взгляд куда-то вверх по течению.

— Как хочешь.

Уже собираюсь развернуться и уйти, как он вдруг добавляет:

— Когда пойдёшь обратно, смотри в оба. Тут вроде кабаны где-то рядом рылись.

— Каба… что?! — озираюсь по сторонам.

Вспоминаю увиденные следы: крупные, с глубокими отпечатками копыт.

— А ты когда назад? — спрашиваю с явным намёком.

— Понятия не имею, — отвечает всё так же равнодушно.

— Как же вы мне все тут надоели…

Оставляю арбалет у подножья и с видом человека, знающего, что он делает, начинаю карабкаться по стволу.

Очень быстро выясняется, что это, мягко говоря, не моя сильная сторона.

Векша флегматично приподнимается и молча наблюдает за моим триумфом грации. В его взгляде пробуждается интерес. Наверное, он и впрямь не ожидал, что я рискну полезть за выпивкой, и уж тем более, что это будет настолько зрелищно.

— Подсобить?

— Я сама.

Когда я упрямо, с десятой попытки, наконец переваливаюсь на исполинскую ветку, сердце истошно ухает вниз вместе с шапкой. Впиваюсь в мокрую, шершавую кору до ломоты в ногтях. Ноги предательски дрожат, колени упираются в ветку. Ещё и джинсы ободрала, а ведь только их постирала! Обидно и стыдно. Руки тоже трясутся, ладони в кровь. Выше уже не взберусь.

И тогда Векша с раздражающей — если не сказать пугающей, — ловкостью спускается ниже. Одним плавным движением он перемахивает через ветку и внезапно оказывается прямо напротив меня, в небольшой естественной ложбинке между стволом и толстой горизонтальной ветвью.

Теперь мы сидим вплотную. Чувствую тепло его ноги сквозь джинсы. Невольно подаюсь назад.

Вот уж прекрасно. О путях отступления я, разумеется, не подумала. Разве что вниз головой.

Векша сверлит меня взглядом, будто испытывает на прочность, пока я досадливо поглаживаю ободранные на бедре джинсы.

— Договор, — он протягивает бурдюк.

Его колено упрямо трётся о моё, и от этой близости по спине пробегает тёплая щекочущая дрожь. В голове ворочается усталая мысль: «Всё-таки всегда есть возможность сделать хуже…».

Делаю жадный глоток. Мерзкое пойло обжигает горло, но тут до меня доходит странная деталь: бурдюк полный. Совсем нетронутый. Напиток же на вкус горьковато-дымный, с терпкой щепоткой можжевельника и чего-то ещё, немного вяжущего.

С подозрением кошусь на Векшу.

— Так ты не пил?

— Ждал захода солнца, — он слегка подаётся вперёд, но в последний момент резко откидывается назад.

Его колено всё настойчивее касается моего, но я не отстраняюсь. Векша, впрочем, тоже не делает ни малейшей попытки отодвинуться.

— Подожди. Как эрхва для тебя воняет, так фу, а как напиться чего покрепче — ладно? Разве оно, ну… тебе не сожжёт нюх?

Векша одной рукой скребёт кору ствола рядом с собой. Брови его слегка сдвинуты, глаза смотрят в сторону.

— Сожжёт. Но в этот раз я сам выберу ничего не чувствовать. Разница есть.

— Ты ещё и алкоголик…

— Чего?

— Неважно. Мысли вслух.

Чтобы хоть как-то отсрочить ненастье, отпиваю ещё и провозглашаю:

— Неплохое местечко.

Векша обводит взглядом кривые ветви вербы и тёмную воду внизу. На его лице читается полное отсутствие восторга.

— Да уж, тебя действительно несложно впечатлить, — сухо резюмирует он, потирая шею.

Поднимаю руки и складываю пальцы в рамку, будто собираюсь сделать снимок. Навожу её на пейзаж.

— Красота в глазах смотрящего, — протестую.

Перевожу пальцы на Векшу. Пока мы смотрим друг на друга сквозь эту нелепую рамку, тоскливо пытаюсь понять, что именно в ней вижу.

Векша. Не красавец в классическом смысле, однако весьма фотогеничен, стоит отдать ему должное. Рыжевато-каштановые волосы до плеч по привычке зачёсаны назад, из-за чего открываются мочки ушей; они у него чудаковатые, будто их и нет вовсе.

Зелёные глаза, напоминающие сейчас болотную трясину, с крошечным карим пятнышком у самого зрачка красивые — тут не слукавишь. Если бы не вечно напряжённое выражение лица (словно у него непрекращающийся заворот кишок), Векша выглядел бы куда привлекательнее.

Взгляд мой цепляется за детали, перескакивая с одной на другую. Память услужливо дорисовывает остальное: плоский живот, руки с выраженными венами, длинные ноги и непропорционально крупные ступни. Щиколотки у Векши очень узкие, из-за этого сочетание со ступнями выглядит немного комично. Про ногти на ногах я вообще молчу: он их не стрижёт либо из принципа, либо отращивает себе полноценные сабли.

Посмеиваюсь, представляя, как его воображаемому врагу прилетает пяткой в голень. Педикюрный ассасин!

Моя усмешка невольно задевает Векшу: он резко отводит взгляд, пытается расслабить напряжённые плечи, однако вместо этого лишь замирает в скованной, угрюмой позе.

Передумываю говорить вслух, что его кривой прикус кажется мне милым — вряд ли он воспримет это как комплимент.

Опускаю руки и продолжаю:

— Напоминает место, куда мы с семьёй ездили летом, когда я была маленькой, — делаю ещё глоток. — Мы с сестрой носились по берегу, пугали уток, пока родители делали шашлыки. Меня там заяц однажды напугал сильно, когда выскочил из кустов. Но тут, как я вижу, у вас водятся звери пострашнее… зайцев.

Последние слова с трудом разжёвываю, блуждая взглядом перед собой. На языке расползается сомнительно приятное, дурманящее послевкусие, уверенно захватывающее горло. Мысли коварно комкаются.

Пойло и правда оказалось чертовски крепким, как ракетное топливо. Того гляди, начну падать, а по ошибке взлечу.

— У тебя есть сестра? — недоумевает Векша, будто это какая-то новость, которую стоило сообщить заранее. — Ты не говорила.

— А ты и не спрашивал. Слушай, повтори-ка. Чего это я пью? Хуерашник?

— Я тебя предупреждал, что это крепкая отрава. Но все мои слова ты в одно ухо впускаешь, в другое выпускаешь. Сама виновата, что тебя так размазало.

Голос Векши полон затаённого недовольства, однако в нём сквозит непривычная усталость и отрешённость, словно лишь часть его остаётся рядом со мной на дереве, тогда как другая уже унесена куда-то далеко, в собственный, отдалённый край.

— Кого размазало? Меня? Вообще нет! — прислоняю к пылающему лицу тыльную сторону ладони, тщась остудить кожу. — Просто… просто состав решила уточнить.

— То-то тебя, как порожнюю тележку, шатает. Дай сюда.

Векша протягивает руку, но я ревностно прижимаю бурдюк к груди.

— Нет. А то напьёшься, свалишься со своей трубы и умрёшь, вредное ты Чучело-Мяучило. И мне снова будет грустно. А мне и так всё время грустно.

— Отдавай бурдюк, жалельщица.

— Нет! — надеваю через голову ремень с бурдюком.

— Дай, сказал. Со мной бы лучше миловалась, чем с этой кожаной кишкой.

Демонстративно делаю ещё пару глотков и вдруг слегка давлюсь. Кашляю, расплескав пойло на губы и подбородок. Поспешно вытираю лицо тыльной стороной ладони, второй рукой торопливо затыкая бурдюк пробкой на шнурке.

Векша тянется его отобрать, но я откидываюсь назад, затылком ложась на уходящую вверх толстую ветку. Мир покачивается, словно я плыву в лодке. Ловлю вниманием сухие ветви ивы, но эти маленькие тёмные чёрточки не даются, всё настойчивей кружась в лёгком ветре. Небо над нами бледно-голубое, белёсое от ранневесеннего солнца, и на нём — луна. Полная, огромная, призрачно-белая, будто кто-то вырезал её из тонкого льда и повесил прямо над рекой среди дня. Поэтому она кажется ненастоящей.

Тяну руку вверх. Хочется поймать её, но всё кружится, мешая мне это сделать: ветки, облака, собственное дыхание. Но я тянусь, тянусь…

Успеваю подумать, что если этот мир, и эта луна — отражение мира настоящего, его возведённая в апогей форма, стало быть, я нашла, что искала, но потеряла всё остальное.

И вот уже кончики пальцев почти касаются сияющего края, когда в поле зрения вплывает чужая рука. Сухая тёплая ладонь Векши ложится на мою, переплетает пальцы.

Опускаю взгляд.

Векша привстаёт, нависая надо мной и опираясь свободной рукой о ветку у моего плеча. Волосы падают ему на лицо, скрывая глаза. Теперь он так близко, что я различаю каждую трещинку на его обветренных губах и едва заметный шрам на челюсти.

Мир раскручивается, как старая карусель с ржавым скрипом. От этого кружения под рёбрами становится невыносимо тесно. Шевелю рукой, не понимая сама, чего хочу: оттолкнуть его локтем или, наоборот, закинуть руку ему на плечо, притягивая ближе.

Векша спокойно перехватывает мою кисть и с какой-то затаённой строгостью заводит её в сторону. Его зубы влажно впиваются мне в ладонь, возле кисти. Горячие, чуть шершавые от ветра губы испытывающе касаются кожи. Взгляд Векша при этом не отводит.

— Ай… — тихо морщусь, не понимая, что он пытается сделать.

Векша разжимает зубы, отпускает мою кисть. Всё ещё упираясь одной рукой в дерево над моей головой, держа равновесие, другой он обхватывает меня за затылок; пальцы зарываются в волосы у корней, не больно, но крепко, не оставляя возможности отвернуться.

— Пить ты ни хрена не умеешь. Нализалась и полезла к тому сукиному сыну. До сих пор руки чешутся тебя хорошенько выпороть.

Его пальцы на моём затылке ослабевают; большой палец скользит по краю моего уха и спускается по шее.

— Начнёшь снова вешать на шею другому, как есть удавлю, будь ты хоть трижды пьяная.

Ладонь касается моего виска, скользит выше, ложится на лоб, точно подчиняя и переписывая в голове мысли.

— И на договорённости Галлу-Дар мне станет уже глубоко наплевать. Я ясно выражаюсь?

Мир тонет; свет в повлажневших глазах ломается, словно под водой, и лишь образ Векши остаётся отчётливым в этом расплывающейся глубине. Бледная луна за его плечом, солнечные блики на реке, сухие ветви ивы — всё меркнет, превращаясь в зыбкий, неясный фон. Остаётся только Векша и запах его тела.

Всегда ли его кожа пахла тёплым деревом и солью, к которой невольно тянет прикоснуться губами? Или это хмель довёл ощущения до болезненной остроты, исказив запахи, заставляя меня чувствовать то, чего прежде не было?

Раньше я не позволяла себе об этом думать. Теперь же кожа у него под скулой — где кончается щетина и начинается мягкая впадина, — притягивает нестерпимо. Хочется коснуться её губами, вдохнуть глубже, чтобы запах заполнил меня целиком, не оставив внутри ничего прежнего.

И внезапно я осознаю.

Он всегда пах именно так.

Наверное, поэтому я так часто старалась его отогнать, лишь бы не позволить себе почувствовать это слишком ясно.

Страх смешивается с пьяным, тягучим желанием. Знаю: нужно отстраниться. Сказать что-нибудь привычно язвительное, разрезать связь, пока он не зашёл слишком далеко.