- -
- 100%
- +
Никита, совершенно не замечая причитаний Ивана, продолжил:
— Клянусь прахом матери, я собственноручно казню этого подонка! — бешено прорычал он, и в глазах его снова вспыхнуло то самое багровое пламя. — Ты даже не представляешь, дядя, как у меня чешутся руки вцепиться ему в глотку. Я дышать, я жить спокойно на этом свете не смогу, пока до конца не поквитаюсь со всей этой сворой подлых, притворных лицемеров!
Иван, который в этот момент как раз пытался боком просочиться мимо графа с подносом, от этого рыка испуганно подпрыгнул. Три ложки сахара в чашке звякнули так громко, словно призывали к оружию. Не смея дышать, слуга застыл памятником самому себе, намертво вцепившись пальцами в края подноса и молясь всем святым, чтобы графская глотка, в которую Никита грозился вцепиться, случайно не оказалась его собственной.
— Потерпи, Никита, и возьми себя наконец в руки, — мягко, но веско произнес Николай Иванович, накрыв своей широкой ладонью дрожащее колено племянника. — Порой нам, грешным, хочется получить всё и сразу, быстрее положенного Господом срока. Но, прежде чем рубить сгоряча и ломать дрова, лучше всё трижды обдумать, взвесить и бить уже наверняка. Без промаха.
Молодой человек бессильно опустился в глубокое кожаное кресло. Он прикрыл ладонью глаза и крепко задумался. В голове, сменяя друг друга, замелькали холодные, расчетливые мысли.
«А ведь может быть… Действительно, граф, ты слишком спешишь», — мысленно согласился он сам с собой.
Пользуясь тем, что хозяин зажмурился, Иван на цыпочках, с грацией испуганного медведя, подкрался к столику. Он с величайшими предосторожностями опустил чашку, бережно расправил салфеточку и так же беззвучно попятился назад, преданно карауля у дверей.
— Да, дядя, твоя правда. Ты совершенно прав, — Никита медленно убрал руку от лица.
На его губах скользнула недобрая, зловещая ухмылка хищника, который нащупал слабое место своей жертвы. Взгляд парня вновь стал острым и ясным.
— Мне незачем отчаиваться и опускать руки. В конце концов, в запугивании и выбивании правды я на Москве первый мастер. Разве не для этого государь доверил мне Тайный приказ? Ты совершенно прав… Крагин от меня никуда не денется.
Услышав про «первого мастера в запугивании», Иван у двери по привычке согласно и горько кивнул, безмолвно подтверждая: уж он-то, Иван, в этом вопросе эксперт и авторитетно заявляет — барин пугать умеет до икоты.
Николай Иванович удовлетворенно кивнул, видя, как племянник возвращает себе былое самообладание. Старик переменил тему, понизив голос до заговорщицкого шепота:
— Ну а с тайным делом царевича Алексея Петровича как нынче продвигаются дела? Государь ведь ждет отчетов, тучи над сыном его сгущаются.
— Ох, дядя, там всё завязано в такой тугой узел — черт ногу сломит, — помрачнел Никита, устало потирая виски. — Мои верные люди из канцелярии денно и нощно следят и за самим царевичем, и за каждым из его трусливых приспешников. Вынюхивают, с кем шепчутся, какие письма в заграничные земли шлют. Скоро и там нарыв вскроется.
Молодой человек наконец окончательно расслабился, глубже откинувшись на спинку кресла. Его рука на автомате потянулась к столу, нащупала теплую чашку чая и сделала глоток. Приторная сладость мгновенно ударила по рецепторам. Никита даже не глянул в сторону двери, но уголками губ едва заметно дернул — этот несносный дурак всё-таки угадал с сахаром.
Безумный гнев, терзавший его душу последний час, понемногу утихал. Он отползал назад, уступая место привычному, ледяному спокойствию и трезвому, математическому расчёту. Настоящий глава Тайной канцелярии вернулся.
— Мальчик мой, — Николай Иванович тепло и с некоторой грустью посмотрел на племянника. — Мы с супругой моей, теткой твоей, всё же надеемся и молим Бога… Мы верим, что, когда вся эта страшная месть кончится и ты свершишь свой суд, ты наконец остепенишься. Сбросишь этот тяжелый мундир и станешь хорошим, добрым семьянином. Моя милая жена уже вовсю, со всем усердием присматривает для тебя достойную, благочестивую партию среди лучших дворянских фамилий.
На бледном лице племянника снова промелькнула горькая, полная иронии усмешка. Он покачал головой.
— Моя добрая, святая тетушка никак не успокоится, всё хлопочет, — тихо отозвался Никита. — Дядя, помилуй, я сейчас даже не знаю, что со мной будет завтра, на каком эшафоте я окажусь. О женитьбе и семейном уюте я и думать не смел. Кажется мне… Кажется, я напрочь разучился любить, прощать и доверять людям. Всё это умерло во мне в ту самую проклятую ночь, под лестницей, в луже чужой крови.
В комнате мгновенно повисло тяжелое, давящее молчание. Словно тени прошлого снова заскользили по углам кабинета. Иван, всё это время скромно подпиравший косяк у двери, при слове «под лестницей» невольно вздрогнул и бросил на барина взгляд, полный такой искренней, собачьей преданности и сочувствия, что Николай Иванович это заметил. Старик понимающе прикрыл глаза — он знал, что пока этот простодушный малый рядом с Никитой, молодой граф не одинок в своей тьме.
Николай Иванович тяжело, со стоном вздохнул. Ему было невыносимо видеть эту вечную, незаживающую рану в душе парня, которого он вырастил. Старик решительно поднялся со своего места и громко хлопнул в ладоши, разгоняя морок.
— Полно тебе, Никитушка, бередить старое на пустой желудок. Пойдем-ка лучше в столовую, откушаем горячего чаю с дороги. Катерина с утра у печи стояла, напекла пышных пирожков с мясом да капустой — как раз таких, какие ты с самого детства любишь. Она ведь каждый день тебя у окна поджидает, все глаза проглядела.
При слове «пирожки» трагическая мина на лице Ивана мгновенно испарилась, сменившись выражением живейшего гастрономического интереса. Ноздри слуги трепетно задвигались, улавливая долетавший из дальнего крыла дома тонкий аромат запеченного теста. Иван преданно переступил с ноги на ногу, всем своим видом показывая, что ради пирожков тетушки он готов сопровождать барина хоть на самый страшный эшафот, лишь бы по дороге покормили.
Никита поднялся вслед за дядей. Заметив, как у Ивана при упоминании еды махом просветлел лик, он коротко хмыкнул. Напряжение в его плечах наконец окончательно растаяло, а взгляд потеплел.
— Твоя правда, дядя. Пойдем, — искренне улыбнулся он. — Я, признаться, безумно соскучился по её пирогам и домашнему теплу. А ты, чучело, — Никита обернулся к Ивану и слегка щелкнул его пальцем по лбу, — марш на кухню, помоги Катерине Андреевне у печи. И смотри мне, половину пирогов по дороге не растащи под кафтан!
— Да как можно, ваше сиятельство! — оскорбился в лучших чувствах Иван, хотя в глазах его уже плясали задорные чертики. — Я исключительно ради помощи старшим! Ради общего блага!
Он первым, почтительно пригнувшись, выскочил из кабинета, чтобы указать господам дорогу к столовой, хотя дорогу эту и без него все знали наизусть.
На просторной, пахнущей сушеными травами и топленым маслом кухне вовсю кипела работа. Катерина Андреевна — добродушная старушка шестидесяти лет, со светлыми, несмотря на возраст, глазами — без устали хлопотала у жаркой печи. Едва лишь завидев в окно знакомую дорожную повозку своего любимого воспитанника, она всплеснула руками и с утроенной силой принялась за стряпню. Ей хотелось встретить Никитушку так, чтобы стол ломился от его любимых яств.
— Здравствуй, милая моя! Голубушка! — Никита с порога расплылся в широкой, искренней улыбке. Он широко раскинул руки для объятий. В этот миг с его лица полностью сошла суровость грозного следователя.
Старушка торопливо обернулась, вытирая руки о фартук. Ее бледное, покрытое сеточкой мелких морщин лицо вмиг засияло такой неподдельной добротой и нежностью, что она словно помолодела лет на тридцать. Катерина Андреевна проворно, по-девичьи легко бросилась навстречу молодому человеку и крепко прижала его к своей груди.
— Бессовестный ты, Никитушка! Совсем позабыл свою старушку! — шутливо, но с глубокой обидой в голосе обронила она, а по ее щекам покатились крупные слезы чистой радости. — Эко посмотри на него: вымахал с косую сажень в плечах, важным барином стал, а носа к нам и глаз не кажешь!
— Ну полно, полно, не плачь, моя хорошая, — ласково прошептал Никита, целуя ее натруженные, пахнущие мукой руки. — Кормилица ты моя. Ты же прекрасно знаешь, что всегда занимаешь самое почетное, самое теплое место в моем израненном сердце.
— Ах, хулиган! Языком-то как чешет, соловей! Но полноте тебе зубы мне заговаривать да слух мой ублажать, — Катерина Андреевна легонько ладошкой шлепнула его по плечу и ласково заворчала: — Вот садись живо к столу, специально для тебя, окаянный ты мой, у печи полночи спину гнула!
В ту же секунду перед мужчинами на дубовом столе, покрытом белоснежной скатертью, появилась огромная, дышащая жаром гора только что испеченных пирогов. Причем водрузил это монументальное блюдо на стол не кто иной, как Иван. Слуга уже успел где-то раздобыть холщовый передник, повязал его поверх кафтана и теперь сиял, как начищенный медный таз, чувствуя себя полноправным хозяином положения.
— Горячие, ваше сиятельство! Осторожнее, не обожгитесь, кормилец! — засуетился он, угодливо дуя на корочку верхнего пирога. — Мы с Катериной Андреевной румянец лично караулили! Чуть не упустили, но я вовремя угли поворошил!
Катерина Андреевна добродушно махнула на него полотенцем:
— И то правда, помощничек у тебя, Никитушка, разбитной. Прибежал, заслонку схватил, чуть нос себе не опалил, зато похвалить себя не забыл! Но парень исполнительный, сердобольный.
Иван скромно опустил глазки, сквозь кухонный угар бросая на барина победоносный взгляд. Мол, глядите, я и тут незаменим, меня и тут похвалили.
Корочка на пирогах была глянцевой, золотистой, смазанной маслом. По уютной кухне тут же разлился такой умопомрачительный аромат спелой капусты, сочного мяса и печеного теста, что у Никиты и его дяди мгновенно и неистово разыгрался волчий аппетит.
— Боже мой, ну и запах! Катерина Андреевна, ты точно знаешь, как меня соблазнить и растопить мое сердце! — восхищенно заметил воспитанник. Он с мальчишеским задором придвинул тяжелый деревянный стул поближе к столу.
Старая нянюшка довольно заулыбалась, глядя на его аппетит. Словно по волшебству, рядом с исходящим паром блюдом на столе бесшумно появились две массивные глиняные кружки, до краев наполненные крепким, обжигающе горячим сбитнем с медом и пряностями. Третью кружку, чуть поменьше и попроще, Иван с молчаливого кивка доброй старушки уже пристроил себе на краю кухонного ларя, вместе со скромным, сиротливым пирожком с капустой.
Никита перевел взгляд со своего ломящегося стола на пристроившегося в углу слугу, который уже примерялся, как бы половчее откусить от пирога, чтобы не потекло по подбородку.
— Ладно уж, садись к столу, стратегический ты наш помощник, — с притворной строгостью вздохнул граф, качая головой. — А то у тебя от ароматов сейчас обморок случится, кто мне тогда сапоги в дорогу собирать будет?
— Премного благодарны, Никита Николаевич! Дай вам Бог здоровья и невесту богатую! — обрадовался Иван. Он мигом скинул кухонный фартук и, не заставляя просить себя дважды, примостился на краешек соседней скамьи, деликатно, но чрезвычайно шустро потянувшись к мясному пирогу.
— Ну вот скажи мне, Христа ради, кто тебе там, в имении, готовит? — Катерина Андреевна всплеснула руками и укоризненно покачала головой, выразительно зыркнув в сторону притихшего у двери Ивана. — Иван твой? Так он еще юнец совсем, недотёпа, у него же руки не из того места растут! Слыхала я, Никитушка, что он тебя намедни подгоревшей кашей потчевал. Это же надо додуматься — крупу углями сделать! Грех-то какой! Как вы там вообще питаетесь, святым духом, что ли? Говорила же я Николаю Ивановичу: отправь меня вместе с Никитушкой! А он всё своё твердит: «Нечего тебе там делать, Катерина, в сырости этой кости гноить».
Иван при этих словах скорбно вздохнул и преданно прижал руку к сердцу, безмолвно признавая свою кулинарную вину, но на всякий случай поближе придвинул к себе кружку со сбитнем — пока суровая нянюшка в сердцах её не отобрала.
— Не сердись, голубушка, дядя дело говорит, — ласково успокаивал кормилицу Никита. Он с аппетитным хрустом уплетал уже третий пышный пирожок, довольно зажмуриваясь от удовольствия. — Я ведь действительно постоянно в разъездах, на службе государевой. Дома почти не появляюсь. Ты там, в каменной Москве, без огорода и привычного общения совсем со скуки зачахнешь. А я тут, на допросах, только и буду сидеть да переживать за твое здоровье. Да и Ванька мой, справедливости ради, хоть повар и никудышный, зато сапоги чистит отменно — комары от зависти мрут. Так что не пропадем!
Услышав похвалу про сапоги, Иван мгновенно приосанился, гордо расправил плечи и закивал Катерине Андреевне с таким важным видом, будто его только что назначили главным сапожным мастером при императорском дворе.
— Ну полноте тебе мне сказки баить да зубы заговаривать! — уже куда более радостно отмахнулась старушка, окончательно сменив гнев на милость. Было видно, что ей до слез приятна такая забота. Она присела на краешек лавки и с бесконечной, чисто материнской нежностью принялась поглядывать на своего любимого воспитанника, подливая ему в кружку горячий, ароматный сбитень. Даже на Ивана она посмотрела уже без прежней укоризны, незаметно пододвинув к его краю стола еще один пирожок — покрупнее да посочнее.
На кухне воцарился долгожданный покой и мирный уют.
А в это же самое время, когда над округой сгущались плотные вечерние сумерки, к парадным воротам загородного поместья графа Кречетова тяжело подъезжали два всадника. Лошади под ними устало фыркали, перебирая копытами по раскисшей дороге.
— Вот скажи мне, друг любезный, ну за какие такие грехи нам это наказание? — уныло и жалобно затянул свою привычную песню Кирѝлл — верный боевой товарищ Никиты и офицер его полка. Он то и дело протирал кулаками слипавшиеся от дикой усталости глаза. — Мы ведь только-только из тяжелейшего похода вернулись! Кони едва копыта волочат. А нашему грозному командиру всё не сидится на месте — едва приехали, сразу к себе вызвал! Я, считай, только-только успел щей горячих похлебать да на перину прилечь! Даже дух перевести не дал, изверг! Я в этой проклятой кампании, кажись, килограмм сто потерял, кожа да кости остались! Сил никаких нет, ноги в стременах не держатся… И вот опять изволь в ночь скакать!
Кирилл недовольно поправил на плечах походный кафтан и покосился на своего молчаливого спутника, надеясь хоть на каплю сочувствия.
— Милый друг, как по мне, так тебе бы еще пуда два скинуть не мешало, — с улыбкой заметил Максим.
— Ты хочешь сказать, что я толстый? — обиделся Кирилл.
Максим вздохнул:
— Я хочу сказать, что ты… излишне дородный.
— И ничего я не толстый! У меня отличное здоровье и аппетит. Ну, одышка иногда мучает, так это мелочи, — ворчал молодой человек себе под нос. — А девушкам я всё равно нравлюсь!
Максим снова лишь тяжело вздохнул. Переубедить друга было невозможно: на любые разговоры о своей полноте тот смертельно обижался.
— Толстый… Ишь, заладили! Не толстый я, а в меру упитанный. Даже поесть нормально не дают, не то, что отдохнуть! И чего Никиту вечно черти носят? Дела у него, дела… А отдыхать-то когда? Ты меня слышишь вообще? Когда мы отдыхать будем? — обиженно повторил Кирилл. — Вечно ты меня не слушаешь!
Максим закатил глаза. Ему уже порядком надоело это заунывное монотонное брюзжание.
— Слышу! — раздраженно буркнул он.
— А чего ты орешь-то на меня? Я просто спросил. Даже ответить по-человечески не можешь, никакого уважения к товарищу!
— Приехали! — оборвал его Максим. — Знаешь, я смертельно устал от твоей болтовни. Занимай теперь уши хозяина, а я хоть немного передохну.
Кирилл натянул поводья и озадаченно посмотрел на попутчика:
— Болтовни?! Да я и слова за всю дорогу не проронил! Вот вечно на меня наговаривают! Мало того что не слушают, так еще и болтуном обозвали! К стати напомни Никите что мы еще не ужинали, а я на голодный желудок спать не могу!
Мáксим обреченно и тяжело кивнул головой. Он и сам жутко, до ломоты в костях устал. Но вовсе не от бешеной дорожной скачки. Его вконец вымотало это тихое, нудное и монотонное брюзжание друга, которое не смолкало всю дорогу.
Он искренне не понимал, за какие грехи ему в напарники выпал именно этот добродушный человек. Нет, Кирѝлл, безусловно, был парнем отличным. Настоящий боевой товарищ! Как говорят в народе, душа на распашку — смелый, отчаянный в бою и всегда отзывчивый. Но стоило делу коснуться еды, пустых щей или пропущенного обеда, как Кирилл превращался в нечто невообразимое. Из грозного офицера он вмиг становился капризным дитятей, готовым оплакивать каждый упущенный кусок пирога.
— Полно тебе выть, как волк на луну, — не выдержал Максим. Он поглубже натянул треуголку, спасаясь от вечерней сырости. — Доедем — и граф тебя накормит. Если, конечно, мы не опоздали, и Крагин еще не успел наделать глупостей. У Никиты повар, может, и криворукий, но ради гостей граф велит из погреба и окорок достать, и наливку.
При упоминании окорока и наливки Кирилл блаженно зажмурился. В его измученном походами воображении уже рисовали библейских масштабов картины: запеченная кабанья нога, дымящийся каравай, бочки медовухи и лично граф Кречетов, радушно распахивающий двери своей усадьбы со словами: «Ох, заждался я вас, соколы мои, садитесь откушать!» Кирилл даже незаметно сглотнул набежавшую слюну и пришпорил коня, мысленно уже держа в руке вилку.
Всадники миновали массивные кованые ворота и осадили взмыленных коней у самого крыльца усадьбы Кречетова.
Реальность встретила их оглушительным, гробовым молчанием. Никакого запаха запеченного мяса в воздухе не разливалось. Напротив, от усадьбы веяло холодной пустотой брошенного гнезда. За крыльцом никто не суетился, конюхи не бежали принимать лошадей, а парадная дверь была наглухо заперта.
Кирилл замер в седле, и выражение лица его стремительно сменилось с предвкушающего на глубоко трагическое. Мечты о кабаньей ноге растаяли в сыром вечернем тумане.
— Опоздали… — замогильным голосом прошептал он, глядя на закрытые ставни. — Никакого окорока. Никакой наливки. Макс, он уехал! Наш изверг-командир бросил нас на растерзание голодной смерти! Я так и знал, так и знал… Кожа да кости останутся, помяни мое слово!
— Да уймись ты, ненасытная твоя душа, — оборвал его Максим, соскакивая на землю и внимательно осматривая фасад дома. — Вглядись-ка.
В окнах кабинета, где совсем недавно бушевал Никита, зловеще и тревожно горел тусклый свет одинокой свечи. Видимо, уезжая в спешке, граф или испуганный Иван просто забыли её погасить.
Максим решительно толкнул плечом незапертую боковую дверь для прислуги, и офицеры вошли в гулкий, погруженный в темноту дом.
Поднявшись в кабинет графа, Кирилл первым делом бросился к столу, на котором сиротливо догорала свеча. Его взгляд, полный отчаянной надежды, упал на оставленную Иваном серебряную чашку. Он схватил её, заглянул внутрь и скорбно вздохнул: чай давно остыл, а на дне сиротливо поблескивали остатки нерастворившегося сахара.
— Ну вот, полюбуйся, Макс! — Кирилл сунул чашку под нос товарищу с таким видом, будто демонстрировал главную улику государственного заговора. — Сам умотал, слугу увёл, а верным офицерам оставил холодную воду с сахаром! Это же чистой воды издевательство над армией!
— Скажи спасибо, что этот «недотёпа» Иван вообще чашку на серебре оставил, а не увёз с собой, — хмыкнул Максим. Он уже успел скинуть мокрый плащ, разжечь в камине остывшие угли и теперь устраивался на широком кожаном диване, положив под голову седло. — Ложись спать, Кирилл. Граф, судя по следам кареты у ворот, уехал к дяде Богданову. Ночью мы туда не сунемся. Вернется на рассвете сам.
— Спать? На пустой желудок?! — Кирилл зашагал по кабинету, оскорбленный в лучших чувствах. — Да у меня в животе сейчас такое урчание стоит, что нас из засады за версту услышат! Ладно, Тайная канцелярия своих не бросает, Тайная канцелярия берет снабжение в свои руки.
С этими словами он решительно покинул кабинет и отправился мародерствовать на графскую кухню. Вернулся он минут через десять, торжественно неся в руках половину черствой ковриги ржаного хлеба, сморщенную луковицу и кусок серого заветренного сала, который Иван в панике, видимо, обронил под стол.
— Вот оно, величие империи, — ворчал Кирилл, усаживаясь на ковер прямо возле разгорающегося камина и с усердием отпиливая ножом кусок хлеба. — Офицеры гвардии, герои Полтавы, гроза изменников… сидят в темноте и жуют лук, как последние беспорточные крестьяне. А Никитка сейчас у дяди небось стерлядь пареную откушивает да наливкой запивает! Сколько его знаю, а аппетит у него всегда был барский…
Максим, уже закрывший глаза, лишь тихо и устало рассмеялся:
— Жуй молча, «в меру упитанный». И свечу задуй, а то до утра не дотянет.
Кирилл недовольно буркнул что-то про отсутствие сострадания у мыслящих людей, отправил в рот последний кусок лука и шумно улегся прямо на ковре у огня, завернувшись в походный плащ.
Вскоре усадьбу Кречетова окутала сонная, глубокая тишина, нарушаемая лишь уютным потрескиванием дров в камине да мерным, сытым сопением Кирилла. Офицеры спали, готовые по первому стуку копыт встретить своего сурового командира.
Глава 2
— Ах, Петр Николаевич, я от этого проклятого Богданова еле ноги унес! — Семен Иванович тяжело, со свистом дышал, сдернув с головы взмокшую от пота соболью шапку. Он то и дело в ужасе оглядывался на тяжелую дубовую дверь, словно ждал, что сыщики Тайной канцелярии уже ломятся в дом с топорами. — Стал выпытывать, как дела в волости, да куда я ездил прошлой осенью, да с кем в Москве знался. Меня, честного и преданного подданного, в свои шпионские сети заманить хотел, ирод! Подливал вина, заглядывал в глаза, точно бес. Но я ни в какую, зубы сцепил, прикинулся дурачком хмельным. Как только получилось улизнуть, пока он отвлекся на челядь, так сразу к вам, сломя голову, коня чуть не загнал! Животина на дворе сейчас на боку лежит, пена с морды идет!
— Говорил он прямо, что знает про наш заговор? — нахмурился хозяин дома, Петр Николаевич Догодькин. Он резким, нервным движением пальцев погасил горящую на столе сальную свечу, чтобы с темной, глухой улицы сквозь слюдяное оконце ни в коем случае не было видно их лиц. Комната погрузилась в зловещий полумрак, освещаемый лишь багровыми углями из печи.
— Нет, бог миловал! — Семен Иванович судорожно перекрестился на темный угол с иконами. — Они ведь с гвардейским полком только-только из шведского похода вернулись, пыль дорожную не стряхнули. Какое этому щенку дело до царевича Алексея Петровича? Он и не смыслит в таких верхах ничего, ему лишь бы шпорами звенеть да перед государем выслуживаться! Слухи, чай, проверяет, не более.
— Все-таки мне всё это сильно не нравится. «Нужно быть в сто крат осторожнее», —задумчиво протянул Петр Николаевич. Перепонки его пальцев, испачканные в черной саже от фитиля, дрожали. Он принялся мерять нервными шагами тесную комнату, заложив руки за спину и то и дело наступая на скрипучие половицы. — Этот незаконнорожденный ублюдок Богданов спит и видит, как бы повыше выслужиться перед Преображенским приказом. Сам страшный князь-кесарь Ромодановский его, сукиного сына, выкормил, из грязи поднял и сыскному делу обучил! У него же нюх, как у легавой, он крамолу за версту чует. Он нам всё великое дело погубить может в один миг, всю нашу надежду на избавление от петровского антихристова ига.
— Да неужто догадался? — Семен Иванович аж присел на лавку, хватаясь за сердце. — Мы ведь шифром писали...
— Проклятый твой шифр! — зло зашипел Догодькин, остановившись прямо перед приятелем. — Если в Тайной канцелярии узнают хотя бы про одно наше тайное письмо к царевичу в Вену, если цесаревы люди Ромодановскому бумагу перехватят — быть нам всем на дыбе у палача. Костей потом не соберем! В застенках заживо сгноят, а головы наши на колья вдоль набережной выстроят
— Вы правы! Совершенно, абсолютно правы, благодетель вы мой! — судорожно закивал Семен Иванович Крагин, заглядывая в глаза собеседнику и изо всех сил пытаясь заслужить одобрение своего будущего влиятельного и богатого родственника. От страха и угодничества он даже согнулся в пояснице, комкая в руках дорогую шапку. — К слову, Петр Николаевич, раз уж зашла речь о семье... В такое лихолетье только на близких и уповать. Когда мы наших молодых-то наконец обвенчаем? Свадебку бы справить, да в деревню уехать от греха подальше!