- -
- 100%
- +
Время в застенках тянулось невыносимо, мучительно долго. Пытаясь хоть как-то согреться в одном лишь тонком шелковом платье и унять нервную дрожь, девушка принялась без остановки мерить шагами тесную камеру. За долгие часы она буквально протоптала невидимую дорожку из угла в угол.
От зловещей неизвестности становилось жутко до тошноты. Что с ней будет дальше? Жива ли она останется? Для какой надобности её здесь держат в цепях? К тому же, язык уже прилипал к гортани — Катерине безумно, до головокружения хотелось пить. Да и естественная нужда всё сильнее давала о себе знать, превращаясь в изощренную пытку. В углу каземата тускло поблескивало старое, грязное помойное ведро. Но воспользоваться такими скотскими «удобствами» гордая, чистоплотная дворянка брезговала до последнего, задыхаясь от стыда и омерзения. В конце концов, окончательно измученная, выплакавшая все слезы, она без сил повалилась на жесткое, пахнущее гнилью подобие кровати и забылась тяжелым, кошмарным сном.
Катерину внезапно разбудил резкий, оглушительный, лязгающий звук открывающейся железной двери. Засовы заскрежетали так, что заложило уши.
В темной камере мгновенно вспыхнул яркий, слепящий, колеблющийся багровый свет. Это были факелы в руках зашедших тюремщиков. Огонь шумно трещал, бросая на каменный свод длинные, пугающие черные тени. Девушка зажмурилась от резкого света, выставив вперед скованные руки, и в страхе замерла на своей лежанке. Час её свидания с палачом настал.
В дверном проеме зловеще обрисовалиcь три массивных мужских силуэта, закрывая собой единственный выход из каменного мешка. Девушка испуганно приподнялась на локтях, утопая в гнилой соломе. Со страхом, пополам с отчаянным ожиданием, она в упор уставилась на своих ночных похитителей, чьи лица едва освещал факел в руке дрожащего позади слуги Ивана.
— А она, признаться, очень даже ничего, не дурна собой! — цинично и развязно заметил Максим, оценивающе оглядывая растрепанную, но все еще прекрасную пленницу с головы до ног, словно породистую кобылицу на торгу.
— Добрый вечер, сударыня. Ну как вам ваше новое место обитания? Уютно ли? — с явной, издевательской усмешкой спросил он же, облокотившись о сырой косяк и поигрывая дорогой перчаткой.
— На каком таком основании вы меня здесь держите?! — Катерина изо всех сил попыталась придать своему дрожащему голосу былой дворянской твердости, хотя тугой корсет сдавливал грудь, мешая дышать от накатившего ужаса. — По какому праву вы, душегубы, убили мою матушку?!
— Да уж, с госпожой Крагиной скверная накладочка вышла, грех спорить, — неловко почесывая затылок и переминаясь с ноги на ногу, нехотя буркнул упитанный Кирилл. Он все еще держал в руке обглоданную куриную кость, отчего вся сцена казалась еще более жуткой и гротескной.
— Накладочка?! Вы… вы это гнусное убийство накладочкой называете?! — окончательно срываясь на безумный, надрывный крик, возмутилась Катерина. Она рванулась вперед, забыв про мерзких крыс и холод. — Вы среди ночи хладнокровно, как псы, забрали жизнь абсолютно невинного, святого человека! И для вас, чудовищ, это просто маленькая накладочка?!
Новые горячие слезы, обжигая испачканную в саже кожу, бурным потоком покатились по её бледным щекам, смывая остатки дорогих бабушкиных притираний. Она разрыдалась, закрыв лицо разбитыми в кровь пальцами.
В этот миг вперед из темноты медленно выступил рослый, широкоплечий Никита. Он подошел к самой лежанке и грозно посмотрел на девушку сверху вниз, словно палач на эшафоте. От его мощной фигуры веяло могильным холодом и непреклонной волей государева сыска.
— То, что вы устраиваете здесь бабские истерики и сотрясаете стены, вашей покойной матери уже никак не вернет и ничего не изменит, — наотмашь, ледяным тоном отрезал он, даже не моргнув глазом. Его голос прозвучал как удар топора.
— Да как вы смеете?! На каком основании вы меня здесь заперли?! Вот погодите, только узнают мой законный жених Илья и отец — вам всем, мерзавцам, головы отрубят, не поздоровится! — гневно, теряя рассудок от горя и бессилия, крикнула девушка, судорожно сжав в кулаке спрятанное под корсетом заморское колье.
Никита лишь мрачно усмехнулся, услышав имена Догодькина и Крагина.
В абсолютном отчаянии, не помня себя от ярости, Катерина сорвалась с места и коршуном бросилась с кулаками на Никиту, надеясь расцарапать это холеное, безжалостное лицо.
Однако граф даже не шелохнулся. Одно заученное, молниеносное движение — и он легко, как сухие веточки, перехватил её тонкие, нежные запястья в воздухе. Грубо, до боли сжал их в своих стальных тисках, принуждая девушку замереть.
Их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Глаза встретились. Ледяной, мертвенный холод глубокого презрения в его хищном взгляде и полыхающий огонь жгучей, праведной ненависти в её заплаканных глазах вступили в яростное, безмолвное противостояние. Словно сошлись лед и пламень в подземелье.
— Да как вы смеете?! Пустите меня, немедленно пустите! — в глухом гневе кричала Катерина, тщетно пытаясь вырваться из его мертвой хватки. Она дергалась всем телом, но граф держал её крепко, словно железными клещами.
— Гляди-ка, Максим, наша благородная птичка ещё не осознала, где находится. Всё думает, что она здесь хозяйка положения, — цинично усмехнулся толстяк Кирилл. Он со смешком толкнул локтем в бок стоявшего рядом Максима, который на его фоне выглядел заметно стройнее и строже.
— Я… я больше физически не могу здесь находиться! Мне нужно… в туалет! — вдруг навзрыд разрыдалась девушка.
Она окончательно теряла последние крохи своей светской гордости и спеси перед лицом жестокой реальности. Катерина закрыла лицо руками, плечи её судорожно вздрагивали.
— А еще помыться! От меня уже за версту пахнет этой проклятой казематной сыростью, плесенью и грязью!
— Сударыня, вы, кажется, до сих пор не уяснили: вы здесь не в гостях у своих богатых родственников, — холодно и жестко парировал Никита, даже не думая разжимать пальцев на её запястьях. — Помоетесь и отдохнете тогда, когда мы полностью решим все наши вопросы с вашим дражайшим батюшкой. Не раньше.
— Пожалуйста… Я умоляю вас! Дайте мне хотя бы обычные удобства, в нормальных, человеческих условиях! — взмолилась Катерина.
Она мгновенно перешла от яростного гнева к горькой, унизительной мольбе, заглядывая в бесчувственные глаза своего мучителя.
Упитанному Кириллу вдруг стало искренне, по-человечески жаль несчастную девушку. Уж очень беззащитной, хрупкой и жалкой она сейчас выглядела на этой гнилой лежанке. К тому же его до сих пор сильно мучили глухие, противные угрызения совести из-за нелепой, случайной гибели её матери на ночной дороге.
— Господин… Никита Николаевич, может, сжалитесь над девицей? — негромко, просительно обратился толстяк к командиру. — Она ведь не шпионка какая заграничная, не бунтовщица. Обычная барышня из хорошего дома, к таким застенкам не привыкшая.
— И кто же, по-твоему, будет сторожить её в барских покоях на верхних этажах? Ты?! — яростно рявкнул Никита.
Он резко, как заправский хищник, обернулся к своему подчиненному. Глаза графа опасно сузились.
— Ты, Кирилл — ходячая, круглая беда! Что мы делать-то будем, если эта девчонка обведет тебя вокруг пальца и сбежит? Ещё одного твоего глупого промаха я на своей службе не потерплю! Живьем в кандалы закатаю!
В неровном, колеблющемся свете чадящих факелов разъяренный Никита в этот миг пугающе напоминал дикого, голодного и абсолютно безжалостного зверя. От этого страшного зрелища Катерине стало по-настоящему, до леденящего ужаса жутко. Она вдруг ясно, отчетливо поняла: это бесчувственное каменное чудовище действительно способно на абсолютно любое зверство. И если на своих преданных людей он так страшно орет, то что же он сделает со своими заклятыми врагами?
— Никита Николаевич, — тихо и вкрадчиво начал Максим, стараясь успокоить командира и намеренно назвав его по отчеству, чтобы смягчить опасный тон. — Мне кажется, в этот раз наша «ходячая беда» всё-таки прав. Не стоит держать девицу в этом сыром, холодном подземелье. Вдруг захворает, горячку подхватит и дух испустит? Вам же лишние проблемы с покойниками перед государем сейчас точно не нужны? Хладный труп нам ничем не поможет, а лишь усугубит ситуацию.
Никита замер, обдумывая слова Максима, а Катерина затаила дыхание, ожидая своей участи.
— И как вы себе это представляете? Мне ей отдельные господские апартаменты выделить с перинами да лакеями?! — Никита круто обернулся к товарищам, и в его голосе зазвенел ледяной металл. — У меня государственная служба, нет времени возиться с капризной дворянской девицей! До завтрашнего утра она будет находиться здесь, на камнях. Разговор окончен! — раздраженно рявкнул граф, намертво отрезая любые возражения подчиненных.
— Тогда отпустите хотя бы меня, изверг! От вашего мерзкого, палаческого запаха я сейчас задохнусь! — грубо и отчаянно буркнула Катерина, силясь отвернуться.
Она до сих пор находилась в крайне неудобном, унизительном положении — сдавленная сильными мужскими руками и намертво прижатая к могучей, широкой груди Никиты. Катерина отчетливо, сквозь плотное сукно кафтана чувствовала ровное, глухое биение его сердца. Ненавидя этого человека всем своим исстрадавшимся нутром, она едва сдерживалась, чтобы не вонзить ногти в его кожаную портупею и силой не остановить этот монотонный, пугающе спокойный стук его ледяного сердца.
Никита недоуменно посмотрел на девушку, словно только сейчас, очнувшись от гнева, вспомнил, что до сих пор держит её. Он с легким пренебрежением, грубовато толкнул Катерину обратно на деревянную лежанку вглубь камеры. Перед тем как закрылась тяжелая дверь, их глаза снова встретились в багровом полумраке.
По спине девушки пробежал ледяной, могильный холодок. Она отчетливо понимала: просить о снисхождении и милости у этого черствого, сурового сухаря нет абсолютно никакого смысла. Этот грубиян неимоверно, до дрожи раздражал её. От бессильной, удушающей досады Катерина до крови искусала свои пухлые губы.
— Как я здесь буду одна?! Тут полно жирных крыс! Мне страшно, побойтесь Бога! — в панике закричала Катерина, с содроганием вспомнив свое жуткое пробуждение.
— Мне кажется, вы с ними быстро подружитесь. Одной крови, — наотмашь, с убийственным хладнокровием парировал Никита.
Девушка буквально побагровела от бешеной, кипящей злости. Каждая клеточка её тела содрогнулась от такого оскорбления.
— Я вас ненавижу! Слышите?! Вы мерзкий, бездушный подонок! Бесчувственный грубиян, палач, мерзавец! — исступленно кричала она ему вслед, отчаянно пытаясь хоть как-то задеть этого сухаря за живое, пробить его броню.
Никита лишь смерил её ледяным, презрительным взглядом, в котором не отразилось ни единой человеческой эмоции. Ничего не ответив, он повернулся к пленнице спиной и размашистым шагом вышел из каземата. Тяжелая дубовая дверь с глухим грохотом захлопнулась, и зловеще лязгнул массивный железный засов. Сухой щелчок замка прозвучал как смертный приговор.
Девушка осталась совершенно одна в давящем полумраке. Страшное бессилие окончательно одолевало её. Дикое отчаяние и разрывающая сердце боль от недавней утраты любимой матери погружали её в черную, беспросветную тоску.
Вдобавок ко всем душевным мукам, Катерине уже просто нестерпимо, до рези в животе хотелось в туалет. Смерив брезгливым, полным жгучего стыда взглядом грязное, смердящее отхожее ведро в углу каземата, она, глотая слезы позора, всё же решилась им воспользоваться. Для гордой дворянки это было хуже любой физической пытки.
«Негодяй, подлый подонок! Он ответит мне за все мучения, которым меня подверг! За каждую мою слезу! — в порыве дикого, яростного негодования думала девушка, утирая со щек горькие капли. — Ну подожди у меня… Только выберусь из этого проклятого склепа, ты за всё ответишь предо мной и перед законом! За всё, чудовище! Мерзкий, злобный тип!»
В это время Кирѝлл и Мáксим молча, точно тени, шли по длинному коридору вслед за стремительно шагающим Никитой. Они изо всех сил старались не привлекать к себе внимания разъяренного хозяина дома и лишь мельком, с опаской переглядывались между собой. В таком мрачном, диком и по-настоящему опасном настроении они не видели своего сурового командира уже очень давно — пожалуй, со времен кровопролитных штурмов Полтавы.
— Видите ли, апартаменты её не устраивают! Птица какая важная, место ей в каземате не то! — бушевал Никита, на ходу буравя темноту коридора бешеным взглядом. — Если бы её никчемный батюшка Крагин был хоть капельку поумнее да не лез в государственную измену, не сидела бы эта высокомерная особа сейчас здесь на гнилой соломе! И ведь ещё смеет меня, главу канцелярии, в глаза оскорблять, девка! Не будь она бабой, клянусь богом, врезал бы ей хорошенько за такие дерзкие слова, а тут… тут я даже растерялся, не знал, что и делать… Господи боже мой, и угораздило же нас взять в плен девицу! Один сплошной убыток и морока!
— Еще и писаную красавицу к тому же, — робко, едва слышно добавил шедший позади Кирилл, шмыгнув носом.
Эти глупые, невовремя сказанные слова тут же стоили толстяку испепеляющего, налитого кровью и полного дикой ярости взгляда Никиты. Граф резко затормозил, так что Максим едва не врезался в его широкую спину.
— Ивáн! Где тебя черти носят, рожа твоя безответная?! Иван! — во всю мощь легких взревел командир, окончательно теряя остатки своего хваленого самообладания. От его крика задрожали половицы, а со стен посыпалась старая штукатурка.
Молодой слуга тут же, словно из-под земли, вырос в самом конце темного коридора. Он робко прятал испуганные глаза, судорожно вжимая голову в плечи и преданно глядя в пол, ожидая неминуемой барской затрещины.
— Тебе особое задание, слушать меня в оба уха! Приготовь к завтрашнему утру одну из дальних жилых комнат наверху, на господской половине, — тяжело дыша и пытаясь унять дрожь в кулаках, приказал Никита. — Заколоти там окна намертво железными полосами. Переведём нашу строптивую пленницу туда, раз уж она на камнях хворать изволит. Ты будешь за ней денно и нощно присматривать, чтобы эта егоза не сбежала. Головой за неё предо мной отвечаешь! Довольны?! — устремив проницательный, как лезвие штыка, взгляд на притихших друзей, яростно рявкнул он .
Мáксим и Кирѝлл покорно переглянулись и согласно кивнули, благоразумно решив не злить командира ещё больше.
— Господин! Барин, кормилец! Боже мой праведный! Да как же мне за ней, за девкой-то, уследить?! — испуганно залепетал бледный Иван, судорожно сминая в руках суконную шапку. — У меня ведь и так дел по дому невпроворот, столько дел, господи! И за конями присмотри, и серебро почисти, и дров наколи!..
Паренек совершенно не привык к такой огромной, пугающей ответственности. Тьфу ты грех какой — охранять благородную девицу, да еще смотреть в оба глаза, чтобы она не сбежала!
— А чтобы без дела не сидела — пусть помогает тебе по хозяйству! Отрабатывает кусок хлеба, которым мы её тут кормим, — наотмашь отрезал Никита. — Или мне отныне каждое ваше плевое действие расписывать, словно малым детям?! Пошел вон с глаз моих!
Молодой человек, испуганно потупив взор, молча отвесил хозяину низкий земной поклон. Он торопливо удалился наверх — готовить дальнюю комнату для своей новой, огромной головной боли.
Друзья молча прошли вслед за графом в его просторный кабинет. Расположившись в глубоких, пахнущих дорогой кожей креслах, Кирилл и Максим погрузились в тяжелое молчание. Они покорно выжидали, пока Никита остынет и заговорит первым. Тишина в комнате становилась по-настоящему гнетущей, слышно было лишь, как за окном уныло шумит ночной ветер.
— Кажется, Никита Николаевич, тебе не очень-то по душе всё это похищение? — вкрадчиво, полушепотом начал Максим. Он внимательно, сквозь прищур, наблюдал за каждым движением своего командира.
— Да уж! Не думал я, грешным делом, что так чертовски сложно украсть девицу и не наследить при этом на всю губернию, — сквозь плотно сжатые зубы злобно процедил Никита. — Придется ведь держать суровый ответ, если этот грязный слух дойдет до самого государя Петра Алексеевича. Черт бы тебя побрал со всей твоей дружиной, Кирилл! Ну почему, скажи мне на милость, тебе всегда так тяжело выполнить простейшее, ясное задание, не натворив при этом глупых бед?!
— Хм… Если бы я тебя не знал с самого малолетства, то подумал бы, что тебя сейчас мучат истинные угрызения совести из-за безвременной смерти её матери, — лукаво хмыкнул Максим, откинувшись на спинку.
— Меня мучают предстоящие громкие скандалы и позорные оправдания, которые мне самолично придется придумывать перед Преображенским приказом и князем Ромодановским! — бешено рявкнул Никита в ответ, с силой стукнув кулаком по столу. — Сегодня же ночью, не теряя ни минуты, отправляйтесь обратно к Крагину. Тайно, без шума передайте ему в руки вот это письмо с моей личной сургучной печатью. И помните: без его письменного ответа мне на глаза не возвращайтесь! Ясно вам?!
— Да, это мы поняли, но… почему нельзя подождать хотя бы до рассвета? Ночью-то зачем по грязи скакать? Кони ведь… — начал было жалобно мямлить оголодавший Кирилл.
Однако под очередным испепеляющим, поистине лютым взглядом Никиты он тут же испуганно осекся на полуслове и сглотнул.
— Всё-всё, едем! Уже едем! Только не смотри на меня так, ради Христа. Я всё понял, буду исправлять свои ночные промахи.
Коренастый, упитанный Кирилл нехотя, со скорбным вздохом поднялся с мягкого кресла, собираясь в неблизкий ночной путь. По его мрачному, обиженному виду было совершенно ясно: пускаться в дорогу по темному тракту ему не хотелось до смерти. Но пререкаться с разъяренным главой Тайной канцелярии сейчас было себе дороже — можно было запросто и на дыбу угодить за ослушание.
Глава 3
Наступил глухой, безлунный вечер. Семён Иванович Крагин в полном отчаянии мерил просторную комнату быстрыми, неровными шагами. Томительное, удушающее ожидание заставляло его старое сердце бешено и больно колотиться в груди. Любимая жена с дочерью-красавицей должны были воротиться со старого московского тракта ещё к сытному обеду. Теперь же за слюдяными окнами давно стояла черная ночь. Определенно, в дороге случилось что-то страшное, непоправимое. Целый час назад испуганный господин отправил десяток дворовых людей на поиски, но никаких вестей с большой дороги всё не было. Эта проклятая неизвестность буквально сводила несчастного отца и мужа с ума.
Вдруг дубовая дверь с грохотом распахнулась настежь. В комнату, спотыкаясь о порог, вбежал насмерть перепуганный, запыхавшийся слуга Пáвел. Кафтан на нем был распахнут, а лицо — белее полотна.
— Господин! Барин! — тяжело, со свистом дыша и хватаясь за сердце, дико выкрикнул он. — Беда пришли, откуда не ждали! На карету вашу на ночной дороге волки лютые напали… душегубы! Вашу супругу, госпожу нашу Софью свет-Даниловну, убили наповал прямо в салоне… Я уже распорядился, как нашли, доставить её бездыханное тело в верхние покои. А молодой хозяйки, Катерины Семёновны, нигде в округе нет! И следа не осталось! Похоже, живьем украли, похитили, вороги!
Семён Иванович от такой страшной вести пошатнулся, словно от удара обухом по голове. Он судорожно схватился руками за седеющую голову и глухо, по-звериному завыл от невыносимого отчаяния. Весь свет его очей потух в одно несчастное мгновение. Кто? Кто осмелился поднять свое грязное оружие на его тихую, добрую жену?! Кто безжалостно похитил его единственную, любимую доченьку, его гордость?!
Сорвавшись с места, Семён Иванович, не помня себя от горя, сломя голову побежал по лестнице в дальние покои. Там, на широкой постели под шелковым покрывалом, уже лежало остывающее, бледное тело его супруги со страшной раной в груди.
— Боже праведный! Царица Небесная! Кто мог совершить такое чудовищное злодеяние?! За какие грехи?! — рыдал он во весь голос, напрочь забыв о дворянском достоинстве.
Мужчина без сил рухнул на колени перед кроватью, утыкаясь лицом в холодные, пахнущие дорожной пылью и кровью руки покойной жены.
— Кто посмел разлучить меня с тобой, Софьюшка?! На кого ты меня покинула?!
И вдруг среди этого горючего потока слез липкий, леденящий страх змеей сковал его хрупкое тело. Рыдания Крагина резко оборвались. До него внезапно, с ужасающей отчетливостью дошло: это вовсе не был простой налет обычных лесных разбойников, позарившихся на кошелек. Нет. Это было страшное, кровавое предупреждение лично ему. Сколько раз за последний год он втайне хотел бросить всё...
…и навсегда уйти от этих грязных, смертельно опасных дел! Но Пётр Николаевич Догодькин всегда жестко, безжалостно шантажировал его, не давая ни минуты покоя и крепко держа за горло. Все эти долгие годы Семён Иванович вертелся как уж на раскаленной сковородке. Он тайно потакал и нашим, и вашим, лгал, изворачивался, предавал — и всё лишь ради одного: любой ценой защитить свои шкурные интересы и покой любимой семьи.
Но где же, в какой момент он так страшно просчитался? Чья это лютая месть?
В раскаленной голове Крагина внезапно всплыло самое черное, самое страшное злодеяние, которое он самолично совершил много лет назад ради легкой наживы и чинов. Тот самый проклятый день, когда он вместе с наемниками безжалостно, как скот, вырезал и заживо сжег в усадьбе всю благородную семью Кречетовых…
Как же тогда покойный генерал Кречетов был близок к тому, чтобы полностью разоблачить тайный заговор Догодькина перед государем! Но все улики и свидетели сгинули в страшном, ревущем пожаре. Неужели мертвецы восстали из могил?
От этих мрачных, леденящих душу воспоминаний Семёна Ивановича отвлек шорох у двери. Слуга вошел в покои абсолютно неслышно, почтительно склонив голову:
— Господин… Простите великодушно, что тревожу в такой час. К вам внизу пришли два незнакомых человека. Завернуты в темные плащи, лиц не кажут. Говорят, что дело у них чрезвычайной, государственной важности и не терпит ни минуты отлагательств.
Мужчина с огромным трудом, шатаясь, оторвался от постели погибшей жены. Он мертвым, невидящим взглядом посмотрел на слугу:
— Ступай… Передай им, что я сейчас спущусь.
Тяжелой, шаркающей поступью, совершенно разбитый страшным горем, он направился к себе в кабинет. Сердце его замирало и ныло, предчувствуя новую, еще более страшную надвигающуюся беду.
А в это время в просторном господском кабинете Мáксим и Кирѝлл нервно, из угла в угол мерили комнату шагами. Сложившаяся на ночном тракте ситуация не нравилась решительно никому из них. Жареным пахло на всю Москву.
— Вот как ты мог так глупо, так позорно оплошать?! — укоризненно, в сотый раз ворчал Максим на понурого товарища, нервно поправляя портупею. — Ты сам видел, в каком неописуемом, бешеном ярости сейчас находится Никита? Ты ведь взрослый, тертый человек, на войне побывавший, в кровавых боях крещеный! А тут на ровном месте так опростоволосился, как мальчишка зеленый!
— Да, знаю я, нехорошо, скверно вышло, — виновато и тихо оправдывался Кирилл. О еде он сейчас даже не помышлял. — Так кто же, скажи на милость, знал, что этот чертов идиот-наемник сразу за пистолет схватится и выстрелит без предупреждения? Я вообще в тот миг поодаль стоял, коней придерживал!
— Если Крагин сейчас поднимет крик на весь город, если этот страшный скандал дойдет до высших властей и Преображенского приказа — Никите несдобровать, — тяжело вздохнул Максим, останавливаясь у окна. — Да и нам вместе с ним головы на плахе не сносить за такое самоуправство. Государь шутить не любит.
— Будем молить Бога, чтобы пронесло… — буркнул Кирилл, крестясь на икону в углу.
Вдруг тяжелая дверь кабинета со скрипом открылась. На пороге появился сам хозяин дома. Семён Иванович выглядел ужасно: глаза покраснели от слез, одежда была растрепана, лицо осунулось.
— Добрый вечер, господа, — глухо, мертвым голосом спросил он, с трудом удерживаясь на ногах. — Чем обязан столь позднему и незваному визиту в мой дом?
— Господин… — сильно запинаясь и пряча глаза, начал было Кирѝлл. — Тут это… Крупная неувязочка у нас на дороге вышла. Извиняйте.
Он неловко шагнул вперед. Из-под кафтана он протянул замершему хозяину дома запечатанный пакет с личной сургучной печатью графа Богданова.
Семён Иванович дрожащими пальцами сорвал гербовую печать. Он развернул плотный лист бумаги и жадно вчитался в неровные, размашистые строки, написанные чернилами: