- -
- 100%
- +
— Скоро, Семен Иванович, в самом ближайшем будущем. Потерпи ты, ради Христа! Не до венчания сейчас, когда у нас обоих голова на плахе мотается! — злобно огрызнулся Догодькин, резко повернувшись к нему. — Ты о девке думаешь, когда палач уже топоры точит?
— Да помилуйте, Петр Николаевич, моя Катенька по вашему Ильюшеньке уже все глаза проглядела, у слюдяного окна с утра до ночи сидючи, слезы в платок прячет! — плаксиво запричитал Крагин, всплеснув руками. — Когда уже жених законный ее навестит, слово ласковое скажет? Нынче ведь времена новые, царь-государь по немецкому образу ассамблеи ввел, девицам дома запертыми сидеть в темных теремах не след, им воля нужна, общение! А Илья Петрович к невесте и носа своего не кажет, будто брезгует!
— Полно тебе беспокоиться и пустое молоть, славный будет брак, свяжем роды, будут они счастливы, — нетерпеливо отмахнулся хозяин дома, морщась от плаксивого тона гостя. — Сейчас у нас самая большая, черная забота — этот выскочка Богданов. Не подпортил бы он нам все планы перед государем Петром Алексеевичем. Этот глупый щенок, конечно, дальше своего носа не видит, умишком слаб супротив нас, но под ногами путается знатно, а за ним — сила приказа. Нужно как-то срочно, отвести от себя любые подозрения царских сыщиков. Если он завтра к полудню не уймется, придется действовать круто.
— И что же делать-то? О господи, грехи наши тяжкие... — испуганно, едва слышно прошептал Семен Иванович, бледнея от страха так, что в полумраке его лицо стало похоже на погребальный саван. Он судорожно сглотнул. — Убить его, что ли, задумали? Так Ромодановский за своего любимчика всю Москву на дыбу поднимет!
— Молчи, дурак, не каркай! — цыкнул на него Догодькин, больно схватив Крагина за плечо. — Тебе — сидеть тихо. Веди себя как обычно.
-Это как же?-недоуменно переспросил собеседник.
— Да, как всегда, ты делаешь! Ешь до отвала, пей допьяна, веселись напропалую! — с нажимом повторил Догодькин, и в его голосе проскользнула злая усмешка. — Устройте поскорее у себя в доме ассамблею по новому царскому указу. Позовите побольше знатных гостей, купцов богатых, офицеров гарнизонных, музыку созовите немецкую, танцуйте до упаду! Пейте прилюдно огромными кубками Большого орла за здравие государя Петра Алексеевича, чтоб из ушей лилось! Пусть все кругом, а пуще всего шпионы Богданова, думают, что ты — самый верный, преданный слуга царя, готовый за него душу отдать, а не заговорщик.
Семен Иванович на секунду задумался. Страх, еще минуту назад сковывавший его тело, начал понемногу отпускать. Он принялся неторопливо поглаживать свою наспех бритую по строгому немецкому указу бороду, кожа на которой до сих пор зудела и шелушилась с непривычки. Мысль о пышном пире, шуме и дорогом вине пришлась ему по душе, и бледное, испитое лицо его заметно повеселело, а в глазах блеснул привычный огонек купеческого тщеславия:
— А что? Это дело! Это можно! — Крагин довольно крякнул, расправив плечи, и потер пухлые ладони, на которых поблескивали тяжелые перстни. — На это у меня в подвалах отменное иноземное вино припасено. Французское! Из самого Парижа, купцы с Рижского подворья везли, божились, что сам король ихний такое пьет! Уж мы такую комедию разыграем, Петр Николаевич, что сам государь бы поверил!
— Ну вот и ладно. Возвращайся к себе домой, сними здешнее платье, обрядись в кафтан немецкий и отдыхай, — Догодькин холодно, высокомерно кивнул, давая понять, что ночной разговор окончен и задерживать гостя он более не намерен. — Я тем временем всё разузнаю через своих верных людей в канцелярии. Выясню, что при дворе государевом в Москве происходит, какие вести из Петербурга пришли и для чего этот выскочка Богданов в наши края сунулся… Не к добру всё это, ох не к добру. Псы Ромодановского просто так лапами не машут.
Петр Николаевич пристально, сквозь прищур, посмотрел на своего собеседника, пока тот судорожно натягивал шапку и застегивал пуговицы. Хозяин дома пытался интуитивно уловить по лицу, по малейшему движению губ или дрожанию век: не скрывает ли тот чего? Не замышляет ли подлость за его спиной, не носит ли в кармане строченый донос? Но этот трусливый дурень полностью ему доверял. Семен Иванович был целиком в его безраздельной власти, связанный общим грехом и страхом плахи. Он просто физически не мог ослушаться или поступить опрометчиво.
У Догодькина уже давно и нестерпимо чесались руки отправить этого никчемного, болтливого сподвижника в мир иной — подстроить ли несчастный случай на охоте, подсыпать ли в кубок заморского зелья. Лишний свидетель в таком деле — лишняя петля на шее, а Крагин был слишком слаб духом. Но этот хитрый старый лис, как будто подсознательно чуял смертельный подвох, исходивший от ледяного тона Петра Николаевича. Он изо всех сил пытался быть полезным, заглядывал в рот и предугадывал каждое желание хозяина, лишь бы доказать свою преданность.
Со своей стороны, Крагин, конечно, умалчивал о главном. Он уже пытался осторожно выслужиться и перед грозным Богдановым из Тайной канцелярии — намекнул тому третьего дня на сомнительные знакомства Догодькина, но так, чтобы и себя не подставить. Надеялся, иуда, усидеть на двух стульях! Ему самому уже до смерти хотелось поскорее покончить со всеми этими опасными партнерскими отношениями, бросить заговоры, проклятые письма к царевичу Алексею и уехать с концами подальше из сырой, пугающей, пропахшей порохом и сыском столицы в тихое, глухое дальнее имение под суздальским небом, где никакая Тайная канцелярия его бы не достала.
— Ступай, Семен Иванович. И помни: язык за зубами держи, даже когда пьян будешь, — тихо добавил Догодькин, провожая его к выходу. — Завтра на ассамблее я пришлю к тебе Илью. Пусть на Катеньку твою посмотрит, да и за гостями приглядит.
Крагин поклонился в пояс.
— Поеду я, пожалуй, Петр Николаевич, — спохватился Семен Иванович, судорожно поправляя полы чуждого, узкого немецкого кафтана, который больно врезался ему в подмышки. — Женщины мои, матушка с дочкой, должны вот-вот со старой московской дороги приехать. Кони у них уставшие, темнота на дворе глаз выколи, лихие люди по лесам шалят. Нехорошо будет, если меня дома не окажется, перепугаются бабы.
— Ступай, ступай, — уже совершенно нетерпеливо и с трудом скрывая брезгливость, промолвил хозяин дома, буквально выпровожая гостя руками до самых дверей. Напоследок он крепко, до хруста сжал плечо Крагина. — О бабах думай, но про ассамблею не забудь. Завтра к вечеру у тебя весь город должен петь и плясать. Да за вином своим французским следи, чтоб гостям языки развязало, а тебе — связало.
— Всё исполню, Петр Николаевич, как бог свят, всё сделаю! — зашептал Крагин, пятясь к выходу и низко кланяясь.
Догодькин захлопнул за ним тяжелую дубовую дверь и сразу же задвинул массивный железный засов. Звук упавшего железа эхом разнесся по пустому дому. Петр Николаевич припал ухом к замочной скважине, слушая, как удаляются торопливые шаги Семена Ивановича, как всхрапнул на дворе чужой загнанный конь, и как, наконец, скрипнула и закрылась садово-парковая калитка.
Оставшись в полном одиночестве, Догодькин тяжело вздохнул и повернулся к темной комнате. В багровом отсвете угасающих углей его лицо казалось высеченным из камня. Он подошел к столу, нащупал в темноте потайную пружину под столешницей и извлек из открывшегося ящика небольшую кожаную чернильницу, гусиное перо и свернутый в трубку лист плотной голландской бумаги — то самое недописанное письмо в Вену, за которое Тайная канцелярия безжалостно сдирала кожу.
— Бабы приедут, говоришь... — процедил он сквозь зубы, глядя на чистый край листа. — Трусливая ты тварь, Семен. Не доведет нас твоя дочка до добра. Слишком много ты знаешь, и слишком слаб твой хребет. Придется, видно, Ильюшеньке моему стать вдовцом еще до венчания, если Богданов твой след почует.
Он обмакнул перо в чернила, но писать не стал. Чуть брезжащий рассвет уже начинал окрашивать слюдяное оконце в бледно-серый цвет, возвещая о наступлении нового, смертельно опасного дня.
В это же самое время по ухабистому, избитому колесами тракту резво катилась крытая дорожная карета, раскачиваясь на кожаных рессорах. Мать с дочерью возвращались от погостившей в дальнем подмосковном имении бабушки. Вокруг стояла глухая, черная ночь, под колесами хлюпала весенняя грязь, но внутри экипажа царил свой, согретый теплом свечей мир.
У юной Катерины Семеновны было на редкость приподнятое, по-весеннему радостное настроение, несмотря на усталость от долгого пути. Что греха таить — добрая бабушка перед самым отъездом подарила ей замечательное, безумно дорогое колье из крупных заморских камней, привезенных купцами из самой Индии. Это украшение уже очень давно безумно нравилось девушке, она грезила им наяву. Катенька то и дело приоткрывала бархатный футляр, любуясь, как благородно и таинственно переливаются граненые бусины в тусклом, колеблющемся свете каретного фонаря.
Что-что, а покрасоваться перед подругами на светских раутах она любила больше жизни, и в свои девятнадцать лет уже прослыла первой модницей во всей округе. Её царственной, благородной манере держаться, гордой посадке головы и легкому шагу тайно и явно завидовали все светские соперницы, кусая губы от злости, а от знатных молодых людей, мечтавших вытанцевать с ней хотя бы один менуэт, буквально не было отбоя.
Катерина всегда выглядела великолепно, точно дорогая фарфоровая кукла, выписанная из Парижа. Её длинные, лоснящиеся, чёрные как вороново крыло волосы всегда были уложены волосок к волоску в сложную модную прическу, украшенную жемчужными нитями. Пышные, дорогие платья по новой немецкой моде, с тугими, стягивающими ребра корсетами и глубокими, смелыми вырезами-декольте, выгодно и соблазнительно подчеркивали её точёную, тонкую девичью фигуру. Девушка прекрасно знала силу своих чар и мимолетных взглядов. Она чувствовала себя желанной, упивалась этим и очень дорожила своей безупречной красотой, тратя часы перед зеркалом на притирания и белила.
Катенька была без ума от шумных светских ассамблей, введенных царем-преобразователем. Там, в сиянии сотен свечей, под звуки заграничных флейт и скрипок, она неизменно оказывалась в самом центре всеобщего внимания, ловя на себе восхищенные вздохи кавалеров. Острая на ум и на удивление образованная для своего сурового века Катерина умела легко поддержать любую сложную беседу о политике, заграничных нравах или новой поэзии. За колким словом в карман она никогда не лезла, умея изящно отбрить назойливого ухажера.
Девушка на отлично усвоила все лицемерные правила этой жестокой светской игры, где за улыбками прятали яд. Хотя в самой глубине её трепетной души, скрытой под жестким китовым усом корсета, всё же таилась робкая надежда: когда-нибудь сбросить эти тяжелые этикетные оковы, перестать притворяться и лгать. Ей хотелось стать открытой, искренней, жизнерадостной и просто по-настоящему свободной, любить без оглядки на чины.
Большие, радужные надежды на это чудесное преображение она возлагала на скорое, желанное замужество с Ильей Догодькиным.
— Посмотри, матушка, — Катерина приложила колье к шее, повернув лицо к сонной матери. — Каковы камни! На завтрашней ассамблее у батюшки я затмлю саму губернаторшу! Ильюшенька с ума сойдет от радости, когда меня увидит.
Мать, пожилая купчиха, тяжело вздохнула и перекрестила темное окно кареты:
— Ох, Катя, лишь бы доехали благополучно. Сердце у меня не на месте, будто беда впереди ждет...
Девушка как будто прослушала тревожные размышления матери продолжала ворковать:
— Мама, душенька, как же хорошо, что мы погостили у бабушки! — Катерина мечтательно вздохнула, прижимая к груди бархатный футляр с колье. — Она так обнадежила меня! Сказала, что Илюша обо мне непрестанно думает и тоже ждет встречи.
— Милая моя, не переживай ты так, не изводи сердце, — ласково улыбнулась Софья, погладив дочь по плечу. — Отец твой в самое ближайшее время договорится с Петром Николаевичем о вашей свадьбе. Вот увидишь, всё уладится как нельзя лучше.
— Скорее бы уже! — всплеснула руками Катенька, и в глазах её зажглись девичьи огоньки. — Мне просто не терпится всегда, каждую минуточку быть рядом с ним. Я так безумно по нему скучаю! Он ведь у меня такой замечательный: чуткий, добрый, отзывчивый... Илья всегда, с полуслова исполняет все мои самые глупые капризы!
— Девочка моя, — лицо матери вдруг помрачнело, а в голосе послышалась затаенная грусть. — Настоящий брак — это совсем другое дело, нежели праздные ухаживания да прогулки под луной…
— Мама, ну в чём же разница? — удивленно захлопала длинными ресницами девушка. — Мне кажется, быть всегда, всю жизнь с любимым человеком — это так здорово и легко!
— Жизнь в замужестве порой становится невыносимо скучной, — тихо, глядя в окно на проплывающий ночной лес, ответила Софья. — Со временем супруги могут примелькаться и до смерти надоесть друг другу. А иногда… Иногда брак — это просто жестокая игра. Красивая ширма для отвода чужих глаз от темных и очень опасных дел…
— Со мной этого точно никогда не случится! У нас ведь настоящая, чистая любовь, мама! — горячо воскликнула Катерина, не желая верить в материнские страхи.
— Как знать, дочка, время покажет, — вздохнула женщина. — Понимаешь, в нашем мире всегда нужно быть настороже. Мужчины — народ хитрый, они любят манипулировать нами, слабыми. Мой тебе материнский совет: держи отныне ухо востро. Что со своим отцом, что с будущим мужем…
Договорить Софья не успела. Вдруг карета с диким, оглушительным скрипом тормозов резко, как вкопанная, остановилась посреди ночной дороги. Лошади испуганно и пронзительно заржали.
Мать с дочерью от сильнейшего толчка не удержались на скользких бархатных сиденьях. С громким криком они повалились на грязный пол кареты. Футляр с колье выскочил из рук Катеньки и отлетел в угол.
— Ах ты, господи! Да что же это такое?! Я сейчас покажу этому безголовому кучеру, этому невеже, как править! — раздраженно и гневно воскликнула Софья.
Пыхтя и поправляя сбившийся чепец, она стала подниматься на ноги, еще не зная, что дорогу им перегородили вовсе не дорожные ухабины.
Но стоило Софье раздраженно распахнуть лакированную дверцу кареты, как слова застряли у неё в горле. Женщина опешила, онемела от ужаса, упершись взглядом в тускло блеснувшее под луной, направленное прямо на неё дуло массивного пистолета.
Оглушительно, как удар грома, прозвучал выстрел. Пороховой дым мгновенно заполнил салон. Тяжелое тело матери безжизненно рухнуло назад, прямо на колени Катерины.
Девушка в смертельном ужасе закричала, истошно, дико, отчаянно замахав руками. Секунду назад живая, улыбающаяся, её дорогая, горячо любимая мама лежала мертвой, с остекленевшим взглядом у её ног. Кровь быстро заливала светлое шелковое платье. Захлебываясь слезами и собственными криками, Катерина забилась в безумной истерике. Из темноты к ней протянулись грубые руки в кожаных перчатках. С похитителями несчастная девушка боролась до самого последнего вздоха: кусалась, царапалась, срывала ногти. Но силы были слишком не равны. Её быстро и безжалостно обездвижили, стянули запястья жесткой веревкой, накинули на голову плотный мешок и стремительно увезли с места кровавого преступления.
Катерина очнулась от пронизывающего, могильного холода, который пробирал до самых костей. Голова раскалывалась от тупой боли. Она лежала в крайне неудобном, неестественном положении на грубой деревянной лежанке, наспех сбитой из гнилых досок. Вокруг царили зловещий полумрак, удушливая вонь и липкая сырость каменного каземата. В вышине, за толстой решеткой, едва брезжил бледный свет.
Вдруг на своей груди, прямо поверх испачканного заграничного корсета, девушка почувствовала мерзкое, живое шевеление. Кожу обожгли царапающие лапки. Превозмогая боль, она приподняла голову и в полутьме увидела жирную, лоснящуюся серую крысу, которая нагло уставилась на неё своими бусинками-глазами.
От неописуемого омерзения, брезгливости и ужаса Катерина сорвалась на дикий, истошный вопль:
— Помогите! Смилуйтесь! Выпустите меня отсюда! Кто-нибудь!
От собственной полной беспомощности, липкого лихорадочного страха и этого жуткого, холодного каменного склепа её била крупная, непрекращающаяся дрожь. Она в панике бросилась к выходу, до крови разбивая пальцы, трясла тяжелые железные решетки и продолжала кричать, срывая голос в пустоту.
В это время молодой стражник Иван в полной растерянности и глубоком унынии сидел на холодных каменных ступенях каземата. От этих полных нечеловеческого отчаяния и девичьих слез воплей ему было искренне, до глубины души не по себе. Он нервно перебирал пальцами связку тяжелых железных ключей, которые дребезжали в его руках, точно зубы курильщика на морозе.
«Ну вот, господи помилуй, докатились! — в страхе думал паренек, неистово крестясь под суконным кафтаном. — В застенках канцелярии теперь и благородных женщин держим! Живую душу губим. И что мне, грешному, делать? Жаль бедняжку, ох как жаль, аж сердце кровью обливается. Что же такое страшное сотворило это милое, хрупкое создание, раз перешло дорогу нашему лютому хозяину? Неужели у графа поднимется рука, и он осмелится пытать её на дыбе?» — от этих мыслей парня бросило в леденящий пот.
Чтобы хоть как-то заглушить этот душераздирающий визг, Иван зажал уши локтями и принялся вслух, по-детски комично причитать, путая от паники все церковные чины с государевыми указами:
— Пресвятая заступница, спаси и пронеси мимо! Кабы я знал, что вместо караула у бочек с казенным вином меня к кричащим барышням приставят, я бы еще в Москве в монастырь сбежал! Ишь, надрывается, голубица... Да ежели капитан Богданов придет и заставит её допрашивать, я ж первый со страху во всем сознаюсь! И что у царя-батюшки табак из кисета воровал, и что бороду себе тайно обратно приклеивал! Господи, смилуйся, вели этой девке замолчать, а то у меня от её голоса кафтан на спине трещит и ключи из рук валятся! Батюшка Семен Иванович, ну и удружил ты дочке, заварил кашу, а расхлебывает теперь сиротиночка в корсете!
От подобных мыслей несчастного юношу даже передернуло, а по спине пробежал противный, леденящий холодок. Иван испуганно перекрестился на темный свод коридора, моля бога, чтобы стены не запомнили его малодушных дум.
— Господи помилуй, грех-то какой... Пойду лучше скажу барину, что эта несчастная пришла в себя, пока она там со страху с ума не сошла и богу душу не отдала, — пронеслось в голове у Ивана.
Он поспешно звякнул тяжелой связкой, проверяя, на месте ли ключи от каземата, и с этими тревожными мыслями торопливо поднялся по крутой, склизкой каменной лестнице, ведущей из сырого подземелья. Стараясь не слушать продолжавшиеся за спиной надрывные девичьи крики, слуга направился прямиком в кабинет господина. Ему до смерти хотелось поскорее передать эту обузу кому-нибудь повыше чином, лишь бы самому не отвечать за слезы благородной барышни.
А в кабинете в это время разыгрывалась бурная, полная яростного напряжения сцена. Никита, бледный от глухой досады и сдерживаемого гнева, мерил комнату быстрыми, размашистыми шагами, расхаживая из угла в угол. Тяжелые дубовые половицы жалобно скрипели под его начищенными немецкими сапогами, пока Максим, стоя у окна и нервно комкая в руках перчатку, в деталях описывал кровавую картину ночного похищения на тракте.
В это же самое время Кирилл, совершенно развалившись в глубоком барском кресле и бесцеремонно вытянув уставшие в седле ноги прямо к пылающему камину, с упоением доедал сочную, жирную куриную ножку, стащенную с господского стола. Он с огромным удовольствием облизывал измазанные в жиру пальцы, причмокивал и смаковал каждый кусочек с таким безмятежным видом, словно находился на веселом царском пиру в Лефортово, а не в логове грозных сыщиков Преображенского приказа. Его сейчас совершенно не занимала серьезная, мрачная болтовня друзей. Единственным, самым искренним и самым главным желанием Кирилла после недели тяжелого шведского похода было до конца утолить свой поистине волчий голод.
Он с явной неохотой и досадой отвлекся от своего приятного занятия лишь тогда, когда в кабинете повисла зловещая, звенящая тишина. Рассказ Максима оборвался на полуслове. Друзья одновременно обернулись и уставились на жующего Кирилла с немым, тяжелым укором, способным смутить любого, но только не этого голодного гвардейца.
— Что вы так вылупились, господа? — чавкнув напоследок, невинно протянул Кирилл и потянулся за вторым крылышком. — Будто покойника увидели. На пустой-то желудок крамолу искать — гиблое дело, государю от худого сыщика никакой пользы! — буркнул Кирилл, недовольно вытирая засаленный рот широким рукавом кафтана. — Даже поесть человеку спокойно не дадите! Вот так всегда у вас — чуть что не, по-вашему, сразу я крайний! Сами же голодом морили!
— Кирилл, — опасно тихим голосом обратился Никита к сытому собеседнику, остановившись прямо перед его креслом. — Ты же лично руководил этим похищением. Ответь мне, почему твои люди убили госпожу Крагину? Зачем нужна была эта лишняя кровь?
— Да потому что этой бестолочи вообще ничего серьезного доверить нельзя! Ему даже простое письмо передать — и то задача невыполнимая, обязательно напутает! — язвительно вставил свои пять копеек Максим, скрестив руки на груди.
Кирилл от такой обиды даже засопел, шумно втянув носом воздух, и отложил обглоданную кость на серебряное блюдо.
— Вот почему вы ко мне вечно так несправедливы? — искренне возмутился он, переводя взгляд с Максима на насупившегося графа. — В приказе что было написано? Было дано четкое, ясное указание: брать живой и невредимой только молодую госпожу, Катерину. Всех остальных свидетелей — в расход! — победоносно процитировал он слова из тайной инструкции. — Я действовал строго по букве вашего же приказа, Никита Николаевич. Какие ко мне после этого могут быть претензии? Сказано — в расход, мои ребята и бахнули без лишних разговоров.
Максим лишь укоризненно, с глубоким сожалением покачал головой:
— Ну а подумать своей собственной головой, Кирилл? На секунду включить разум? Это же женщина, мать! Теперь Крагин от горя и ярости на стены лезть будет!
— Это не ко мне, думать — ваша дворянская забота! Я солдат, я исполняю приказ от и до, и всё! — раздраженно и грубо огрызнулся Кирилл, отворачиваясь к окну.
— Да уж, извини, это действительно не к тебе, тут я погорячился, — тяжело вздохнул Максим, потирая переносицу. — И как мы выпутываться из этой скверной истории теперь будем? Весь план на смарку, Догодькина напугаем раньше времени.
Кирилл на это лишь безучастно и равнодушно пожал плечами, мол, моя хата с краю, делов не знаю.
— Теперь придется выжидать. План менять поздно, — задумчиво и глухо ответил Никита, глядя на пламя догорающей свечи. — Будем затаившись наблюдать за каждым шагом и действием Крагина. Посмотрим, к кому он побежит за помощью — к Догодькину или сразу во дворец...
В этот момент в дубовую дверь кабинета негромко, робко постучали.
— Войдите! — резко отозвался Никита, мигом принимая свой привычный холодный вид.
Дверь приоткрылась, и на пороге появился бледный Иван. Он мял в руках шапку и, сильно запинаясь от страха перед грозным барином, тихо доложил:
— Господин... Там это... молодая особа в подвале пришла в себя. И так истошно вопит, сердешная, на все казематы, что аж жутко становится... Что прикажете делать?
Никита медленно повернулся к слуге, и в его глазах снова блеснул тот самый опасный, звериный огонек.
— Не обращай внимания, провопит и перестанет, — ледяным, абсолютно спокойным голосом ответил Никита. — К ней в камеру пока без моего приказа не ходи. Хлеба и воды не носить. Пусть посидит в полной темноте, придет в подлинный ужас и отчаяние. Глядишь, к ночи станет куда сговорчивее. Вечером я сам её навещу и потолкую.
Иван покорно, низко кивнул и бесшумно вышел, не смея перечить грозному хозяину.
«Жаль бедняжку, ох как жаль, аж душа исходит! — крутилось у него в голове, пока он спускался по гулким ступеням. — Что же такого страшного сделала эта хрупкая голубушка нашему суровому господину? Почему он так к ней лют и суров?»
А внизу, в сыром каземате, окончательно сорвав голос и совершенно выбившись из сил, Катерина бессильно опустилась в углу на холодный, склизкий пол. Она сжалась в комок и тихо, горько заплакала.
В кромешной тьме перед её глазами то и дело яркими вспышками мелькало искаженное предсмертной болью лицо матери. От этих страшных, кровавых воспоминаний девушку снова и снова душили судорожные рыдания. Черная горечь невосполнимой утраты накрыла несчастную с головой. Настоящая, дикая паника сменилась тупым отчаянием. От невыносимого бессилия Катерина начала исступленно колотить маленькими кулачками по безжалостному, покрытому плесенью камню своей темницы, сдирая нежную кожу в кровь. Но стены молчали.