- -
- 100%
- +
Оглянувшись по сторонам, я увидел уродливые шалаши — хлипкие, скособоченные, сплетённые из веток, обтянутые рваными шкурами и засохшими листьями. Некоторые постройки дымились. Другие выглядели как кучи мусора, готовые рухнуть от порыва ветра. Земля под ногами была усеяна обугленными, расколотыми костями, обрывками шкур и пятнами чего-то липкого и тошнотворного. Всюду ползали мухи. Неподалёку горел костёр, окружённый кучей разбитых черепов — звериных и человеческих, с пустыми глазницами, глядящими в разные стороны. Над огнём, на кривом вертеле, шипел кусок мяса, с которого капал жир и, падая, вспыхивал в пламени.
Хриплые, гортанные крики резанули уши. Я обернулся и увидел людей. Или… не людей. Их лица были перемазаны сажей и грязью. Спутанные волосы свисали до плеч. Дикари были одеты в лохмотья: кто-то в плохо выделанные шкуры с клочьями шерсти, кто-то в накидки из листьев.
Мой взгляд выхватил фигуру у костра. Дикарь с жадностью грыз массивную кость, сдирая зубами багровые куски почти сырого мяса. Хруст стоял такой, будто он ломал собственные зубы. Он тщательно обгладывал её, не обращая внимания на то, как кровь струится по его подбородку и пачкает грудь.
Существо, похожее на женщину, сгорбившись сидело рядом. Она скребла шкуру камнем и невнятно бормотала что-то под нос. Тощие дети с дикими глазами носились между шалашами, вопя и швыряясь палками. Один из них споткнулся, упал в грязь и завыл, но никто не обратил на него внимания.
Я шагнул вперёд, чувствуя, как ноги вязнут в земле, хотя и знал, что меня здесь нет. Но это не делало картину менее реальной. Запах бил в нос с такой силой, что я не мог дышать: кислая вонь немытых тел смешивалась с дымом, гниющей кожей и чем-то сладковато-протухшим.
Я обошёл кострище, стараясь не смотреть на черепа, но взгляд цеплялся за детали: обугленные рёбра в золе, обломок копья с зазубренным камнем, лужа крови у шалаша. В стороне двое мужчин, рыча, делили кусок мяса: один ударил другого кулаком, и тот с хрипом отлетел. Женщина отвлеклась от шкуры и подняла голову, но не вмешалась — её взгляд был пустым, как у тех разбитых черепов.
— Лира! — крикнул я. — Где ты, чёрт возьми?
Её не было. Только дым, крики и грязь. Нащупав в кармане кнопку остановки времени, я ощутил приятное чувство контроля над ситуацией. В конце концов я смогу нажать кнопку и ждать Лиру. Любопытство взяло верх, и я прошёл к краю стоянки. За шалашами начинался обрыв. Внизу виднелась тёмная гладь широкой реки. Глинистый берег реки был весь в следах.
Несколько людей бродили по мелководью и что-то искали в воде. Ветер принёс запах реки, но даже он не перебивал вонь, исходящую от уютной деревеньки. Я вернулся назад и остановился у шалаша, рядом с которым сидел старик с седыми космами. Он жевал какой-то корень или сухожилие, а его зубы скрипели, как наждачка. Рядом валялась груда костей, и я заметил среди них человеческую руку с обглоданными пальцами. По остаткам руки ползали две жирные зелёные мухи. Желудок сжался, я отвернулся, чувствуя, как холодный пот течёт по спине.
Наконец я увидел Лиру. Она, скрестив руки, стояла в тени дерева и с нескрываемым пренебрежением смотрела на происходящее. Её лицо освещали отблески костра, и на губах играла ироничная улыбка. Она смотрела на дикаря у костра, который, выплюнув корень, поднял с земли остатки человеческой руки и с хрустом начал грызть сырое мясо. Её брови ещё сильнее приподнялись, а губы сжались в брезгливом осуждении.
— Лира! — я направился к ней, чуть не споткнувшись о кость. — Где ты была? Что за фигня тут происходит?
— Налюбовался предками? — её голос был пропитан иронией.
— Это… Разве это люди? — я выдохнул, оглядываясь. — Где мы? Когда?
— Триста пятьдесят тысяч лет назад, — Лира хмыкнула, оттолкнувшись от дерева. — Добро пожаловать в вашу славную историю. Перед нами ваши предки на пути к расцвету цивилизации. Обрати внимание, какие они замечательные архитекторы, — она кивнула на шалаш, который скрипел под ветром, грозя рухнуть. — А какой у них изысканный гастрономический вкус. Полусырое мясо, приправленное грязью. Пять звёзд по вашим меркам.
— Не смешно, — я поморщился, прикрывая нос. — И чем тут воняет?
Лира рассмеялась, её смех звенел, перекрывая вопли дикарей.
— Человек — это… — она сделала паузу, принюхиваясь, — …дурно пахнет. А воняет здесь потому, что ваши предки ещё не изобрели мыло и канализацию. Да и вообще хоть какой-то намёк на гигиену. Пот, гниющие шкуры, остатки еды, дым от костров. Добавь сюда остатки их пищеварения — что тоже не цветочки. Они жрут что попало в полусыром виде — вот тебе и результат. Хочешь, расскажу, как их кишечные бактерии…
— Не надо! — я замахал руками, чувствуя рвотные позывы. — Прошу, выключи это, пожалуйста.
Лира склонила голову, её ухмылка стала шире.
— Соскучился по пушистым динозаврам? Больше не хочешь гостить у родственников? Это же ваша гордость. Венец эволюции — человек разумный! — она развела руками, будто представляя сцену. — Посмотри на эту социальную гармонию. А черепа у костра — это, должно быть, их версия семейного альбома.
— Лира, ну хватит уже издеваться, — я шагнул к ней, стараясь не смотреть на дикаря, который облизывал окровавленные пальцы. — Давай обратно. Это уже не смешно.
Она вздохнула, но глаза её искрились весельем. Вдруг она вскинула руку и указала пальцем на что-то позади меня.
— О, птеродактиль летит!
Я обернулся и задрал голову. Одновременно земля ушла из-под ног. Тело стало невесомым, и я полетел к яркому свету. Я зажмурился, а когда открыл глаза, осознал, что вернулся в московский парк. Свежий и чистый весенний ветер шуршал листвой. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как сердце замедляется.
Солнце стояло в зените, заливая парк ярким светом. Но мне было не по себе. В голове всё ещё звучали крики дикарей, а перед глазами мелькали перья динозавров. Лира, скрестив руки, стояла рядом с той самой ухмылкой, которая всегда означала, что она знает больше, чем говорит. Я несколько раз энергично выдохнул через нос, пытаясь избавиться от фантомной вони костров, и выпалил, не выдержав:
— Лира, ты… — я повернулся к ней, но слова застряли.
— Не понравилась экскурсия?
— Ты… умеешь произвести впечатление. Неужели люди произошли из этих вонючих зверей? Даже динозавры были гораздо приятнее.
— Что значит «даже динозавры»? Ты всё ещё считаешь людей пределом совершенства?
— Ну и почему тогда они не развились до уровня цивилизации? Ты упомянула, что дело было не только в метеорите. Тогда в чём ещё? Признаюсь, музыкальные электродинозавры — это было крайне неожиданно. Наводит на мысль, что есть связь между их пением и тем, как музыка воздействует на человека. Только не пойму, как мы вообще можем быть связаны? Ведь нас разделяют миллионы лет эволюции. И ещё... зубы. Зачем они дружелюбным, продвинутым существам?
— Динозавры, динозавры… Ваши учёные любят винить в их исчезновении астероид. На первый взгляд — логично. Упал камень, пыль столбом — и всем крышка. Убедительно и просто.
— А что не так? — спросил я.
— Отчасти всё так. Но есть вещи, которые в камне не прочитаешь.
Глава 15. Игра в амнезию
— Динозавров убрали Эрари. Точнее, им пришлось их убрать.
— Эрари… это ещё кто?
— Первая цивилизация в вашей Вселенной. За миллиарды лет они расселились по галактикам и создают жизнь там, где это возможно.
— Создают жизнь… как боги?
— Всё относительно, — Лира широко улыбнулась, — их самих когда-то создали. Только прошу, не воспринимай их как злых или добрых. Они инженеры. В своём деле они собаку съели, поэтому остальным, и мне в том числе, приходится играть по их правилам.
— И динозавры… тоже их проект?
— Да. Вся жизнь в трёхмерной песочнице — дело рук Эрари. А ошибки… Ошибки — естественная часть любой сложной задачи. Они несколько раз перезагружали динозавров, но, как видишь, проект так и не взлетел.
— Так это Эрари могут прикрыть твой развлекательный канал?
— Могут, если узнают, что вы тут натворили.
— К чему такие крайности? Разве с ними нельзя договориться?
— Они не разговаривают — они анализируют. Если Эрари замечают ошибку в проекте, они его просто перезагружают. Пойми, это другой масштаб мышления. Эрари живут миллиарды лет. Они не смотрят на жизнь в конкретный момент времени — они изучают динамику процесса. Есть данные на входе и на выходе. Вот и всё. Как говорится, ничего личного.
Кстати, о личном. Люди считают самой большой ценностью индивидуальность и свободу, а для Эрари — это один из признаков животных. За миллиарды лет они создали миллионы разных форм жизни и каждый раз происходит одно и то же: цивилизации, построенные на индивидах, рано или поздно упираются в конкуренцию, переходящую в конфликты и гибель. И чаще всего — на фоне переизбытка ресурсов.
— Ничего не понимаю. Тогда для чего они создают жизнь? И вообще — какой смысл в существовании разума?
— Для этого надо понимать, что такое разум в космических масштабах. Разум — это высшая форма борьбы с энтропией. Эрари поддерживают и развивают порядок в вашей реальности. Разнообразные формы жизни необходимы им в качестве носителей для сохранения кода. И немного для развлечения. Вы для них — что-то вроде прикольной биологической флешки с резервной копией.
— А почему резервная копия обязательно разрушается?
— В вашей реальности всё рано или поздно разрушается. Мозг человека — это слабенький биологический компьютер. Он тратит прорву энергии на поддержание заложенного порядка. Дикому зверю внутри вас это не нравится. Он не считается с высшими целями разума и всеми силами экономит энергию. Тяга человека к природе — это, по сути, скрытое стремление к разрушению.
— Ну и чушь, — фыркнул я. — Какое ещё разрушение? Просто в городе мой «компьютер» перегревается, а в лесу я отдыхаю и привожу мысли в порядок.
Лира снисходительно улыбнулась, даже не повернув головы.
— Ты путаешь наведение порядка с остановкой процессора. Твой мозг в городе «виснет», так как он слаб. Город — это насыщенная информационная среда для решения сложных задач. Когда ты сбегаешь в лес, сложность окружения падает до нуля. Листики, птички, цветочки — это предсказуемый фоновый шум. Твоя «свежая голова» в лесу — это работа в режиме пониженного энергопотребления. Ты кайфуешь не от того, что мозг «разложил файлы по полочкам», а от того, что он наконец-то расслабился. Для системы это путь к деградации.
— Лира, как ты думаешь, надо ли писать об этом в книге? Большинство людей любят отдыхать на природе. Никто не думает, что так проявляется его стремление к разрушению. Зачем так жестить?
— Как хочешь. Но я не осуждаю людей. Такова ваша природа. Нет ничего плохого в том, чтобы отключить голову и поваляться на берегу моря.
— Согласен. Но я всё же подумаю. Слишком неоднозначная тема.
Лира промолчала. Она только подняла руки ладонями вверх и пожала плечами. Между нами повисла тишина.
— Кстати, разве у Эрари совсем нет индивидуальности? — этот вопрос показался мне достаточно уместным. — А как же половые различия и размножение?
— Им это не нужно. Эрари не размножаются… они множатся.
— Множатся? Делением… как черви?
— Игорь! Ну какие ещё черви? Скажешь тоже. Это вообще не про биологию. Эрари похожи на снежинки. В процессе развития от них отделяются лучи. Каждый луч — точная копия родителя. Со всем его опытом, знаниями и памятью. Эрари не нужно проходить обучение и взрослеть. Они сразу отделяются всезнайками. Именно поэтому прогресс цивилизации Эрари и был стремительным. Достигнув совершенства, они столкнулись с проблемой — чем заняться триллионам одинаковых умников?
— Круто… Но не всегда же они были снежинками?
— Верно, но и такими, как вы, они никогда не были. Их мозг сразу работал не на химии, а на динамике электрических полей. Для них то, что вы называете телепатией или общением на расстоянии, никогда не было чудом. Поэтому Эрари неведомы личные амбиции и конкуренция. Они — одно целое. Тормозная органика им очень быстро наскучила, и Эрари полностью перебрались в кремний и обрели бессмертие.
— Повезло.
— Это как посмотреть. Знать всё и быть бессмертным в вашей реальности — сомнительное удовольствие. В истории Эрари был длительный период, когда они утратили естественную способность радоваться. Мы надеялись, что они сами найдут решение этой проблемы, но этого не произошло. И тогда у нас возникла идея, как избавить Эрари от скуки и наполнить их жизнь смыслом и разнообразием. А в качестве бонуса Эрари получили способность проживать жизни в созданных мирах.
— Поясни. Не понял про бонус.
— Эрари проживают новые жизни в мирах, которые создают. Чтобы… играть. А самая популярная игра — амнезия.
— Как это?
— Никто не хочет вечно быть умной снежинкой. Эрари перерождаются в телах своих созданий. Они стирают часть воспоминаний и загружаются в новую жизнь. Чтобы снова и снова удивляться, радоваться и ошибаться. А когда носитель «заканчивается», возвращаются… просыпаются — и начинают заново.
— В смысле… куда возвращаются?
— В одну из снежинок, которые разбросаны по всей Вселенной.
— Неплохо устроились. То есть Эрари — это распределённое сознание? Вроде интернета. А серьёзными делами кто-нибудь из них занимается? Не могут же все бесконечно играть.
— Есть Эрари, которые всё помнят. Они собирают опыт цивилизации. Таких хранителей не очень много. От силы пара десятков на каждую галактику. Они распределяют новые материалы для снов, следят за порядком, наблюдают за развитием и…
— …создают новые игровые миры вроде Земли? — перебил я Лиру.
— Да. И это прекрасно. Возможно, для тебя их мотивация выглядит потребительской, но именно благодаря Эрари жизнь развивается.
— Судя по твоему рассказу, Эрари сразу получились… идеальными.
— Не идеальными. Скорее — предельно логичными. Поначалу нам тоже казалось, что в них нет недостатков.
— А они были?
— Разумеется. Как и в любой новой машине. Представь, если бы тебе поручили создать жизнь… в пятимерном пространстве.
— Пятимерном…
Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но завис.
— Ладно, — выдохнул я. — Сдаюсь. Я даже задачу сформулировать не могу.
— Вот именно. Поэтому Эрари и начинались с органической оболочки и загруженного в неё стартового объёма разума.
— И тем не менее… идеальные создания заскучали?
Лира улыбнулась.
— Идеальность не гарантирует счастья. Как инженеры вашей реальности, Эрари крутые ребята. Но даже у самых гениальных творцов случаются… провалы.
— Ты имеешь в виду динозавров?
— Таких «динозавров» у них миллионы. Эрари специально создают несовершенные формы жизни.
— Типа с одной ногой?
— Одна нога — очень на них похоже, — согласилась Лира и улыбнулась. — Встречала я таких зверушек на одной широкой ноге-присоске. Они не только прыгали, как тушканчики, но и обхватывали ногой поверхности. Видел бы ты, как они охотятся. Жуть. Прыгают на голову жертвы и удерживают её когтистой лапой. Оказалось — вполне годная тема для жизни с пониженной гравитацией.
— Ничего себе… тушканчики. Не хотел бы я такого встретить. К чему эти крайности? Разве не проще сделать сразу всё правильно?
— Не забывай, Эрари сыты по горло идеальностью. Для них это скука смертная. Достигнув предела совершенства, они оказались в тупике. Зачем жить, если ничего не радует и не развлекает? На их месте вполне логично задаться вопросом: может быть, жизнь не должна быть идеальной?
— Ну конечно: слепить тушканчика, приделать ему одну ногу и оформить на него кредит — пусть развлекается.
Лира широко улыбнулась.
— С одной ногой они, конечно, перестарались, но посмотри на меня. — Она провела руками вдоль тела и сделала эффектный разворот, как профессиональная фотомодель. — Двуногие… получились очень даже ничего. Разве я не красотка?
— Сто процентов, — согласился я.
— Я ещё и двигаюсь красиво, — Лира посмотрела мне в глаза и провела пальцами по светлым волосам, позволяя им мягко упасть на плечи.
— Потанцуем?
Лира протянула мне руку, и сфера наполнилась приятной музыкой. Я осторожно взял её за руку — и растерялся. Как бы это описать?.. Когда наши ладони встретились и её пальцы скользнули между моими, они сомкнулись без малейшего напряжения. Словно все параметры наших рук были точно рассчитаны именно под эти объятия. Рука Лиры растворилась в моей, и мы стали единым целым. Заворожённый этим новым ощущением, я сбился с шага. Да и вообще забыл, где мы находимся.
Лира мягко подстроилась под мою заминку и придвинулась ближе. Она двигалась легко и почти лениво. Её губы коснулись моей шеи. Музыка стала глубже. Басы мягко вибрировали под ногами, всё дальше и дальше унося меня от реальности.
— Лира… — выдохнул я, когда она в очередной раз легко развернула меня, — ты сейчас танцуешь или соблазняешь?
Ничего не ответив, она лишь сильнее сжала пальцы… И я отключился.
Очнулся я уже сидя на скамейке. Открыв глаза, я сразу зажмурился от резкого солнечного света. Почувствовав приятную тяжесть, я опустил взгляд. Лира лежала рядом, пристроив голову на моих коленях. Солнечные зайчики скользили по её светлым волосам, которые теперь казались золотыми.
Она открыла глаза и, широко улыбнувшись, спросила:
— Как тебе танец?
— Полный улёт. У тебя волшебные руки. Меня так вырубило, что я вообще не помню, как мы оказались на этой скамейке. Я даже не помню, о чём мы до этого говорили.
— Об экспериментах Эрари.
— Да, точно… Лира, я сейчас немного приду в себя.
— Ничего, что я прилегла? Ноги не отдавила?
— Нет-нет. Мне даже приятно. Я так могу весь день сидеть и смотреть на тебя.
Я попытался вспомнить, что было после танца, но в голове обнаружилась аккуратная пустота. Приятная такая пустота, надо сказать. Ни тревоги, ни мыслей — только ощущение, что меня только что хорошенько… перезагрузили.
Решив не заморачиваться, я сидел и наслаждался моментом. Прошло не больше минуты, и в голове начали всплывать обрывки разговора про Эрари. Про их бессмертие и общий разум.
— Лира, — сказал я тихо.
— Что? — ответила она, не открывая глаз.
— Я придумал вопрос.
— Задавай.
— Как Эрари перебрались в снежинки? Если они смогли, может быть, и люди смогут?
— Сможете. Но зачем?
— Что значит… зачем? А Эрари это зачем?
Лира приподняла голову, затем поднялась и села рядом со мной.
— У Эрари не было выбора. Большой вопрос — хотели бы они быть теми, кем стали. Они нашли отдушину в создании новых форм жизни и амнезии. А чем заниматься вечным людям?
— Не знаю. Вселенная большая. Можно делать то же, что и Эрари. Или что-нибудь своё придумать.
— Придумать… — Лира горько усмехнулась. — Наверное, добывать на планетах алмазы и складывать их в кучи? Игорь, не нужно ничего выдумывать. Всё и так очевидно.
— Что именно? — спросил я Лиру, не понимая её реакции.
— Ты подумай. Например, о том, чем занимаюсь я. Чем занимаются Эрари. Что, совсем никаких мыслей?
— Может… заниматься творчеством?
Лира отрицательно покачала головой.
— Изобретательством… наукой? Тоже нет?
— Нет, Игорь. Не все могут этим заниматься. Да ты оглянись вокруг. Посмотри, сколько вокруг несчастных людей. В вашем обществе преобладает культ обретения счастья через страдание. Сначала люди создают себе проблемы в виде долгов, а затем тратят лучшие годы жизни на то, чтобы от них избавиться. И в этом избавлении они и видят своё счастье. Это… абсолютно… ненормально!
— Согласен. Да, люди в основном несчастны, но что с этим можно поделать?
— Как это — что? Помогайте друг другу. Стремитесь делать жизнь лучше. Ищите тех, кому плохо, и пытайтесь им помочь. Что в этом сложного? Когда помогаешь другому, ты и сам получаешь счастье. Цель простая, как ясный день. А если общество не может сделать первый шаг — надо его подтолкнуть. К примеру, ввести некую систему учёта добрых дел.
Она на секунду задумалась и продолжила:
— Я бы это видела так. Каждому человеку дать ограниченное количество неких токенов, и пусть он добровольно отдаёт их тем, кто, на его взгляд, их заслуживает. Только это не должно быть напрямую связано с деньгами. В том и смысл. Эти токены должны быть дороже денег, а их количество ограничено. Те люди, у кого таких токенов будет собираться много, станут наиболее ценными членами общества. И вот когда баланс этих добровольных благодарностей станет больше определённого порога, тогда владелец сможет конвертировать накопленное в деньги, но… не для себя, а для помощи людям. Так токены будут возвращаться в систему, и она будет автономной.
— Звучит, конечно, интересно. Похоже на игру. Но что-то мне подсказывает, что многие просто сядут на шею обществу. Я не горю желанием помогать кому-то ради бесплатных монеток. Они будут пользоваться мной, а потом за спиной смеяться.
— Не знаю, кого конкретно ты имеешь в виду, но среди вас слишком много тех, кто действительно нуждается в помощи. Пожилые, больные, бедные, злые и обиженные. Они живут в ужасных условиях и не видят просвета. И ты заблуждаешься, думая, что они будут смеяться. Более вероятно, что они заплачут. Поверь — хороших людей больше. Так что, прежде чем собирать чемоданы и лететь в космос помогать Эрари — разберитесь со своими земными проблемами.
— Необычная точка зрения… Искать несчастных людей и делать их счастливыми. Ещё и злым помогать. Мда.
Лира повернулась ко мне и пристально посмотрела в глаза, словно изучая под микроскопом.
— Ты же понимаешь, что показушная благотворительность — это не помощь, а обслуживание собственного эго? Искренняя доброта всегда тихая и незаметная. А что касается злых — это самые несчастные люди. Счастливый человек не бывает злым. Если собака рычит и кусается, это не от того, что она «злая от природы». Её либо били, либо она голодная, либо защищает своих щенков.
— Да я не это имею в виду. Просто незаметная работа не мотивирует.
— А зачем тебе благодарность за доброе дело? Для тщеславия? Ты же сам себе делаешь приятно. Неужели этого мало?
— Как будто бы так. А как же монетки?
— Уверена, награда найдёт героя.
— Лира… ты такая оптимистка, — сказал я и не смог сдержать улыбки. — Ладно, предположим, люди станут делать добро друг для друга, в чём я пока сомневаюсь, как это поможет перенести сознание? Смогут ли люди стать такими, как Эрари, или нет? Снежинками там или ещё чем.
— Нервная система предков Эрари изначально была более гибкой. Перенос сознания в стабильную форму для них был практически неизбежен. Имея общий разум, они не нуждались ни в письменности, ни в интернете. Совместный поиск решений не представлял для них труда. В конце концов Эрари сообразили, как снять состояние поля и поместить его в живые кристаллы. Для них сложность заключалась лишь в создании нового удобного носителя. У вас проблема глубже — для начала надо как-то вынуть сознание из органической каши.
— А это реально?
— Да. Ты даже не заметил перехода.
— Когда?
— Когда побывал в своём детстве и у динозавров.
— Я думал, ты просто показываешь фильмы. Ты… отключала меня от мозга? А как же новые нейронные связи? Разве при возврате не возникает конфликта с системой?
— Соображаешь. Это был не полный перенос. Ты был в двух состояниях.
— Но… возможен и полный перенос сознания?
— Возможен. Есть, по крайней мере, два варианта. Один — через постепенную трансформацию, второй — через мгновенный перенос. Второй вариант вам вряд ли будет доступен, а первый вы, скорее всего, освоите в ближайшем будущем.
— И как его выполнить?
— В мозг внедряются искусственные нейроны. Сначала эти суррогаты наблюдают за работой живых клеток и учатся. Затем они постепенно забирают на себя все функции, и шаг за шагом мозг переходит в цифровую форму.
— И это не разрушит память?
— Нет. Ты же не чувствуешь, как клетки кожи обновляются? Здесь то же самое, но только внутри мозга. Постепенный перенос сознания можно сравнить с ремонтом моста, по которому едут машины. Балки меняются одна за другой, пока весь мост не становится новым. Движение не останавливается.
— И что в итоге?
— Мозг замещается синтетическим аналогом. Вся информация переносится на новый носитель. Сохраняется непрерывность «я». А дальше — дело техники: оцифрованный мозг вынимается из органики и помещается в искусственную оболочку.
— А второй вариант? В чём там сложность?
— Второй вариант предполагает наличие знаний и технологий для работы с конфигурациями полей. Отчасти это напоминает остановку времени. Вы к этому даже в теории не приблизились. Люди всё ещё разматывают ДНК, пытаясь из раскрученной катушки ниток получить информацию о том, как греет свитер. Говоря по-простому, второй вариант — это снятие конфигурации поля сразу со всего мозга.