Боярин Бобров: Ветеринар поневоле

Тележка врезалась террористу точно под колени.

Он охнул, взмахнул рукой, и пистолет, вырвавшись из хватки, стукнулся о ножку кресла и уехал под их ряд. Сам террорист, зацепившись ботинком за колесо, растянулся в проходе - в позе, начисто лишённой того угрожающего величия, с каким патрулировал этот проход минутой раньше.

Он посмотрел на упавшего без тени торжества - как на сантехника, который наконец устранил протечку, о которой предупреждали ещё три недели назад.

- Видите, - сказал он ровно, - вот вам и разгерметизация. Только не салона, а вашего плана. Тележка, кстати, была плохо закреплена - это тоже к вопросу о технике безопасности, но претензия уже не ко мне, а к экипажу.

Террорист сунул руку под кресло, но пальцы наткнулись не на оружие, а на сапог, прижавший пистолет к полу. Сапог тут же прижал и пальцы - куда крепче, чем позволяла тщедушная комплекция молодого ветеринара. Сила шла не из мышц: её он подливал из собственного запаса. Сердце тут же отозвалось коротким уколом - подливать можно, но платить придётся этим насосом.

- Не советую, - произнёс он тем же будничным тоном. - У вас и без пистолета хватает проблем. Соседи по проходу, полагаю, тоже не в восторге от вашей рабочей смены.

Двое пассажиров впереди, опомнившись, уже навалились на террориста сверху - с тем избытком энтузиазма, который просыпается у людей, когда им дают понять, что можно.

Он убрал ногу, задвинув пистолет поглубже под кресло. Подобрал с пола пуговицу, оторвавшуюся от рукава о подлокотник, - машинально, руками Матвея, приученными ничего не бросать, - сунул в карман куртки, откинулся на спинку и на секунду прикрыл глаза. Не от усталости: нужно было разложить по полочкам ворох чужих воспоминаний. Сельцо Бобровка, деревня Гусевка, договор с соседним родом, невыплаченная доля за прошлый сезон. Дела накопились ещё до того, как он успел в них вникнуть.

«Ну, хотя бы не скучно», - подумал он без особого энтузиазма.

В хвосте салона прорезался ещё один встревоженный голос. Там обнаружился второй сообщник - молодой, нервный, с коротким складным автоматом, пронесённым, видимо, в разобранном виде; держал он его так, будто оружие могло выстрелить само, стоит его тряхнуть. Третий, судя по обрывкам реплик, ломился из кухонного отсека в кабину пилотов и ответа не получал.

Он выпрямился в кресле. Тело слушалось увереннее: навыки, которыми оно никогда не пользовалось, ложились поверх привычных, как второй слой обоев поверх первого. Вставать он не спешил - за грудиной настойчиво покалывало. Не критично, но забеги по проходу отменялись.

Второй сообщник шагал вдоль рядов, покрикивая, чтобы пассажиры держали головы опущенными. У аварийного выхода он на секунду замешкался, проверяя дверь, - и рычаг блокировки, до того исправно стоявший в фиксаторе, вдруг подался вбок, будто от усталости металла. Дверь, разумеется, никуда не делась - на высоте автоматика держала её надёжно, - но рычаг с сухим щелчком врезал сообщнику точно по костяшкам пальцев, сжимавших автомат.

Тот взвыл, выронил оружие и схватился за руку, не заметив, как автомат съехал под кресла, где его уже придерживал чей-то предусмотрительно выставленный ботинок.

Рычаг давно требовал смазки - самолёт летал не первый год, - и подтолкнуть его в нужный момент оказалось даже проще, чем рассчитывалось. Ничего эффектного: рычаг просто подался чуть раньше срока, будто соскучился по работе.

Третьему не повезло иначе. Ремень откидного кресла бортпроводника, мирно свисавший вдоль стены, вдруг захлестнулся вокруг его лодыжки и сам собой затянулся двойным узлом ровно в тот момент, когда он шагнул к двери. Сообщник рухнул носом в открытый кухонный отсек, и содержимое ближайшего кофейника вылилось ему точно на голову - с той идеальной меткостью, какая бывает либо в дешёвых комедиях, либо когда кто-то очень аккуратно рассчитал угол падения.

Когда забаррикадировавшийся в кабине экипаж наконец решился приоткрыть дверь, все трое были уже надёжно зафиксированы - кто ремнями от сумок, кто просто весом соседей, не растерявших боевого запала.

Сам он так и не встал с кресла и держался скорее консультантом, чем участником: пара тихих слов о том, что брючный ремень держит не хуже верёвки, если вязать, как телёнка к ветеринарному осмотру, - и дальше дело шло без него.

По отдельности ни один эпизод не выглядел ничем, кроме случайности. Рычаг устал. Ремень зацепился. Кофе пролился не в то время не в том месте. Обычное стечение обстоятельств на плохо обслуженном борту. Системы никто бы не увидел - потому что её и не демонстрировалось: минимум усилий, максимум незаметности, ни единого следа.

Емельянова поднялась с пола, только когда всё кончилось. Отряхнула юбку, оглядела салон - троих скрученных террористов, разбросанные подносы, лужи кофе - и снова посмотрела на пассажира у окна. На того самого, чьё серое неподвижное лицо недавно разглядывала в упор и который через минуту как ни в чём не бывало заговорил с захватчиком о технике безопасности.

- Вам плохо? - спросила она, заметив его бледность - след не пережитого, а застарелого сердечного недомогания. - Мне показалось, вы… - Она не договорила и поправилась: - Вы, кажется, единственный, кто сохранял спокойствие. Повезло, что вы рядом оказались.

- Повезло, - согласился он, не поправляя формулировку.

Объяснять, что дело не в везении, а в шестистах годах опыта решения проблем подручными средствами, смысла не было - тем более устами двадцатитрёхлетнего ветеринара, летевшего домой в деревню. Легенда, доставшаяся вместе с телом, требовала соответствия: скромный специалист, оказавшийся в нужном месте. Ничего сверх этого.

Самолёт пошёл на снижение - плавно, ровно, будто последние двадцать минут в салоне ничего не происходило. За иллюминатором проступили огни: сначала редкие, потом целыми гроздьями, очерчивая контуры аэропорта, к которому борт заходил с опозданием, но без единой жертвы.

Глядя на них, он впервые за неопределённо долгий срок прислушался не к чужому телу и не к обстановке, а к себе самому. К тому, что происходило внутри, помимо неровного, но живого стука сердца.

Скуки не было.

Он отметил это со спокойным изумлением человека, нашедшего в давно не открывавшемся ящике вещь, о которой успел забыть. Шесть веков каждая делегация, каждая дуэль, каждый разговор с очередным обиженным божеством укладывались в одну предсказуемую колею. А здесь, в тесном кресле чужого слабого тела, посреди наспех устроенного захвата, решённого тележкой с напитками и уставшим рычагом, случилось то, чего не бывало так давно, что он почти забыл, как это называется.

Он подержал эту мысль ровно до того мгновения, когда колёса коснулись полосы.

Потому что следом пришла вторая, куда менее приятная и куда более настойчивая: доставшееся ему тело было не просто телом. Оно было частью рода - мелкого, боярского, обременённого арендой пастбища, невыплаченной долей за прошлый сезон и обязательствами перед соседями, о которых он теперь знал ровно столько же, сколько Матвей. То есть неприятно много.

Скука закончилась. А вот боярские долги рода Бобровых, судя по всему, только начинались.

Полоса встретила самолёт тем сибирским холодом, который местные упорно называли мягким, - промозглым, липким, забирающимся под одежду быстрее, чем успеваешь застегнуть куртку. Фонари вдоль полосы горели через один, а на одном столбе красовалась покосившаяся табличка «Ведутся работы» - из тех, что снимать никто не собирается. Со стороны аэровокзала доносился надсадный гул генераторов, будто вся электрическая жизнь Красноярского аэродрома держалась на честном слове и запасном топливе.

Матвей Бобров - вернее, тот, кто теперь носил это имя, - смотрел в иллюминатор, как смотрят на новый, ещё не изученный квартал, и прислушивался к телу. За грудиной тянуло глухой усталостью: сердце, и без того не рассчитанное на подвиги, требовало покоя куда настойчивее, чем час назад. Ещё один параметр под контроль: не только не спалиться, но и банально не свалиться, пока не закончится вся эта казённая процедура высадки.

Самолёт замер с протяжным механическим вздохом. Раньше, чем подали трап, раньше, чем стюардесса успела взять микрофон, снаружи послышался топот - быстрый, слаженный, тренированный. Ничего общего с неспешной поступью аэродромной охраны, какой её помнил Матвей, - память его была ясной, но чужой, как прочитанный дневник.

К трапу подошла группа в форме неопределённого казённого оттенка - не военная зелень и не полицейская синева, а нечто среднее, будто цвет подбирали так, чтобы он ни с чем не ассоциировался и внушал почтение всем одинаково. Эмблему на рукавах издалека было не разобрать, но по общей суете было ясно: эти прибыли не паспорта проверять.

- Отдельный Корпус Благочиния, - вполголоса сказала женщина из ряда впереди, вцепившись в сумку, как в последний якорь спокойствия. - По магическим делам. Значит, что-то серьёзное заподозрили.

Название память Матвея выдала сразу - вместе с деревенской привычкой втягивать голову при виде этой формы. Но оценивал он его впервые: неуклюжее, тяжеловесное, рождённое явно не одним, а несколькими поколениями канцелярских правок, каждая из которых добавляла солидности и ни одна не заботилась о благозвучии. Ровно тот сорт бюрократического творчества, который он помнил по Керну, - только там так называли храмовые уставы, а не ведомства.

Пассажиров выводили по одному и выстраивали в неровную очередь у трапа, невзирая на холод. В стороне плечистый надзорный в фуражке, явно привыкший больше стоять, чем говорить, выкатывал на треноге громоздкую конструкцию: медные трубки, сплетённые в подобие ёлки, круглый стрелочный циферблат сбоку и потёртая инвентарная бирка с датой последней поверки - судя по выцветшим цифрам, ещё при позапрошлом составе губернской администрации.

На большинство пассажиров прибор молчал. Изредка деликатно попискивал, когда мимо проносили что-то мелкое: обручальное кольцо с наговором на удачу в дороге, детский оберег на шнурке под воротником у мальчика лет семи. Надзорный бросал взгляд на стрелку, кивал сам себе и пропускал дальше - рутина, отработанная до автоматизма.

Матвей подошёл к треноге в свою очередь, держась как все уставшие после перелёта: плечи опущены, взгляд расфокусирован, никакой лишней собранности. Внутри же шла работа куда конкретнее: слой за слоем он придавливал собственный фон - избыток силы, что копился в нём сам собой ещё со времён Керна и который здесь, без храмов и делегаций, девать было решительно некуда.

Стрелка дрогнула.

Не резко, не тревожно - ровно на величину заводской погрешности, будто мимо пронесли не архимага-универсала шестисотлетней выдержки, а бытовой амулет низкого разряда из тех, что продают на рынке от сглаза и мелкой порчи скота.

Надзорный нахмурился, посмотрел на циферблат, потом на Матвея - долгим взглядом, каким смотрят не на человека, а на строчку инструкции, которая никак не сходится с реальностью, - и полез в нагрудный карман за блокнотом.

- Фамилия?

- Бобров, - ответил Матвей, как ответил бы на вопрос о погоде. - Матвей Иванович.

Надзорный черкнул пару слов, захлопнул блокнот и махнул в сторону аэровокзала: проходи, не задерживай. Матвей двинулся дальше, не выдав облегчения ни единым движением, хотя мысленно уже занёс эпизод в список дел, требующих внимания.

«Значит, гасить придётся тщательнее», - отметил он, проходя мимо оцепления к тускло освещённым дверям, за которыми его, судя по суете, ждало продолжение вечера - куда длиннее, чем хотелось бы уставшему организму двадцатитрёхлетнего ветеринара.

У самых дверей рука сама полезла в карман за телефоном - Матвеева рука, с той привычкой, с какой Матвей пять лет звонил домой по воскресеньям. Экран был разбит: видимо, тело приложилось о подлокотник, пока сидело пустым. Аппарат не включался. Он посмотрел на чёрное стекло и обнаружил в себе то, чего ещё утром в нём не было: в Бобровке женщина заворачивает пирог в полотенце и ждёт звонка. Память выдала это не как сведение, а как долг. «Позвонить, - внёс он в список. - С первого же телефона».

Аэровокзал встретил духотой того казённого сорта, что скапливается там, где отопление работает исправно, а вентиляция - как получится. Пахло сыростью, бумажной пылью и то ли машинным маслом от генераторов, то ли клеем от объявлений о розыске контрабандных амулетов, чьи выцветшие копии украшали стену у входа третий, если не четвёртый год подряд.

Основной поток пассажиров направили в общий зал - к столам с бланками, вежливо-усталым чиновникам и обещанию «недолгой формальности», в которую, судя по лицам, никто не верил. Матвея повели отдельно. Конвоир, невысокий надзорный с отработанно равнодушным лицом, указал направление коротким кивком и двинулся по узкому коридору, не оборачиваясь, будто не сомневался, что задержанный последует за ним.

- Вас - отдельно, - сказал он, не сбавляя шага. - Показания уточним.

- Мне бы домой позвонить, матери, - сказал Матвей. - Пока про самолёт по радио не передали.

- Телефон у дежурного. После показаний.

- А остальных чего не отдельно? - спросил Матвей с той обстоятельной, чуть медлительной интонацией, которую уже опробовал у трапа и счёл достаточно убедительной.

- Остальных потом, если понадобится, - бросил конвоир, явно не расположенный к разговорам. - А на вас стюардесса указала. И ещё двое пассажиров. Говорят, держались вы подозрительно ровно для человека, у которого самолёт захватили.

- Так у меня сердце слабое, - с той же неторопливостью пояснил Матвей. - Оно, когда сильно волнуешься, не бьётся быстрее, а вроде как замирает совсем. Врачи говорят - редкий случай, компенсаторный какой-то механизм. Я снаружи, может, и спокойный кажусь, а внутри там всё…

Конвоир не дослушал: остановился у неприметной двери в конце коридора, толкнул её без стука и кивнул внутрь.

Историю про компенсаторный механизм, судя по всему, предстояло досказывать уже не ему.