Боярин Бобров: Ветеринар поневоле
- -
- 100%
- +
Матвей кивнул с преувеличенным облегчением.
- Вот видите - не приближался. Значит, я точно ни при чём.
- Заметьте, - сухо продолжил Тетерев, не поднимая взгляда, - рычаг аварийного выхода, по данным осмотра, механически исправен. Заклинивание техническим состоянием двери не подтверждается.
Повисла пауза. Лампа мигнула - тонко, коротко, будто электрическая сеть отозвалась на напряжение в кабинете точнее любого прибора.
- Ну техника, она такая, - рассудительно сказал Матвей: в вопросе про механику деревенская обстоятельность, по его расчёту, должна была звучать особенно убедительно. - У нас доильный аппарат тоже исправным считали, а он раз в неделю сам собой заедал. Потом разобрали - пружинка одна слабая, никто и не заметил бы, пока не отказала. Может, и тут так: с виду исправно, а в нужный момент заело.
Тетерев смотрел на него дольше обычного, не мигая, - как на пазл, где детали подходят друг к другу чуть идеальнее, чем позволяет случайность.
- Продолжим. - Ещё одна страница. - Показания второго пилота. Покинув кабину, он обнаружил третьего нападавшего связанным ремнём откидного кресла, лицом в кофейной луже. Цитирую: «Ремень был закреплён с необычной для панической ситуации аккуратностью - двойной узел, исключающий возможность освобождения без посторонней помощи».
- Двойной узел, - повторил Матвей с почти детским удивлением. - Ну, кто-то из пассажиров постарался. Руки со страху иногда сами умеют то, чего в спокойном состоянии не смогли бы. У меня вон дед один раз со страху дверь сарая гвоздями заколотил - а до этого молотка в руках толком не держал, руки не тем концом росли.
- Вы утверждаете, что не помните, как это произошло? - В голосе Тетерева впервые прорезалось не просто настороженность, а раздражение: третья деревенская аналогия подряд, и сам факт, что на каждый эпизод находится готовая, начинал казаться ему самой большой странностью из всех.
- Не помню, - с прежней простотой подтвердил Матвей. - Говорю же, всё как в тумане было.
Тетерев отложил лист, взял сложенные на краю стола очки и медленно протёр стёкла рукавом - не чтобы лучше видеть, а чтобы выиграть несколько секунд. Матвей наблюдал за этим, как наблюдал бы редкий, но не опасный симптом у пациента: сам по себе не тревожный, но требующий присмотра.
- Странно получается, - произнёс наконец Тетерев, надевая очки. - По отдельности каждое ваше объяснение звучит житейски. Телега с горы укатилась, пружинка ослабла, руки со страху сами что-то умеют. А вместе выходит, что три никак не связанных инцидента случились настолько удачно и вовремя, что захват развалился сам собой за несколько минут. И человек, который есть в каждом рассказе - то первым заговорил, то сидел поблизости, - ничего не помнит и ни в чём не участвовал.
- Повезло, наверное, - пожал плечами Матвей. - Бывает же: один раз в жизни всё разом складывается.
Тетерев не ответил. Он смотрел в бумаги, будто искал в них не факты - факты были на месте, чистые и в отдельности объяснимые, - а то ощущение подвоха, которое пока не складывалось в улику, но уже отчётливо царапало на границе профессионального чутья.
Стопка показаний отлетела в сторону - резче, чем всё, что Тетерев делал за вечер. За окном густая чернота сменялась неопределённым серым - уже предрассветным, но ещё не решавшимся назвать себя утром. Лампа мигала почти непрерывно, и тени на стенах то вытягивались, то сжимались, будто кабинет нервничал вместе с хозяином.
- Хорошо, - сказал Тетерев, и хорошего в этом «хорошо» не было ничего: методичная тактика себя исчерпала. - Оставим показания. Поговорим по-другому.
Он подался вперёд, опершись локтями о стол, и заговорил быстро, рублеными фразами - чтобы сбить собеседника с неторопливого ритма.
- Возраст?
- Двадцать три.
- Профессия?
- Ветеринар.
- Сколько нападавших было на борту?
- Трое, кажется.
- Кто из них первым подошёл к вам?
- Тот, что с пистолетом.
- Что вы почувствовали в этот момент?
- Испугался, - сказал Матвей всё так же неторопливо, будто вопросы не сыпались, а тянулись, как патока.
Темп эффекта не дал: собеседник не сбился, не заторопился, не выдал ни одной лишней паузы. Тетерев попробовал ещё раз, почти скороговоркой:
- Где вы сидели? Кто сидел рядом? Что вы делали, когда раздался первый крик? Куда смотрели, когда упал первый нападавший?
Матвей выждал одно неспешное мгновение - ровно столько, сколько понадобилось бы уставшему парню, чтобы разобрать поток вопросов по порядку, - и ответил так же обстоятельно:
- У окна сидел, в предпоследнем ряду. Рядом никого, повезло, место свободное осталось. Крик услышал - сжался, за подлокотники вцепился. А куда смотрел - не помню уже, туман в глазах стоял.
На лбу Тетерева проступила испарина - сперва просто блеск в свете мигающей лампы, потом отчётливая влажная полоска над бровями. Он машинально стёр её тыльной стороной ладони.
- Вы понимаете, - голос его чуть дрогнул, - что за два часа вы дали мне три объяснения трём инцидентам, и все три сходятся слишком хорошо?
- Понимаю, - серьёзно кивнул Матвей. - Оно и мне самому странно. Прямо как сон дурной - то ли было, то ли привиделось.
Тетерев издал короткий смешок - сухой, без тени веселья, скорее нервный спазм - и тут же недовольно кашлянул, будто застыдился.
- Смешно вам? - спросил он резче, чем собирался.
- Мне не смешно, - честно ответил Матвей. - Мне спать хочется. Простите, если что не так сказал.
Извинение прозвучало так буднично, без малейшего страха или заискивания, что Тетерев на мгновение замер: он ждал одной реакции, а получил совсем другую. Он снова вытер лоб рукавом, уже не скрываясь, и заговорил тише, пытаясь вернуть разговору хотя бы видимость контроля:
- Вы летели на самолёте, который захватили вооружённые люди. Погиб один пассажир - не выдержало сердце от испуга, как установлено предварительно. Была реальная угроза жизни для всех на борту, включая вас. А вы сидите здесь третий час и отвечаете с таким видом, будто мы обсуждаем прогноз погоды.
Про погибшего Матвей отметил сразу. Погибших на борту не было; кандидат на эту роль был ровно один, и он сидел сейчас на жёсткой табуретке напротив. Поправлять следователя он не стал: поправка - это тоже показание.
Тетерев выдержал паузу, собираясь с силами для главного вопроса, и Матвей подумал, до чего же вымотан человек напротив - не физически, а той особой усталостью, что накапливается, когда профессиональная опора вдруг перестаёт держать.
- Как? - Ладонь Тетерева сама собой опустилась на стол - не в ярости, а в отчаянии человека, исчерпавшего все привычные инструменты. - Как можно быть настолько беспробудно спокойным после того, что произошло?
Удар вышел негромким, скорее символическим, но в тесном кабинете прозвучал неожиданно резко: задребезжала чернильница, качнулся лист на краю стола.
Матвей посмотрел на него так же ровно и чуть устало, как смотрел весь вечер, и ответил, не меняя тона:
- Так я и боялся. А сейчас-то чего? Всё же обошлось.
Повисла тишина - та плотная тишина, что наступает не от отсутствия звуков, а от невозможности подобрать следующее слово. Лампа мигнула ещё раз и, будто устав бороться с перепадами напряжения, на несколько секунд погасла совсем, оставив обоих в предрассветном полумраке из немытого окна.
Тетерев молчал долго. Он смотрел на юношу напротив так, будто впервые за вечер по-настоящему его разглядывал, - искал в простом, слегка растерянном лице хоть одну деталь, которая объяснила бы услышанную фразу, и не находил ничего.
- Свободны, - сказал он наконец глухо, без прежней канцелярской размеренности. - Распишитесь у секретаря на выходе - секретарь с половины седьмого, подождёте в коридоре. Понадобитесь - вызовем повесткой.
- Домой бы позвонить, - сказал Матвей. - Мать с вечера ждёт, а про самолёт, поди, уже по радио передали.
Тетерев, не поднимая головы, кивнул на аппарат у стены:
- Служебный. Для личных разговоров не положено. Междугородний - у дежурного, с восьми.
Матвей поднялся, слегка пошатнувшись - ночь не прошла для слабого сердца даром, - и направился к двери. У порога он обернулся - отчасти из вежливости, отчасти из того давно забытого любопытства, что давало о себе знать всё чаще с каждым часом новой жизни. Следователь сидел, глядя в закрытую папку, и головы не поднял. Матвей вышел. Скамья в коридоре оказалась такой же жёсткой, как табуретка, а до половины седьмого оставалось без малого полтора часа.
Тетерев просидел над закрытой папкой, пока за немытым окном окончательно не рассвело. Дело было формально закрыто. По его лицу было ясно: закрыто оно лишь на бумаге.
Глава 4
В половине седьмого задремавшего на скамье Матвея растолкал тот же конвоир - только теперь без прежней сосредоточенности, с расслабленным видом человека, у которого кончается ночная смена, а значит, формальности можно пропускать мимо ушей. Почти одновременно из кабинета вышел Тетерев: на ходу сунул конвоиру подписанный протокол, буркнул что-то вроде «в архив, копию секретарю» и, не оборачиваясь, скрылся за поворотом - домой или хотя бы в дежурку, отсыпаться. Конвоир глянул на верхний лист, убедился, что подпись на месте, и махнул рукой в сторону коридора, уходившего вглубь административного крыла.
- Сюда. К секретарю, распишетесь - и на выход.
В коридоре стоял тот утренний полумрак, что бывает в казённых зданиях с окнами на глухую стену: снаружи давно рассвело, а внутри об этом ещё не знают. Часть ламп не горела вовсе - перегорели или их не меняли из экономии, - остальные светили тускло и желтовато, будто устали не меньше персонала. По обе стороны тянулись одинаковые двери - одни с латунными табличками, другие совсем голые, - и для случайного посетителя коридор превращался в лотерею.
Тело напоминало о себе сильнее, чем хотелось бы признавать. Сердце за долгую ночь, похоже, выработало весь запас снисходительности, и каждый шаг отдавался за грудиной настойчивым покалыванием. Этот параметр требовал самого обыкновенного решения - тёплой постели и нескольких часов покоя. Но впереди ещё оставались последние формальности.
- Может, в уборную перед выходом, - сказал конвоир, останавливаясь у поворота и кивая в короткий тупичок. Прозвучало это не вопросом, а дежурной формулой, которую он, судя по интонации, повторял каждому отпущенному свидетелю. - Вон там, в конце. Секретарю я передам, что задержались. Идите, я тут постою.
Он прислонился плечом к стене - с той усталой снисходительностью, с какой конвоиры под конец смены видят в задержанном уже не угрозу, а последнюю формальность перед заслуженным отдыхом.
Матвей пошёл один - неторопливо, чуть покачиваясь, как шёл бы измотанный деревенский парень, которого лабиринт одинаковых дверей и сам по себе сбивает с толку. Шаги гулко отдавались в тишине раннего утра, когда даже бюрократическая машина ненадолго замирает между ночной сменой и дневной.
В конце коридора обнаружились две двери - совершенно одинаковые, без табличек, стоявшие так близко, что понять, какая из них ведёт в уборную, было решительно невозможно. Матвей замедлил шаг, изображая недоумение, которое, впрочем, довольно быстро перестало быть только изображением.
Потому что ещё за несколько шагов он ощутил то, чего среди гула генераторов, машинного масла и сырого сквозняка из плохо законопаченных рам быть не должно.
Едва уловимый привкус - не запах, а вибрация на самой границе восприятия, знакомая так давно, что узнавание пришло раньше мысли: так пахла Изнанка. Этот фон он помнил ещё по временам скитаний, по десяткам миров Мультивселенной, где Изнанка проступала то ближе, то дальше, но всегда узнаваемо. На Керне за шесть веков фон осел так глубоко, что Лих перестал его замечать, как человек перестаёт слышать тиканье собственных часов. И вот теперь, в конце сырого коридора провинциального имперского ведомства, он снова заявил о себе - тихо, но безошибочно.
Матвей остановился, глядя на обе двери с видом усталой жертвы бессонной ночи, а сам вслушивался, пытаясь определить источник точнее.
Тянуло из-под левой створки. Тонкой, почти невидимой нитью - не из вентиляции, не из-под правой двери, а именно оттуда.
«Прокол», - определил он так же буднично, как шесть веков подряд диагностировал аномалии на Керне. Небольшой: не разлом, а трещина, из тех, что случаются в местах с истончённой границей между мирами. В прежней жизни такое заслуживало разве что короткой пометки в журнале дежурного мага и устранялось одним ленивым взмахом руки, не отрываясь от чаепития.
Конвоир всё так же подпирал стену у поворота и следил за происходящим разве что в общих чертах.
Здравый смысл, доставшийся вместе с памятью Матвея, подсказывал простой путь: правая дверь, секретарь, подпись - и как можно скорее прочь из служебного крыла Благочиния, туда, где сердце наконец отдохнёт. Так поступил бы благоразумный молодой ветеринар, мечтающий о родной деревне и коровах.
Но было и другое - любопытство, которого он не испытывал шестьсот лет, пока однообразие Керна методично вытравливало из него способность удивляться. Теперь оно напомнило о себе с настойчивостью, которую не спишешь ни на усталость, ни на слабое сердце.
Да и прокол был, скорее всего, местного значения: персонал Благочиния, судя по запущенности здания, просто не успел его заметить и заклеить синей изолентой бюрократии, как любую другую коммунальную неполадку. Риск был в другом. Прокол в коридоре, по которому каждое утро ходят человек сорок, - не его забота ровно до той минуты, пока туда не шагнёт уборщица с ведром. Что за дверью - пустой карман или что-нибудь зубастое, - лучше было узнать ему, чем ей. До восьми, до междугороднего телефона, оставалось полтора часа: на короткий взгляд хватало с запасом.
Он шагнул к левой двери - вразвалку, будто так и не решил, какая из них нужная. Со стороны это выглядело именно так, как должно было: уставший человек перепутал похожие двери в незнакомом коридоре.
Ладонь легла на ручку - прохладную, металлическую, самую обыкновенную. Он выждал долю секунды по давней керновской привычке оценивать прокол перед тем, как в него шагнуть. Слабый, локальный, вход свежий, едва прорезавшийся, признаков нестабильности нет - граница сразу за порогом не обрушится.
Дверь поддалась легко и без скрипа - не петли были хороши, просто пространство за ней оказалось уступчивее, чем положено казённой двери. Вместо каморки с вёдрами и швабрами колыхалась рябь - плотная, мерцающая и настолько неправильная для человеческого глаза, что смотреть на неё было физически неприятно: цвета путались местами, тени ложились не в ту сторону, откуда падал свет.
За спиной раздался голос конвоира, разом стряхнувший сонную ленцу:
- Не та дверь!
Крик опоздал. Матвей уже стоял на пороге и успел разглядеть, что за рябью не пустота и не хаос, а нечто вполне оформленное, хоть и неразличимое пока в деталях: какой-то пейзаж, странно смещённый относительно привычной геометрии.
Он шагнул внутрь.
Не рванулся, не бросился очертя голову - сделал тот же неторопливый усталый шаг, каким шёл бы в уборную. Только унёс его этот шаг в мерцающее марево, тут же сомкнувшееся вокруг плотной невесомой пеленой.
Конвоир, рванувшийся следом, не успел на ладонь: дверь захлопнулась сама, беззвучно, ровно когда он потянулся к ручке. Захлопнулась - и перестала быть дверью. На её месте была обыкновенная стена, чуть облупленная, такая же, как соседние участки коридора, будто двери здесь отродясь не бывало.
Конвоир застыл. Провёл ладонью по холодной гладкой штукатурке, будто надеялся нащупать шов - хоть какое-то доказательство, что всё это игра утомлённого после смены зрения.
Ничего. Только стена.
Он огляделся - на соседнюю дверь, настоящую уборную, которая как ни в чём не бывало стояла на месте, - и, окончательно поняв, что на усталость это не спишешь, кинулся к переговорному рожку, вделанному в угол коридора ещё, судя по виду, при прошлой реконструкции.
- Дежурный! - рявкнул он в раструб, и голос, минуту назад сонный, зазвенел напряжением человека, вдруг осознавшего, что его смена, его пост и его недосмотр окажутся в первой строке завтрашнего рапорта. - Дежурный, пропажа! Свидетель по делу о захвате борта - в коридоре административного крыла, у меня на глазах, только что!
Раструб ответил не сразу: треск, сбивчивое переспрашивание и наконец голос дежурного, вмиг растерявший сонливость и требующий подробностей. Пустой коридор начал наполняться торопливыми шагами, хлопаньем дверей, отрывистыми командами, которые множились по мере того, как весть расползалась по этажам.
Тетерев, так и не дошедший до дежурки, обернулся на шум. По мере того как до него долетали обрывки докладов, невыспавшаяся усталость на его лице сменялась чем-то куда более острым и хорошо знакомым человеку его профессии - тем самым неоформленным зудом, который он унёс с собой из протокола, только что казавшегося безнадёжно закрытым.
Свидетель, которого он полночи не мог уличить ни в едином несоответствии, испарился из-под присмотра конвоира - из тупикового коридора, откуда, по всем правилам, деться было некуда.
***
Дверь за спиной захлопнулась с окончательностью дверей, которых больше нет, - и Матвей Бобров оказался в парке.
Не в каморке со швабрами, не в архивном закутке, а именно в парке: аллеи, скамейки, фонарные столбы и пересохший фонтан посередине. По периметру тянулся высокий глухой забор, а над ним не виднелось ничего - ни неба, ни города, ни соседних крыш. Только ровное безучастное ничто, на которое смотреть было так же скучно, как на побелку.
Он постоял, привыкая. Свет падал отовсюду сразу и ниоткуда конкретно; тени лежали не в ту сторону, а некоторые предметы обходились без теней вовсе, будто их упустили при составлении сметы. Кусты были подстрижены аккуратно и совершенно бессмысленно: там, где никто не ходит, - под линейку, а вдоль главной дорожки разрослись так, что приходилось протискиваться боком. Стояла полная, качественная тишина, без единой птицы. Воздух был прохладнее, чем полагалось в конце июня, - это он отметил первым, профессионально.
«Четвёртый разряд, - подумал он словами из академического конспекта Матвея: на третьем курсе для общего развития им читали «Изнаночную фауну и аномалии», и сдал её Матвей на тройку. - Карман старый, а вход свежий. Сутки, может двое».
Определялось это само собой - так опытный человек с порога понимает, давно ли в доме не топили. Фон у шва был жидкий, с рваными краями: проход только прорезался и ещё не решил, чем ему быть. А сам парк был старый - Изнанка лепила его давно, по ту сторону, и до коридора аэровокзала дотянулась только сейчас. Пахло - если это слово вообще годилось - незавершённостью.
Он оглянулся. Двери не было. Была садовая ограда, за ней кусты, за кустами всё тот же забор. Ни шва, ни намёка.
Правило подвижного выхода работало как положено: пока он внутри, вход закрыт наглухо, а откроется заново неизвестно где - в пределах двухсот метров от исходной точки, как значилось в том же конспекте, но в каком направлении, не знал никто, включая, похоже, саму Изнанку. Конвоир, который сейчас наверняка ощупывал облупленную штукатурку, не мог сделать ничего. Как и вся его контора. Как и Тетерев.
За ним никто не придёт. Не потому, что не захотят, - физически не смогут.
Матвей обдумал это со всех практических сторон и пришёл к простому выводу: свидетелей нет. Впервые с той минуты, как он открыл глаза в чужом теле, вокруг не было ни одной пары глаз, перед которой требовалось изображать растерянного деревенского недоросля со слабым сердцем.
Он снял маскировку.
Буднично, без всякой торжественности - как человек, добравшись наконец домой, стягивает жавший весь день ботинок. Слой за слоем отпустил давление, которым прижимал собственный фон ко дну. Ощущение было не триумфальным, а облегчённым - как разжать кулак после долгого рукопожатия с неприятным собеседником.
Фон разошёлся вокруг ровным спокойным полем.
Ближайший фонарный столб мигнул и загорелся вполнакала. Через две секунды - следующий, потом ещё один: никто их не включал, просто рядом появилось то, из чего можно брать. Матвей посмотрел на эту иллюминацию без всякого удовольствия.
- Ну да, - сказал он вслух, впервые за долгие часы своим собственным тоном. - Утечка. Как обычно.
Голос в тишине прозвучал непривычно: тело чужое, молодое, с другим тембром, и слышать в нём свои интонации было странно, как слышать себя в записи. Привыкнется.
Куда интереснее было, что за парк ему тут построили.
Он прошёл несколько шагов по главной аллее, разглядывая устройство. Прокол лепится из того, чего в точке разрыва накопилось больше всего. В иных местах, где ему доводилось бывать, это была магия, чьи-то страсти или пролитая кровь. Здесь - административная взвесь, копившаяся десятилетиями: отчёты о благоустройстве, планы озеленения, сметы на ремонт фонтана, акты приёмки работ, которых никто не выполнял.
Изнанка добросовестно вылепила парк по документам, а не по факту. Отсюда и стриженые кусты там, где никто не ходит: в плане озеленения именно этот участок значился приоритетным. Отсюда и фонтан - пересохший, но безупречно чистый: смету на очистку освоили, на подачу воды - нет. Отсюда и забор: в проекте он шёл первым пунктом и построен был первым, потому что периметр - это порядок, а остальное как получится.
- Знакомая школа, - сказал Матвей и присел на корточки у края дорожки посмотреть, как уложена плитка.
Плитка была уложена скверно. Не халтурно, а именно скверно - с той добросовестной кривизной, какая получается, когда работу выполняют строго по чертежу, а чертёж составлял человек, никогда не видевший ни этого места, ни плитки, ни, вероятно, земли под ней.
Он выпрямился - не сразу: сердце после бессонной ночи и трёх часов допроса отзывалось тянущей, ноющей нотой - и обвёл парк взглядом.
Спешить было некуда. Выход откроется, когда откроется. Снаружи ждали оцепление, протокол о пропаже свидетеля и нарастающий переполох в коридорах Благочиния, но всё это существовало где-то там, за отсутствующей дверью, и достать его не могло.
Тишину нарушил звук.
Из глубины парка, со стороны боковой аллеи, донёсся низкий, утробный, безусловно угрожающий рык.
Матвей прислушался - не к самому рыку, а к тому, как он сделан. Рык шёл на выдохе, с характерным подхрипом на середине, и тянулся дольше, чем требовалось для настоящей угрозы.
- Ага, - сказал он тоном, каким ставят предварительный диагноз ещё от калитки.
И пошёл смотреть.
Боковая аллея уводила влево, под разросшиеся кусты. Матвей не торопился: торопиться было незачем, а сердце всё отчётливее напоминало, что ночь выдалась длинная.
Источник рыка обнаружился шагах в двадцати. На пятачке между двумя скамейками сидело нечто, похожее на медведя, которого протащили через ежевичник, а потом три года не мыли: крупная косматая туша в свалявшихся колтунах, с мордой, почти неразличимой в шерсти. При виде Матвея туша поднялась на все четыре лапы, набрала воздуху и выдала тот самый рык - с подхрипом ровно на середине.
Мохноед. Название всплыло из того же конспекта, а самого зверя Лих опознал сразу - за годы странствий видывал и не такое. Но интересовало его сейчас другое.
- Ты не рычи, - сказал он, не сбавляя шага и подходя вплотную. - Ты повернись.
Мохноед, никогда прежде не встречавший существа, которое на рык подходит ближе, растерянно умолк и, повинуясь непонятно чему, действительно повернулся боком.
Матвей запустил пальцы в шерсть у загривка и нащупал то, что предполагал: сплошную свалявшуюся корку, стянувшую кожу так, что зверь физически не мог ни нормально лечь, ни повернуть голову.
- Так я и думал. Ты не злишься, тебе просто неудобно.
Он взялся за колтун обеими руками и начал разбирать - методично, снизу вверх, как разбирают закисший узел на верёвке. Мохноед издал горловой звук, в котором угрозы не осталось вовсе, и подставил бок.
- Расчёсывать надо, - сообщил Матвей ему в шерсть. - Раз в неделю хотя бы. Тут у вас кто за это отвечает? Никто? Ну разумеется.
Работа заняла минут пять. Магию он не применял - не из осторожности, а потому что колтуны разбирают руками. К концу Мохноед лежал на боку в позе полного нравственного разложения и делал вид, что рычать не умеет вообще.
- Свободен, - сказал Матвей, вытирая ладони о штаны. - И не пугай больше никого, тебе не идёт.
Дальше по аллее обнаружилась Плакса-Сирота - тонкий полупрозрачный силуэт ребёнка на скамейке, заливающийся непрерывными обильными слезами. По задумке это должно было леденить кровь. Матвей присел на корточки вровень с её лицом - так садятся перед ребёнком, даже зная, что перед тобой не ребёнок, - и осмотрел её тем хозяйским взглядом, каким за шесть веков осматривал всё больное, от захворавшего полубога до соседской козы.